В центре паутины

Утром или, скорее, днем я открыла глаза. В них словно насыпали песка, голова была тяжелой, хотелось пить. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить — вчерашний вечер не оказался дурным сном, подкинутым моей воспаленной фантазией. К сожалению, он и правда был. Я лежала на спине и смотрела на белый потолок. Стоило затихнуть одной мысли, как из глубины поднималась следующая. Все произошедшее не складывалось в цельную картину. Скорее, напоминало осколки зеркала, разбросанные по полу — каждый отражал что-то свое, и ни один не давал целого изображения. Наконец, оторвав взгляд от потолка, я встала и собиралась пойти готовить завтрак, но вдруг споткнулась о пальто, брошенное мною ночью прямо на пол. Я подняла его и повесила в коридоре, выудила из кармана отключенный телефон. До того как начинать новый день, хотелось хотя бы попытаться разобраться с прошедшим. Пройдя на кухню и налив стакан воды, включила гаджет. Сразу повалили уведомления о пропущенных звонках. Последний из них был в 3 ночи. “Пытались всю ночь до меня дозвониться? Что ж, я польщена.” Нажав на этот номер, успела услышать лишь пару гудков, прежде чем абонент поднял трубку. Я услышала голос редактора. —Лэйн, прежде всего прими наши извинения за сложившуюся ситуацию... Мы понимаем, что формат обсуждения был... некорректным. Ты как? Когда ты ушла, вернее, нам сказали — покинула здание через задний выход, мы пытались тебе дозвониться. Я проигнорировала ее беспокойство обо мне. —Некорректным? Мне задали вопрос, на который у меня не было ответа. —Дело в том, что часть тиража действительно была выкуплена централизованно. Мы сами узнали об этом за несколько дней до презентации. —Централизованно кем? —Лицом, пожелавшим остаться неназванным. Формально покупка осуществлялась через фонд. —Что это за фонд? Кто им управляет? — Нам предоставили документы о создании частной инициативы, направленной на поддержку молодых авторов. В частности — тебя. У меня не было слов, чтобы прокомментировать сказанное, поэтому я молчала в трубку и ждала, что еще скажет редактор. — Нам объяснили это как жест меценатства. Человек, заинтересованный в твоем творчестве, решил обеспечить книге, скажем, устойчивый старт. Я пыталась унять раздражение, вызванное ее словами, но все равно злость пропитала мою следующую фразу. — Устойчивый старт — это когда её читают, а не складируют на чьих-то полках. — Часть экземпляров уже распределена. Планируется передача в университетские библиотеки, культурные центры… Возможно, за рубеж. — Возможно? — Информация поступает постепенно. Финансирование было переведено через посредников. Всё юридически корректно. Мой взгляд вдруг упал на папку, небрежно раскинувшуюся на столе, что я так и не открыла... “Может ли быть?..” Догадка возникла резко, но тут же показалась приятнутой. Словно я старалась выдать желаемое за действительное, насильно связывала события между собой, пытаясь выстроить причинно-следственную цепочку. Слишком многое происходило одновременно, и мозг отчаянно искал общий знаменатель. Я точно была уверена, что профессор Донован не имеет никакого отношения к этой ситуации: слишком разный масштаб, слишком полярные сферы... Вчера днем после того, как все-таки дописала свою речь, я решила узнать об этой женщине больше. Не зря ее имя с самого начала казалось знакомым. Она училась когда-то в Бристоли на факультете биологических наук. Специализация — молекулярная генетика. В университетских архивах до сих пор хранились упоминания о ее ранних публикациях. Они были резкими и амбициозными, а другие писали о ней как о спорной, но перспективной исследовательнице. Закончив университет, Донован провела несколько лет на стажировках за границей, работала в нескольких частных лабораториях. А затем резкий скачок —возглавила Оксфордский исследовательский центр. Судя по сухим новостным сводкам, женщина обладала не только научным складом ума, но и редкой пробивной силой: умела находить финансирование, выстраивала связи, добивалась автономии. “Целеустремленность, граничащая с одержимостью...”       Я отвернулась от папки и продолжила разъяснительную беседу. — И вы не сочли нужным поставить меня в известность? — Мы не ожидали, что это станет публичным вопросом. Обычно подобные договорённости не афишируются. — Кто стоит за фондом? — Нам представились лишь юридическим названием. Конечный бенефициар не раскрыт. Этот разговор не имел практически никакой пользы, не было известно кто этим всем управляет. Мне выдали аккуратный набор формулировок, но ни одного имени, ни одной конкретной точки, за которую можно уцепиться. С таким же успехом я могла говорить с автоответчиком, тот хотя бы не делал вид, что сочувствует мне. Телефон лег на стол с тихим стуком. “Думай, думай, думай. Чем это может оказаться? Скандальной раскруткой? Чьей-то попыткой манипуляции?..” В пару шагов я оказалась у стола и уже через мгновение открыла папку. Страница 1 — мое имя, дата рождения, фотография. Страница 2 — биография. С деталями, которые я нигде не                   афишировала. Страница 3 — психологическая характеристика. Догадка о том, что я сейчас держу в руках пришла в голову сразу же, как увидела первый лист. Но так не хотелось, чтобы это оказалась правдой... поэтому читала дальше. — Склонность к изоляции. Высокая когнитивная устойчивость. Низкий уровень эмпатической вовлеченности. Способность к аналитическому мышлению в условиях стресса. Предпочитает автономный формат взаимодействия. Эмоциональные реакции контролируемы, преимущественно подавлены. Склонна к дистанцированию в межличностных контактах. Социальные связи носят функциональный характер. “Не может быть...” Страница 4 — информация о родителях. Их имена, должности, места работы, проекты, которые они вели. Страница 5 — выдержки из моих статей, фрагменты неопубликованных текстов. Страница 6 — скриншоты старых электронных писем... В конце стояла печать Оксфордского исследовательского центра. Смотря куда-то в пустоту, я медленно опустила досье на стол. — Зачем? Первый и самый очевидный вопрос, который не имел ответа. “Зачем кому-то понадобилось собирать на меня досье?” Я сжала руки в кулаки. “Как долго? С какого момента за мной наблюдали? С выхода первой статьи? С начала учебы в университете? Еще раньше? Мог ли центр выступить фондом, а Донован скрытым бенефициаром?” Дыхание стало поверхностым, воздуха будто внезапно стало меньше, я делала нервные вдохи и выдохи. Глаза разбегались, сердце билось где-то в горле. Резко подошла к окну, словно надеялась кого-то там увидеть. Естественно, улица была пуста. Все же задернув штору, села на кровать и посмотрела на руки — они подрагивали. Я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Когда открыла их, испытала нечто странное. Страх не исчез, но он превратился в... “...Любопытство?” Казалось, безмерная дыра внутри вдруг начала заполняться крохотными частицами смысла. Тревога уступила другому ощущению — острому, почти болезненному интересу. Они изучали меня, анализировали, просчитывали. Значит, разглядели нечто большее, чем я была на самом деле? В отражении я всегда видела пустую оболочку, но они посчитали меня чем-то... стоящим? Полезным? Нужным? Мы все хотим быть замеченными. Даже те, кто утверждает обратное. Люди говорят им плевать на чужое мнение, однако все мы смотрим на себя чужими глазами: примериваемся, гадаем, оцениваем. Исключением не была и я. Сейчас, когда узнала о том, что кто-то тратил время, ресурсы, дабы меня изучить, внутри колыхнулось нечто темное. То, что церковники называют гордыней, а психологи — нарциссической травмой. Жажда быть особенным. Жажда значить хоть что-то в этом равнодушном мире. “Но почему именно я? И что я для них могу сделать?” Узнать ответ можно было только одним способом. Взяв со стола телефон, набрала номер, указанный в конце досье и стала слушать гудки. На другом конце приняли мой звонок. — Я согласна.

***

Наступила суббота. Ровно в 19:00 я вышла из дома, во дворе уже стоял черный минивэн. Что-то при его виде заставило меня напрячься. Вряд ли мне могла угрожать опасность, меня везли в исследовательский центр, к профессору. Не в лес, не в подвал, не в неизвестность. Однако я не доверяла им. Эти люди собирали на меня информацию, даже, если и преподнесли это, как благие намерения. В любом случае, они знают обо даже больше, чем показали. Открыв дверь, я скользнула внутрь и села на холодное кожаное сиденье, машина тронулась. Бристоль постепенно растворялся в вечернем свете. Дома становились ниже, улицы реже, потом их сменила трасса и темные полосы полей. Я смотрела в окно, наблюдая, как отражение лица наслаивается на пейзаж. “Такое ощущение, будто я уже существую в двух версиях: одна не поехала на эту сомнительную встречу и осталась в городе, другая же сидит здесь в машине.” Прошло около полутора часов прежде чем я увидела табличку, указывающую на то, что мы въезжаем в Оксфорд. Минивэн не свернул к университетским корпусам — мы поехали дальше, выехали с основной дороги на аллею, обсаженную с двух сторон массивными деревьями. Через метров триста лес расступился, и машина замедлилась перед высоким ограждением. Я смогла разглядеть металлический забор, камеры по углам и шлагбаум. Водитель предъявил пропуск, и мы въехали на территорию центра. На город уже опустились сумерки. “Как-то все слишком организованно и аккуратно...” Стоило мне выйти из автомобиля и я сразу увидела его. Главное здание комплекса было практически без окон и уходило монолитом ввысь на несколько десятков метров. Сама территория учреждения оказалась широкой и слишком пустой. Я успокаивала себя тем, что для вечера субботы это обычная обстановка, и все же по телу пробежали мурашки. Куда бы я не смотрела — ландшафт был геометрически выверен: аккуратно подстриженные кусты, идеально ровные дорожки, минималистичные фонари. Я ощутила порядок... и контроль. Водитель кивнул в сторону стеклянных дверей. — Профессор ожидает. Я кивнула и пошла за ним ко входу. Где-то на задворках сознания, где еще теплился инстинкт самосохранения, билась паническая мысль: хотелось бежать отсюда. Любопытство, которое еще пару дней назад казалось почти невинным, теперь ощущалось иначе. Я собственными руками открыла дверь туда, куда разумнее было бы даже не смотреть. Это происходило не впервые. Интерес, предвкушение от чего-то ранее неизведанного появлялся словно электрический разряд. Он не давал покоя, подталкивал ближе, заставлял идти дальше, чем следовало. В такие моменты осторожность и безопасность становились второстепенными. Но потом, получив то, чего так упорно добивалась, сразу начинала жалеть о содеянном. Азарт испарялся, и я говорила себе: «Больше никогда». Проходило время, неизбежность того, что все повторится, а потом вновь будут сожаления, была также неизбежно циклична, как рассвет и закат, как прилив и отлив. Сейчас происходило точно так же. Часть меня понимала — все вокруг выходит за рамки обычного приглашения. Но было поздно. И все же, некоторые двери лучше оставлять закрытыми. Но я сделала свой выбор, и ноги словно против воли передвигались, приближая вход. Двери открылись автоматически, пропуская меня внутрь. Тут интерьер оказался еще более стерильным: холодный белый свет, темный глянцевый пол, отражающий силуэты, бетонные светлые стены. В середине помещения стола стойка рецепции из темно-коричневого дерева. Сидящая за ней девушка, не задавая вопросов, едва заметно кивнула и криво улыбнулась при виде меня. Очевидно, она была предупреждена о том, кто я и зачем приехала. Мы с водителем прошли через турникет, его карта беззвучно открыла доступ. Следуя по коридорам, что тянулись длинными прямыми линиями, я оглядывалась по сторонам. За стеклянными проходами в лаборатории виднелись погасшие мониторы компьютеров, больничное оборудование, закрытие контейнеры. С каждым шагом тревога возвращалась, она ощущалась настойчивым фоном, словно тонкий писк в ушах, который невозможно игнорировать. Поднявшись на лифте на третий этаж, мы минули еще несколько метров, прежде чем водитель остановился перед массивной дверью. Я подняла голову, взгляд сразу выцепил табличку на ней:                   Профессор Донован                  Директор исследовательского                               центра — Вас ждут. Мужчина поспешил удалиться, а я так и продолжала стоять, не решаясь войти. Сверлила взглядом дверь, как будто старалась проделать в той дыру, и увидеть происходящее в кабинете. Казалось, прошло не больше минуты, однако для меня она тянулась бесконечно долго. Дверь открылась почти бесшумно, я остановилась на пороге, невольно задержав дыхание и удивленно осматривая помещение. Основной свет был погашен, кабинет освещали лишь два источника — небольшая лампа нас столе и узкий настенный светильник, излучающий теплый свет. В полумраке я видела отдельно стоящие предметы: поверхность журнального столика, стул, спинка кресла, большой, деревянный, полированный стол. За ним сидела женщина. Опустив голову, она что-то пролистывала в планшете, лежащем перед ней. Холодный свет экрана падал на ее лицо, создавая странную игру теней. Скулы казались резче, взгляд глубже, а темные тени под глазами делали выражение лица почти хищным. Светлые волосы профессора спадали на плечи идеально ровными прядями. На ней была серая атласная рубашка, выглаженная ткань едва заметно переливалась в приглушенном свете, делая силуэт почти серебристым. В кабинете пахло мелиссой, аромат был легким, но отчетливым. Свежим, почти травяным. Он неожиданно контрастировал с холодной стерильностью коридоров, однако отчего-то на нервы действовал сильнее, чем запахи антисептика. Женщина заговорила, не отрывая взгляда от планшета: — Садись. Я не кусаюсь. Голос прозвучал спокойно, но с долей иронии. Я прошла к стулу напротив стола и, отодвинув его дальше, чем было необходимо, села. Мой взгляд невольно скользнул за ее спину. Вся задняя стена кабинета оказалась панорамным окном. Огромное стекло тянулось от пола почти до потолка и выходило прямо на парковку исследовательского центра. С высоты этого кабинета было видно всё. Въездные ворота, поворот дороги, место, где машины останавливались перед зданием. Я на секунду задержала взгляд на парковке. Поджав губы, подумала: “Значит, мое появление здесь заметили задолго до того, как я вошла в кабинет.” Профессор пролистнула еще несколько страниц, словно заканчивая начатое, и только тогда слегка откинулась в кресле. Внимательно смотря на меня, Донован начала: — Рада, что ты приехала. “А разве у меня был выбор?” Вместо мыслей, что были в голове, я ответила: — У меня возникло несколько вопросов... — Разумеется. Для этого мы и встретились, Лэйн. Женщина сделала акцент на моем имени. Чего именно она хотела этим добиться было неясно, однако мне стало еще более некомфортно, чем все время до этого. — Зачем вы приказали собирать на меня досье? На секунду в ее глазах промелькнуло удовлетворение. Она словно ждала именно этого вопроса. — Иногда, прежде чем предложить человеку сотрудничество, полезно понять, с кем имеешь дело. — Сотрудничество? — Именно. Она продолжила: — Когда человек представляет интерес, его приходиться рассматривать особо внимательно. Я скрестила руки, тоже слегка откидываясь на спинку стула. — Вы называете это внимательностью? — А ты слежкой? Сталкерством? Нарушением личных границ и конфиденциальности? Формулировки — дело вкуса. Женщина усмехнулась и повела плечами. Я задала вопрос, мучивший меня больше остальных: — Для чего вам это все? — Хочу предложить тебе... работу. Не подумай, ничего сложного. В моем центре давно не хватает толкового писаки. Того, кто не будет переворачивать в свою пользу действительность перед СМИ. Они, знаешь ли, спят и видят сны, как бы меня в чем уличить. Я искренне удивилась словам профессора. Недоверчиво пересросила: — То есть, вам нужен штатный работник, который... Не успела я договорить, как она меня перебила: — По версии «для всех» — да. Я чуть не рассмеялась ей в лицо.        “О, ну конечно. Теперь ясно для чего нужны были все эти запугивания и недомолвки. Что ж, удивите меня, профессор.” — На деле же... мне нужен помощник. — Звучит расплывчато. Что именно помощник должен делать? Женщина закатила глаза и начала стучать пальцами по столу. — Скажем так, Лэйн. Время от времени наука требует... нестандартных решений. Иногда информация принадлежит не тем людям... Часто нужные данные невозможно получить гуманными способами... Мне продолжать? “Она хочет, чтобы я делала за нее всю грязную работу.” — Не нужно, я поняла. Но с чего вы взяли, что я подхожу для этого? — Захотела послушать комплименты? Ну, хорошо. Твой уровень эмпатии не мешает действовать, когда другим становиться неудобно. В моменте, где большинство людей начинают паниковать, ты продолжаешь анализировать. Не поддаешься эмоциональному заражению. Умеешь выходить из ситуации, если она перестает быть продуктивной... Люди с подобным когнитивным профилем редко встречаются. И еще реже соглашаются на сотрудничество. Но у тебя есть... мотивация. “Как удобно назвать архивные данные обо мне мотивацией.” — Не считай меня монстром. Понимаю — нужно время подумать. К тому же, ты еще не закончила университет. Зато как удобно, еще до окончания уже иметь место, где тебя ждут. Стало ясно, что разговор окончен. Донован вновь отвлеклась на документы, словно меня здесь больше не существовало. Я встала со стула и пошла на выход. Стоило ладони только коснуться холодного металла дверной ручки, как профессор вспомнила что-то еще... — Да, кстати. Надеюсь ты оценила мой подарок в честь нашей будущей совместной работы. Весь этот ад с выкупом тиража... Еле успела с этими всеми бумажками, что издательство подсовывало на подпись! Мои руки безвольно опустились. Я медленно обернулась, все еще держась за дверную ручку, будто она могла удержать меня в равновесии. Женщина даже не смотрела на меня, продолжая разбираться в бумагах, точно это был совершенно будничный разговор. — Так это были вы... Слова прозвучали тише, чем хотела. Когда складываешь факты, предполагаешь, подозреваешь — это одно. Допущение остается чем-то зыбким и теоретическим. Но, когда человек спокойно произносит это вслух, безразлично подтверждает догадку так же, как сообщил бы время — другое. Все вдруг становится слишком реальным. Уголок губ Донован едва заметно дернулся, она на секунду подняла на меня глаза и выгнула бровь: — Ну а кто еще? И снова опустила взгляд на бумаги. — Можешь идти. Дорога от ее кабинета до стеклянных дверей выхода, прошла как в тумане. Помнила только, как при выходе столкнулась с девушкой в медицинском халате, собирающейся войти к профессору. Я даже не заметила в какой момент ко мне присоединился водитель. У лифта, уже на первом этаже или с самого начала, как только я покинула стены, пропахшие мелиссой? Мы вышли на улицу, в лицо сразу ударил холодный ветер. Прежде чем снова засесть в машину на полтора часа дороги, хотелось задержаться на воздухе подольше. Мысль о том, что Донован могла прямо сейчас наблюдать за мной, глядя в панорамное окно своего кабинета, заставила меня резко двинуться вперед. “Сейчас главное — добраться до дома. Что мне делать со всей этой информацией подумаю там.” Одно я осознавала уже сейчас: теперь вряд ли где-то смогу чувствовать себя в безопасности и без ощущения, что за мной следят. Наконец машина свернула на знакомую улицу Бристоля и вскоре остановилась у моего подъезда, я быстро вышла из нее. Три лестничных пролета, дверь, ключ в замке и уже через несколько секунд я находилась в прихожей, стягивая куртку. Дальше просто стояла посреди комнаты в каком-то анабиозе. И только размышления продолжали кружиться где-то на периферии сознания, как стая птиц, которые никак не могут решить, куда лететь. Не получалось придать им последовательности, которая позволила построить цельную картину, отражающую мое состояние, не упустив важные детали. Медленно пройдя к окну, открыла его — прохладный воздух сразу проник в комнату. Подоконник был достаточно широким, и я привычно забралась на него с ногами, опираясь плечом о стену. С моего второго этажа открывался вид на тихую улицу и кусок ночного неба, зажатый между крышами соседних домов. Я посмотрела вверх. Звёзды этой ночью были особенно чёткими — холодные, неподвижные точки света, рассыпанные по тёмному пространству. Некоторые казались совсем бледными, почти растворялись в темноте, другие светили ярче, мерцая слабым, тревожным светом. В них было что-то странно успокаивающее. Они выглядели так же, как и всегда. Как тысячу лет назад, как вчера и как будут выглядеть завтра. Лёгкий ночной ветерок касался кожи, и приятная прохлада постепенно остужала тяжёлую, перегретую голову. Я глубоко вдохнула, и всё-таки мысли начали выстраиваться в цепочку. “Донован даже не пыталась завуалировать, что ей нужен человек, кто будет делать за неё то, чего сама она не может или не хочет делать открыто. И почему-то она решила, что я правда подхожу...” Я провела пальцами по холодной раме окна и вспомнила, как она отозвалась обо мне. “... Если бы кто-то описал меня такими словами несколько лет назад, я бы, наверное, оскорбилась. Но теперь то, что отличает меня от других не дефект, а наоборот — преимущество, если верить ее словам. Но даже если профессор права — это не значит, что я соглашусь.” Я снова посмотрела на небо. “Самое странное во всей ситуации было не предложение, а то, что она меня отпустила. Человек вроде Донован не делает ход, не просчитав следующий. И уж точно не раскрывает карты тому, кто может просто развернуться и уйти. Значит, она уверена, что я не только вернусь, но и соглашусь играть по ее правилам... Скорее всего, у нее есть то, что вынудить меня подчиниться.” Эта мысль неприятно кольнула где-то под рёбрами. Внизу по улице медленно проехала машина, фары на секунду скользнули по фасадам домов и исчезли за поворотом. Снова стало тихо. Я подтянула колени ближе и обняла их руками. Появилось ощущение, как будто раньше я стояла на ровной, понятной поверхности — пусть и не самой устойчивой, а сегодня вдруг обнаружила, что под ней есть ещё один слой. Темнее, глубже и, вероятно, гораздо опаснее. И Донован только что приоткрыла туда дверь. Вопрос был в том, есть ли у меня выбор туда не входить? Я снова посмотрела на звёзды. Они оставались такими же холодными и равнодушными, как и прежде. И почему-то именно это немного успокаивало.

***

Прошло полгода. Прохладный и дождливый февраль сменился такими же серыми, но уже душными августовскими днями. Я окончила университет, четыре года просто истекли, как срок годности. Не придя на торжество, просто забрала диплом из деканата. Кроме Одри, меня никто не поздравил. С ней мы виделись несколько раз за это время. Хотя, конечно, звонила она чаще, чем я отвечала, но в моменты, когда нам все же удавалось встретиться, я чувствовала себя практически нормально. У меня получалось хотя бы на время забыть о своих проблемах. Девушка, несмотря на то, что я стала еще более отчужденной, не задавала лишних вопросов и просто была рядом. Я была благодарна за это. С родителями мы продолжали делать вид, что друг для друга нас не существует. С издательством разорвала контракт в мае. Пришла, забрала нужные документы, подписала несколько бумаг. Редактор говорила что-то про «неразумные решения» и «упущенные возможности», но, казалось, не сделаю это, и, если наша встреча с Донован повториться, она не упустить лишний раз напомнить, кто обеспечил мне успешную карьеру. Денег от книги стало не хватать в середине лета. Я отдала около трех тысяч фунтов, сделав себе визу выпускника. Два года — ровно столько мне было разрешено оставаться в Великобритании после окончания университета. Не знала, что делать дальше, но точно была уверена: возвращаться в Штаты не намерена. Грубо говоря, эта пара лет не давала мне ничего. Просто была отсрочкой и временем подумать.        У меня были наработки для новой книги, сюжет, герои, даже несколько готовых глав, но я постоянно натыкалась на отказы. Фразы «Мы вам перезвоним», «Вакансия уже не актуальна» и «Ваш профиль нам не очень подходит» я слышала чуть ли не каждый день. Поначалу обуславливала это кризисом отрасли, слишком большим количеством людей, желающих получить эту работу, просто невезением. Отказы сыпались слишком синхронно, формулировки звучали слишком одинаково, и я стала думать в другом направлении: может ли быть такое, что кто-то намеренно поместил меня в лабиринт? Лабиринт, в котором переставляли стены каждый раз, когда мне казалось, что нашла выход. Я не знала связана ли с этим Донован. Точнее, не знала наверняка, но подозревала. За эти полгода у меня появилась странная привычка, я ловила себя на том, что все время невольно сканирую пространство вокруг: людей рядом, отражения в окнах, чужие взгляды. Или же, называя вещи своими именами, у меня началась паранойя. Словно коррозия, она медленно разрушала мой мозг. Думая, что приспешники Донован продолжают следить за мной, я то слишком резко оборачивалась, то запоминала лица людей, которых слишком часто видела у своего дома. Однажды хотела записаться на курсы самообороны, но посчитала это уже слишком. В этой стране даже перцовые баллончики приравнивались к оружию и запрещены к обороне, поэтому в критичной ситуации мне оставалось полагаться только на природную ловкость, которой я, как думала до недавнего времени, вполне себе обладала. Возвращаясь вечером после очередного отказа домой, я завернула на свою улицу. Сначала показалось, что двор пуст, но потом заметила черную машину. Я не помнила, видела ли ее здесь раньше. Она стояла чуть в стороне от подъезда, жители моего дома обычно так не ставили свои автомобили... Возле нее, опираясь на дверцу, стоял мужчина и курил, глядя куда-то в сторону дороги. У него была обычная поза, спокойные движения, но я почувствовала, как внутри медленно поднимается знакомое чувство. "Тебе кажется." Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, но я заставила себя идти дальше. Двор общий, машины тоже ставили разные. До подъезда оставалось несколько шагов. Вдруг рядом тихо хлопнула дверь автомобиля, я инстинктивно обернулась. Мужчина, до этого стоявший с сигаретой, медленно шел прямо ко мне. На уровне рефлекса всплыла мысль, которая успокаивала меня в последние месяцы. “Если что-то случится — просто беги.” Я всегда считала себя достаточно быстрой, в университете легко обгоняла половину группы на пробежках, а в школе вообще постоянно выигрывала какие-то глупые спортивные соревнования. Ничего выдающегося, но достаточно, чтобы быть уверенной: в крайней ситуации смогу вывернуться. Расстояние до подъезда четыре, максимум пять шагов. “Если рвануть сейчас…” Я уже почти сделала движение назад, И только тогда заметила второго мужчину. Он стоял чуть дальше, у задней двери машины и смотрел на меня, будто зная о чем думаю . Я незаметно оглядела пространство вокруг, почти машинально просчитывая варианты. До угла дома — метров двадцать, до дороги чуть больше. Теоретически можно было ринуться туда, но тогда пришлось бы пробегать прямо мимо машины. “Когда начну бежать к подъезду, один окажется у двери раньше. Если бежать в обратную сторону, то второй перехватит меня ещё до выхода со двора...” Ловкость внезапно перестала казаться надёжным планом. Я остановилась. Мужчина негромко спросил: — Лэйн? Мы от профессора Донован. “Я уже догадалась.” Молча кивнула и выжидающе посмотрела на него. Мужчина продолжил: — Она просила передать: время раздумий закончилось. Пожалуйста, сядьте в машину. Его голос был вежливым, но ладонь, которая легла на мой локоть, не оставляла сомнений — это не просьба. Я попыталась выдернуть руку, но мужчина сжал меня сильнее. Не больно, но достаточно, чтобы стало ясно, если снова попытаюсь вырваться, разговор закончиться. Он тихо сказал: — Не усложняйте. Нам сказали привезти вас. Желательно спокойно. “Я могла бы закричать, но это не поможет. Вокруг практически нет людей, да и кто захочет связываться с этим. Остается лишь подчиниться.” Прежде чем я окончательно успела решить, меня уже посадили в машину. Дверь глухо захлопнулась, и через несколько секунд машина тронулась. В первые минут двадцать я просто молча сидела, сжав руки так, что костяшки побелели. Никто не говорил. Водитель смотрел прямо на дорогу, второй мужчина сидел рядом, чуть повернувшись к окну, будто происходящее его совершенно не касалось. Я заставила себя сделать медленный вдох. “Спокойно. Если они работают на Донован, значит, везут меня, скорее всего, в тот же исследовательский центр.” Машина свернула на перекрёстке. Потом ещё раз. Через несколько минут я нахмурилась. “Это не та дорога.” В тот раз из Бристоля до Оксфорда мы ехали почти полтора часа. Длинная, монотонная трасса, редкие огни заправок, потом съезд к университетским корпусам и знакомые очертания города. Этот маршрут успел отложиться в памяти сам собой, поэтому сейчас несоответствие стало заметно почти сразу. Поворот был не тот. И следующий тоже. Машина шла по другой, более узкой, почти пустой дороге. Фонари здесь стояли реже, а за их кругами света начиналась плотная, вязкая темнота полей. Я чуть подалась вперед и спросила: — Куда мы едем? Никто не ответил. Слышался только тихий шум двигателя и редкое шуршание шин по асфальту. Я подождала несколько секунд. — Я задала вопрос. Ни один из мужчин даже не пошевелился. Я почувствовала, как внутри медленно начинает подниматься знакомое неприятное чувство — окончательная потеря контроля. Я наклонилась чуть ближе между передними сиденьями. — Послушайте. Если профессор хочет меня видеть, прекрасно. Но я хотя бы должна понимать, куда именно вы меня везёте. Город окончательно растворился позади. Сердце вновь начало биться быстрее. — Серьёзно? Собираетесь просто молча катать меня неизвестно куда? Мужчина на пассажирском сиденье наконец слегка повернул голову. Его лицо на секунду пересекла полоска холодного света от проезжающего фонаря. — Мы едем по распоряжению профессора Донован. Я резко ответила: — Это я уже поняла. Я спросила куда. Мужчина несколько секунд смотрел на меня, будто решая, стоит ли вообще отвечать. Потом спокойно сказал: — На объект «GEN-1».