Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Утро субботы в особняке Коу началось с настойчивого топота маленьких ног по паркетному полу. Сейя ещё не открыл глаза, но уже знал, что проиграл. Этот топот невозможно было спутать ни с чем — ритмичный, целеустремлённый, с лёгким подскоком в конце каждого шага. Звук приближался, нарастал, и вот дверь в спальню распахнулась с такой силой, что шторы колыхнулись, пропуская внутрь поток холодного утреннего воздуха и пятилетний ураган в пижаме с динозаврами. — ПАПА! Сейя зарылся лицом в подушку, издав горловой звук, который должен был означать «я ещё сплю, меня нет, ты мне снишься». В этом звуке смешались безнадёжность обречённого и тёплая, размякшая нежность, которую он даже в полусне не мог подавить. — ПАПА! ТЫ ОБЕЩАЛ! — Я ничего не обещал в шесть утра в субботу, — глухо донеслось из-под подушки. — УЖЕ ПОЛОВИНА СЕДЬМОГО! — Тайо запрыгнул на кровать с ловкостью горного козла и приземлился точно Сейе на поясницу. — И ты обещал! На гонки! Ты сказал «скоро»! СКОРО НАСТАЛО! Усаги, лежавшая рядом, приоткрыла один глаз. Её золотистые волосы разметались по подушке, лицо ещё хранило тепло сна, но губы уже дрожали в попытке сдержать улыбку. Она смотрела на этих двоих — своего мужчину и своего ребёнка — и чувствовала, как в груди разливается что-то густое и сладкое, почти непереносимое. — Спасайся, — прошептала она. — Я прикрою твоё отступление. — Предательство, — выдохнул Сейя в подушку. — Совсем скоро я женюсь на тебе, а ты меня даже не защищаешь. — Это не предательство. Это тактическая мудрость. Противник слишком силён. В подтверждение её слов Тайо начал ритмично подпрыгивать на отцовской спине, напевая на мотив рекламного джингла: — Гон-ки-гон-ки-гон-ки-гон-ки! — У меня сейчас позвоночник станет аккордеоном, — простонал Сейя. — Ты этого хочешь? Чтобы твой папа был похож на гармошку? — Будешь складной! — радостно согласился Тайо. — Тебя можно будет в рюкзак складывать и везде носить с собой! Сейя сдался. Он перевернулся на спину, поймал сына и усадил себе на грудь. Тайо тут же вцепился маленькими пальцами в его футболку, глядя в лицо отца с такой отчаянной, чистой, всепоглощающей надеждой, что у Сейя перехватило дыхание. В этих глазах — точь-в-точь таких же голубых, как у Усаги, — отражалось всё: вера в то, что папа может всё. Что папа никогда не обманывает. Что папа — самый сильный, самый быстрый, самый лучший на свете. И Сейя вдруг остро, почти физически, осознал тяжесть этой веры. Не груз, а дар. Самый ценный дар, который он когда-либо получал. Что-то дрогнуло у него в груди — старая, застарелая боль от всех ошибок, которые он совершил, от всех лет, которые потратил впустую, — и рядом с ней, поверх неё, разлилось такое горячее, такое огромное чувство, что на миг ему показалось: ещё немного — и сердце просто не выдержит. — Ладно, — выдохнул он, проведя ладонью по растрёпанным тёмным волосам сына. — Ладно, чемпион. Мы пойдём на гонки. Тайо издал победный вопль, от которого, кажется, дрогнули хрустальные подвески на люстре в соседней гостиной. Его лицо вспыхнуло таким чистым, незамутнённым счастьем, что Усаги пришлось прижать ладонь к губам. — НО! — Сейя поднял палец, мгновенно возвращая серьёзность. — Только если мама скажет, что у неё сегодня нет на нас планов. Оба — отец и сын — синхронно повернулись к Усаги, застыв в позах молящих щенков. Два одинаковых взгляда, две пары сапфировых глаз, смотрящих на неё с одинаковой надеждой. Эффект был настолько комичным, что Усагипришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Ей вдруг стало невыносимо тепло оттого, что она — центр их маленькой вселенной, та, от чьего слова зависит их счастье. — Вообще-то, — сказала она, стараясь сохранять невозмутимость, — у меня сегодня первая примерка платья. Лицо Тайо вытянулось с драматизмом, достойным шекспировского актёра. Брови поползли вверх, губы обиженно надулись — казалось, ещё секунда, и он расплачется. — Но-о-о-о… — С Ятеном, — добавила Усаги. — В его ателье. Это займёт… часа три, наверное. Пауза. — ТРИ ЧАСА? — Тайо округлил глаза до размеров чайных блюдец. — Это же целая вечность! — Для платья невесты три часа — это очень быстро, — улыбнулась Усаги. — Обычно на это уходят недели. — Но мы с папой хотим на гонки! СЕЙЧАС! В дверях спальни возник Ятен. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с неизменным планшетом в руках и выражением глубочайшей усталости на лице, которую не могли скрыть даже его безупречно уложенные пепельные волосы. На самом деле это была не усталость — это была многолетняя, выстраданная привычка казаться уставшим, когда внутри кипит готовность немедленно всё организовать, проконтролировать и довести до совершенства. — Я всё слышал, — сказал он. — И у меня есть решение. Все трое уставились на него. — Пока я буду пытаться убедить нашу невесту, — он кивнул Усаги, — что белый цвет бывает не только «снежно-белый», «кремово-белый» и «айвори», но ещё, например, «жемчужный», «облачный» и, о боже, «пудровый», — он сделал драматический вдох, на миг прикрыв глаза — в этом жесте было столько неподдельной муки, сколько бывает только у художника, вынужденного объяснять очевидные истины профанам, — вы двое можете проваливать на свои гонки. И даже не думайте возвращаться, пока я не скажу, что мы закончили. Примерка — это священный ритуал, и присутствие на ней мужчины, который считает, что все оттенки белого «выглядят одинаково», недопустимо. — Я никогда не говорил, что они выглядят одинаково, — возразил Сейя, но в его голосе уже прорезалась знакомая усмешка — та самая, которой он всегда дразнил брата. — Ты сказал это в прошлую пятницу, когда я показывал тебе образцы тканей. Я запомнил. Я никогда не забываю такие вещи. — Это было про бежевый! — Бежевый — это отдельная трагедия, которую мы обсудим в другой раз. Сейчас — белый. И вы двое — вон. — Ятен махнул рукой в сторону двери с видом монарха, изгоняющего неверных подданных, но в уголках его губ уже дрожала предательская улыбка. — Возвращайтесь к вечеру. И привезите мне какой-нибудь сувенир с автодрома, чтобы я знал, что вы там действительно были, а не просидели всё время в кафе, поедая пончики. — Мы будем есть пончики! — немедленно встрял Тайо. Его голос звенел от предвкушения. Казалось, он сейчас взорвётся от переполняющей его радости. — И пить сок! И смотреть на быстрые машины! — Это называется «идеальный день», — резюмировал Ятен. — А теперь — брысь. Мне нужно кофе. Много кофе. И моральная подготовка к битве за подол. Он вышел так же внезапно, как появился, оставив после себя лёгкий шлейф дорогого парфюма и ауру непоколебимой уверенности в своей правоте. И ещё — что-то тёплое, почти нежное, что он никогда не позволил бы себе выразить словами. Сейя и Тайо переглянулись. — Кажется, нас выгнали, — сказал Сейя, и в его голосе, несмотря на напускную горечь, плескалось то же предвкушение, что и у сына. — УРА! — заорал Тайо. Через час они уже мчались по утреннему Токио. Город только просыпался: воздух был прозрачным и холодным, с лёгкой примесью тумана, который ещё не рассеялся над крышами. Солнце висело низко, цепляясь лучами за стеклянные фасады небоскрёбов и превращая их в гигантские зеркала. Тени были длинными, синеватыми.Они стелились по асфальту, обгоняя машины. Сейя вёл спокойно, не торопясь, давая Тайо возможность смотреть в окно и комментировать каждую встречную машину. Он поймал себя на мысли, что водит машину иначе, чем раньше — без той лихой, почти безумной дерзости, которая когда-то заставляла его вжимать педаль в пол на ночных трассах Токио. Теперь он вёл осторожно, предсказуемо, потому что сзади, в специальном кресле, сидел человек, за жизнь которого он отвечал. Мальчик сидел на специальном кресле сзади, пристёгнутый ремнями, но умудрялся при этом подпрыгивать, вертеться и тыкать пальцем в стекло с такой интенсивностью, что, казалось, вот-вот пробьёт в нём дыру. — СИНЯЯ! Пап, смотри, синяя, как та, которая нас обогнала на прошлой неделе! А у этой колёса больше! А почему у спортивных машин такие низкие крыши? А как они туда залезают? А если водитель вырастет, он застрянет? Сейя отвечал терпеливо, вникая в каждую деталь, потому что знал: эти вопросы — не просто детское любопытство. Это способ Тайо быть рядом, быть включённым в общий мир. Это его язык — язык «почему», «как» и «а давай». — Скоро приедем, чемпион. Там увидишь столько машин, что глаза разбегутся. — А у них у всех есть спойлеры? — У большинства. — А что такое спойлер? — Это такая штука сзади, которая прижимает машину к земле, чтобы она не улетела на поворотах. — ПАП. — Тайо сделал большие глаза. В его голосе появилась та снисходительная нотка, с которой дети объясняют родителям очевидные вещи. — Машины не умеют летать. — Очень быстрые — умеют. Только ненадолго и не туда, куда надо. Тайо замолчал, переваривая эту сложную аэродинамическую концепцию. Сейя видел в зеркале, как сын хмурит лоб, шевелит губами, беззвучно проговаривая новые слова. Спой-лер. При-жи-ма-ет. К зем-ле. Его маленький исследователь. Его чемпион. Сердце сжалось от привычной, уже не острой, а какой-то разлитой по всей груди теплоты. Сейя поймал себя на мысли, что за эти несколько месяцев он впервые в жизни перестал делить время на «до» и «после». На «успех» и «провал». На «сцену» и «тишину». Всё смешалось в один непрерывный поток, где главным ориентиром были не чарты и контракты, а этот голос сзади, этот смех, эти бесконечные вопросы. Автодром встретил их запахом разогретой резины, бензина и, как ни странно, свежего хлеба — оказалось, на территории была небольшая пекарня. Тайо втянул носом воздух и выдал вердикт, важно надув щёки: — Здесь пахнет победой. И булками. — Идеальное сочетание, — согласился Сейя. Они купили билеты и прошли на трибуну. Скамейки были почти пустыми — утренняя квалификация не собирала толпу зрителей. Только редкие фанаты в фирменных кепках, пара репортёров с огромными объективами и пожилой мужчина в клетчатой рубашке, который методично заполнял блокнот, не глядя на трассу. Тайо забрался на скамейку и замер. Внизу, на асфальтовой ленте, замерли гоночные болиды. Они были похожи на хищников перед прыжком — припавшие к земле, с хищными обводами кузовов, с пилотами в шлемах, которые уже заняли свои места. Солнце отражалось от полированного металла тысячью крошечных взрывов. Тайо перестал дышать. Его маленькое тело напряглосьи вытянулось в струну. Глаза распахнулись так широко, что, казалось, впитали в себя всю эту картину — и асфальт, и машины, и дрожащий над трассой горячий воздух. — Пап, — выдохнул он. — Они… они… — Красивые, — подсказал Сейя. — НЕТ. Они ЖИВЫЕ. Сейя посмотрел на сына. Тайо не отрывал взгляда от трассы. Его глаза горели тем особенным, внутренним огнём, который бывает только у людей, нашедших своё. Свой звук. Свою скорость. Свою стихию. — Они спят, — прошептал Тайо. — А когда проснутся — поле-е-етят. — Да, чемпион. Полетят. Красный свет на стартовой линии сменился зелёным. Рёв моторов обрушился на трибуны, как цунами. Этот звук не входил в уши — он врывался, пробивал барабанные перепонки, заполнял собой всё пространство, от черепа до пяток. Тайо подпрыгнул, вцепился в руку Сейи и закричал — не от страха, а от восторга. Его пальцы впились в отцовское запястье с такой силой, что на коже наверняка после останутся синяки. Машины рванули вперёд, оставляя на асфальте чёрные полосы жжёной резины. Воздух вздрогнул, уплотнился истал вязким от звука и скорости. — БЫСТРЕЕ! — орал Тайо. — ЕЩЁ! ЕЩЁ БЫСТРЕЕ! Первый поворот болиды прошли почти в касание друг к другу — бортами, на грани столкновения. Тайо зажмурился, но тут же открыл глаза, потому что пропустить такое было невозможно. — Они почти стукнулись! — Почти не считается, — крикнул Сейя, перекрывая гул моторов. — В гонках главное — наверняка. — А почему? — Потому что «почти» — это контроль. А наверняка — это мастерство. Тайо задумался. Его маленький лоб прорезала морщинка — та самая, которая делала его так похожим на отца. Сейчас, в этом напряжённом сосредоточении, он был вылитый Сейя в минуты, когда тот сочинял музыку. — Значит, мастерство — это когда ты можешь стукнуться, но не стукаешься? — Именно. — Как ты с мамой? Сейя замер. — Что? — Ну, — Тайо не отрывал взгляда от трассы, но говорил очень серьёзно, — ты утром мог стукнуться с ней очень сильно. И обидеться. И уйти. Но ты не стукнулся. Ты почти стукнулся, а потом сделал так, чтобы не стукнуться. Это же мастерство? Сейя смотрел на сына и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Его пятилетний ребёнок только что сформулировал то, на что у самого Сейи ушло семь лет и две сломанные жизни. Он вдруг остро, до рези в глазах, осознал: этот маленький человек понимает о жизни больше, чем он сам понимал в двадцать три. Потому что у Тайо есть то, чего не было у Сейи — чистое, не отравленное обидами сердце. — Да, чемпион, — сказал он хрипло. — Это мастерство. И я всё ещё учусь. — Ты хорошо учишься, — авторитетно заявил Тайо. — Я ставлю тебе пять. И снова уставился на трассу, где болиды входили в очередной поворот, оставляя за собой шлейф нагретого воздуха. Стартовая решётка выдохнула облако сизого дыма — пилоты прогревали покрышки, выжимая сцепление до предела и заставляя резину визжать и плавиться. Воздух над асфальтом дрожал, искажая очертания машин, превращая их в размытые хищные силуэты. Красный свет светофоров горел ровно, настойчиво, как глаз дракона, замершего перед броском. Тайо вцепился в отцовскую руку. Его пальцы — маленькие, но неожиданно сильные — впились в запястье Сейи с такой отчаянной надеждой, будто от исхода этой гонки зависело всё его пятилетнее мироздание. Сейя чувствовал, как колотится пульс сына — бешено, в такт его собственному сердцу. — Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас… Красный сменился зелёным. Звук обрушился на трибуны, как стена. Он не нарастал постепенно — он просто был. Сразу. Абсолютный. Всепоглощающий. Двадцать моторов взревели в унисон, и этот рёв прошил воздух, проник сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь рёбра, поселился где-то в самой середине груди и забился там в такт бешено колотящемуся сердцу. Машины рванули вперёд. Первый поворот они прошли почти бортами, на грани касания, высекая искры из асфальта и нервов зрителей. — КРАСНЫЙ! — заорал Тайо, подпрыгивая на скамейке. — КРАСНЫЙ, ПАПА, КРАСНЫЙ! Красный болид под номером семнадцать вырвался вперёд на прямой. Его обводы были чуть агрессивнее, чуть хищнее, чем у соперников. Он не ехал — он летел, припав к асфальту, как гепард перед броском. — Ты за него болеешь? — крикнул Сейя, перекрывая гул. — ОН САМЫЙ БЫСТРЫЙ! — Тайо даже не смотрел на отца — его взгляд был прикован к красной точке, мелькающей среди остальных. — Я НЕ ЗНАЮ, КТО ЭТО, НО ОН САМЫЙ БЫСТРЫЙ! В этом было всё детское восприятие мира: без имён, без биографий, без спонсорских контрактов и истории побед. Просто красный — значит, самый быстрый. Значит, наш. Значит, победит. И Сейя вдруг остро осознал, что завидует этой чистоте. Этой способности любить без условий, выбирать сердцем, а не статистикой. Красный болид входил в повороты идеально — как по лекалу. Резал вершину, выныривал на прямую с приростом скорости, который крал у соперников секунды. Тайоперестал дышать. Его кулачки сжались, а костяшкипобелели. Он подавался вперёд всем телом, будто пытался помочь машине лететь быстрее, будто его собственная энергия могла передаться через трибуны, через воздух, через этот бесконечный поток скорости — и подтолкнуть красный болид в спину. — Давай, — шептал он. — Давай-давай-давай… Пятый круг. Шестой. Красный держал лидерство, но синий, наглый, агрессивный, дышал ему в затылок, выискивал момент для атаки. Тайо видел это. Его лицо исказилось от напряжения — губка закушена, брови сведены к переносице, на лбу выступила крошечная капелька пота. — Не пускай, — прошептал он. — Не пускай его, он плохой, он хочет быть первым, а ты должен, ты должен… — Чемпион, — Сейя наклонился к его уху, стараясь перекрыть шум. — Тот, кто хочет быть первым, не плохой. Он просто… хочет быть первым. Как и ты. — Нет, — мотнул головой Тайо, не отрываясь от трассы. — Он хочет быть первым вместо моего красного. А мой красный — самый лучший. Я чувствую. — Чувствуешь? — Да. Он лучший. Он очень быстрый. Сейя посмотрел на мелькающий болид и подумал, что сын, наверное, прав. У скорости нет характера, но у гонщиков — есть. И этот, в красном, вёл машину не с агрессией, а с какой-то спокойной, уверенной мощью. Как будто знал: победа никуда не денется. Она просто подождёт, пока он доедет до финиша. Последний круг. Синий пошёл на обгон в самом рискованном месте — в «шпильке», где ширина трассы сужалась до предела. Тайовскрикнул — тонко, пронзительно, как чайка. Красный сместился на траекторию, заблокировал атаку и вынырнул из поворота с опережением в полкорпуса. — ДА! — заорал Тайо. — ДА-ДА-ДА-ДА-ДА! Клетчатый флаг взметнулся над финишной чертой. Красный болид номер семнадцать первым разорвал ленту воздуха, за ним — синий, за ним — серебристый. Тайо не видел никого, кроме красного. Он подпрыгивал на скамейке, хлопал в ладоши, смеялся и, кажется, даже не замечал, что по его щекам текут слёзы — чистые, детские, счастливые. Они бежали дорожками, оставляя влажные следы на куртке, но Тайо даже не пытался их вытирать. — Он выиграл, — выдохнул он, оборачиваясь к отцу. — Папа, он выиграл. Мой красный выиграл. — Твой красный, — кивнул Сейя, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Самый быстрый. Самый лучший. Ты правильно выбрал, чемпион. Тайо уткнулся лицом в отцовскую куртку и замер. Его маленькие плечи вздрагивали — то ли от смеха, то ли от слёз, то ли от всего сразу. Сейя обнял его одной рукой, прижал к себе и почувствовал, как сын выдыхает — долго, судорожно, выпуская из себя всё напряжение последних минут. — Я так рад, — пробормотал Тайо в ткань куртки. — Я так-так-так рад… Гонка закончилась, но напряжение не отпускало. Тайовсё ещё дрожал, переполненный эмоциями, которые некуда было выплеснуть. Его пальцы нервно теребили край отцовской куртки. Дыхание всё никак не могло успокоиться. — Пап, — сказал он, глядя, как победный болид заезжает на подиум. — А ты когда-нибудь участвовал в гонках? Ну, по-настоящему? Сейя замер. Вопрос застал его врасплох. Он смотрел на сына, на его горящие глаза, на эту жадную потребность знать о своём отце всё — даже то, что было спрятано глубоко, в слоях времени, которые казались уже чужими, не принадлежащими ему. Старая боль шевельнулась где-то внутри, но тут же отступила — вытесненная чем-то более тёплым, более важным. — Однажды, — сказал он медленно. — Очень давно. Тайо мгновенно переключил всё внимание с подиума на отца. Его тело развернулось, глаза впились в лицо Сейи с той же жадностью, с какой минуту назад следили за гонкой. — Когда? Где? Ты выиграл? — Это было… почти семь лет назад. Мы с мамой жили в Сан-Франциско. И однажды ночью… Сейя замолчал. Перед его внутренним взором встала картина: не выровненная земля вместо гладкого асфальта. Вместо неоновых вывесок – самодельные красные флажки.Запах соли и бензина. Бешеный пульс в висках. Они были с Ятеном на этих уличных гонках на мотоциклах вдвоем. В тот день Сейя впервые поругался сильно с Усаги. Ее тошнило утром и он подумал, что она беремена (интуиция Коу – самая сильная интуиция в мире!) Но она испугалась. Запаниковала. Они наговорили друг другу много неприятных слов. Именно тот день и стал началом их конца. И Ятен уговорил его поехать развеяться на запрещенные уличные гонки. Выпустить пар. — …однажды ночью мы с дядей Ятеном участвовали в уличных гонках. На мотоциклах. — НА МОТОЦИКЛАХ?! — Тайо аж подпрыгнул, едва не свалившись со скамейки. - И ты на них гнал? — Я гнал. — ОЧЕНЬ быстро? — Очень. Тайо замер, боясь спугнуть историю. Он даже дышать стал тише. — И… как это было? Сейя посмотрел в небо. Там, высоко, тянулся инверсионный след — самолёт уже ушёл далеко, оставив лишь белую полосу, которая медленно расползалась и таяла. Как время. Как память. — Это как… будто ты не на земле. Будто ты летишь, но не в небе, а над асфальтом. Ветер бьёт в лицо так сильно, что кажется — сейчас сорвёт кожу. Мотор под тобой вибрирует, и эта вибрация идёт через руки, через грудь, прямо в сердце. И ты не слышишь ничего, кроме этого звука — и собственного пульса, который пытается его перекричать. — Страшно? — выдохнул Тайо. — Безумно. Но этот страх — он не парализует. Он заставляет тебя ехать быстрее. Потому что ты знаешь: если сбросишь скорость, страх догонит. Тайо молчал, переваривая информацию. Его маленькое лицо было непривычно серьёзным — взрослым, почти старым в этом сосредоточенном внимании. — А мама? — спросил он вдруг. — Мама была там? Сейя вздрогнул. — Нет. Мы тогда немножко не поняли друг друга. И поссорились. Но вот дядя Ятен помню тогда смотрел на меня и думал, что я сошел сума. – улыбнулся Сейя. — А ты сошёл? — Наверное. — Сейя улыбнулся краешком губ. — Но иногда, чтобы понять что-то важное, нужно сначала немного сойти с ума. Тайо кивнул с видом человека, который всё понимает в этой сложной взрослой жизни. Его маленький, но уже такой мудрый взгляд говорил: «Я принимаю твоё безумие, папа. Потому что ты — мой». — А ты выиграл? Пауза. Сейя смотрел на сына, на этот доверчивый, полный веры взгляд. Сейчас ему предстояло признаться в том, в чём он никогда никому не признавался. — Почти. — Почти? — Тайо нахмурился. — Это как? — Я пришёл вторым. Меня обогнали на самом финише. — Кто?! — Парень по имени Харука Тено. Он был… очень быстрым. Очень дерзким. Он подошёл ко мне после гонки, пожал руку и сказал: «Тебе нужно быть быстрее». И ушёл. — И всё? — И всё. — А потом? Вы ещё встречались? — Нет. Я уехал из Сан-Франциско. И больше никогда его не видел. Тайо задумался. Его маленький лоб прорезала знакомая морщинка — та самая, которая делала его таким похожим на отца. — Он, наверное, был очень крутой, — сказал он наконец. — Раз смог тебя обогнать. — Да, — Сейя усмехнулся. — Очень крутой. И очень противный. — Противнее дяди Ятена? — Это разные категории. Ятен противный по-родственному, с любовью. А Тено… Тено был противный по-спортивному. С вызовом. Тайо хмыкнул, явно пытаясь представить этого загадочного Харуку Тено, который посмел обогнать его папу. В его глазах зажглось любопытство — то самое, с которым он рассматривал незнакомые машины на трассе. — Я бы за него болел, если бы он был красный, — заявил он. — А раз он тебя обогнал, значит, он тоже быстрый. Значит, он тоже хороший. Просто ты был быстрее, только немножко не успел. — Немножко не успел, — повторил Сейя, чувствуя, как от этой детской формулировки отступает старая, застарелая горечь поражения. — Да. Наверное, так и есть. И впервые за семь лет он подумал о той гонке не как о своём главном провале, а просто как о вечере, когда кто-то оказался чуть быстрее. Подиум гудел от восторга. Победитель поднялся на верхнюю ступень — высокий, широкоплечий, с короткими пшеничными волосами, которые сейчас, без шлема, казались выгоревшими почти до белизны. Он держал кубок над головой и улыбался — той особенной, ленивой улыбкой человека, который привык побеждать и давно не сомневается в своём праве на это. Тайо смотрел на него, открыв рот. В этом взгляде было всё: восхищение, восторг и какая-то детская, трогательная вера в то, что этот человек — не просто гонщик, а герой из другой вселенной, спустившийся на землю. — Пап! — Тайо дёрнул его за руку. — Пап, я хочу вниз! Хочу автограф! Можно? Сейя опешил. — Автограф? Ты? Серьёзно? — Ага! — Тайо уже подпрыгивал на месте, не в силах сдерживать энергию. — Я хочу найти победителя и чтобы он написал что-нибудь на моей машинке! Я её сохраню навсегда! — Погоди, — Сейя придержал его за плечо. В голосе прорезалась привычная, подначивающая насмешка. — То есть у тебя папа — рок-звезда, солист «Трёх Звёзд», человек, который собирает стадионы по всей Азии, и ты ни разу в жизни не попросил у него автограф. А тут какой-то гонщик, которого ты видишь впервые, — и ты готов бежать сломя голову? Тайо остановился. Посмотрел на отца снизу вверх и прищурился — точь-в-точь как Усаги, когда она собиралась сказать что-то очень ехидное. На его лице появилось выражение глубокой, почти снисходительной мудрости. — Пап, — сказал он с убийственной серьёзностью. — Ты не какой-то гонщик. Ты мой папа. Ты каждый вечер читаешь мне сказки. Твой автограф у меня уже есть — он называется «люблю тебя, чемпион». А автографа этого дяди у меня нет. Поэтому я иду. Сейя открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты… ты вообще понимаешь, как круто ты сейчас сказал? — Да, — кивнул Тайо. — Я умный. Мама говорит. И, не дожидаясь ответа, рванул к подиуму, сжимая в руке маленький красный болид. Сейя покачал головой и пошёл за ним. «Люблю тебя, чемпион» — его автограф. Чёрт возьми, это действительно было круче любого расписанного маркером листа с его фотографией. Что-то тёплое разлилось у него в груди, заполняя все пустоты, о существовании которых он даже не подозревал. Толпа у подиума уже рассеивалась, и Тайо без труда протиснулся к ограждению. Победитель спускался с верхней ступени, всё ещё сжимая в руке кубок, когда перед ним выросла маленькая фигурка в красной футболке. — Дядя! — выдохнул Тайо, задрав голову. — Дядя, вы самый быстрый! Я за вас болел! Всё время! С самого старта! Можно автограф? Мужчина остановился. Его серые глаза, в которых до этого плескалось только удовлетворение от победы, вдруг потеплели. Он посмотрел на мальчика, на игрушечную машинку в его руках, на это сияющее, беззащитное восхищение — и улыбнулся уже по-настоящему. В этой улыбке не было ничего от чемпионской надменности. Только удивление и вдруг проснувшаяся нежность. — Как тебя зовут? — Тайо! А вас? — Харука. Харука Тено. — Вы очень круто ехали! — выпалил Тайо, протягивая машинку. — Особенно в том повороте, где синий хотел вас обогнать, а вы не дали! Я чуть не лопнул! — Чуть не лопнул, — повторил Харука, принимая игрушку. — Это серьёзно. Надо было лопаться от радости, когда я финишировал. — Я лопнул, — признался Тайо. — Только внутри. И немножко заплакал. Но папа сказал, что это нормально. — Папа правильно сказал. Харука достал из кармана комбинезона маркер и аккуратно, с неожиданной для его крупных рук нежностью, расписался на капоте красного болида. Ровным, разборчивым почерком: «Тайо, будь самым быстрым. Харука Тено». — Вот, держи. Теперь это твоя личная гоночная машинка с автографом чемпиона. Тайо принял игрушку так, будто это была священная реликвия. Его пальцы сомкнулись на пластиковом корпусе с величайшей осторожностью — так держат хрупкое сокровище, которое нельзя уронить, нельзя разбить и нельзя потерять. — Спасибо, — выдохнул он. — Я её никогда-никогда не потеряю. И никому не дам. Только папе посмотреть. — Папа — можно, — кивнул Харука. И тут он поднял взгляд. За спиной Тайо, в нескольких шагах, стоял Сейя. Время словно споткнулось. Харука замер, узнавание вспыхнуло в его глазах мгновенно — и тут же сменилось чем-то другим. Чем-то, что Сейя не мог определить, но почувствовал каждой клеткой. Семь лет — это долгий срок. Но некоторые вещи не меняются. Некоторые взгляды не забываются. Именно этот парень семь лет назад чуть не обогнал его на уличной трассе. Еще ни одному не удавалось вести себя так нагло и дерзко, когда рядом находился Харука Тено. — Ну надо же, — медленно произнёс Харука. — Семь лет. А ты совсем не изменился. — Ты тоже, — ответил Сейя, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Всё так же быстро ездишь. И всё так же… — Дерзко выгляжу? — подсказал Харука с кривой усмешкой. — Я хотел сказать «уверенно». — Это одно и то же. Они смотрели друг на друга, и между ними снова возникло то самое чувство, что было в Сан-Франциско семь лет назад. Не открытая враждебность. Нет. Что-то другое. Электрический разряд. Напряжение двух однополярных зарядов, которые отталкиваются, потому что не могут существовать иначе. Харука протянул руку. Сейя ответил на рукопожатие.Ладонь у гонщика была твёрдой, горячей, с мозолями на костяшках — от постоянного контакта с рулём. Пальцы сжались с ровной, спокойной силой. Никакой агрессии. Только вызов. Только молчаливое: «Помнишь?» — Я тогда сказал тебе, что нужно быть быстрее, — произнёс Харука, не отпуская руки. — Ты стал? Сейя усмехнулся. — Я перестал гонять. Решил что ты не переживешь поражения, если я когда-нибудь обгоню тебя. — Ключевое слово – «когда-нибудь», — усмехнулся Харука.  Они разжали пальцы одновременно. Как по команде. — Пап, — Тайо дёрнул Сейю за штанину, разрушая наэлектризованную тишину. — Вы знакомы? — Давным-давно, — ответил Харука, опережая Сейю. — Твой папа и я… мы однажды соревновались. На мотоциклах. Твой папа был не в лучшей форме. — Папа проиграл! — радостно сообщил Тайо. — Он мне рассказал! — Рассказал, значит, — Харука перевёл взгляд на Сейю, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Честно. — Я ничего от него не скрываю, — пожал плечами Сейя. — Это правильно. Пауза. Тайо переводил взгляд с одного взрослого на другого, пытаясь уловить невидимые токи, которые между ними бежали. Он чувствовал, что происходит что-то важное, что-то, что связано не с гонками, а с чем-то гораздо более глубоким. — А вы всегда самый быстрый? – неожиданно спросил Тайо. Харука опустился на корточки, чтобы быть с мальчиком на одном уровне. Его лицо, только что напряжённое и серьёзное, снова смягчилось. — Всегда, — честно ответил он. — Каждый раз кто-то пытается меня обогнать. Но еще ни у кого не получилось. — А вы не боитесь, что однажды можете проиграть? Харука посмотрел на Сейю. Долгим, немигающим взглядом. — Нет, — сказал он. — Не боюсь. Потому что тот, кто боится проиграть, уже проиграл. А я люблю гонки. И пока я их люблю, я буду побеждать. Всегда. Тайо кивнул, впитывая эти слова, как губка. Они ложились куда-то глубоко, в самую основу его маленького, но уже такого ёмкого мира. — Я тоже люблю гонки, — сказал он. — Я, когда вырасту, тоже буду гонщиком. И буду всегда побеждать, прямо как вы. — Ты главное старайся, — улыбнулся Харука. — Наверняка в тебе больше таланта, чем в твоем папе. Он выпрямился и снова посмотрел на Сейю. В его взгляде был вызов. Сейя также не отрываясь смотрел на соперника. — А у тебя, я смотрю, жизнь хорошо сложилась. Сын. — Да, — ответил Сейя. — Хорошо. В отличии видимо от тебя. Раз ты вечно гоняешь. Харука рассмеялся. — А ты, я смотрю, прям зришь в корень. Хотя мне и непонятно как ты сделал такие выводы. Харука переключил внимание на Тайо, который всё ещё сжимал в руках расписанный болид, словно боялся, что тот исчезнет. — У тебя глаза… — начал он и вдруг замолчал. Тайо задрал голову, ожидая продолжения. — Очень красивые, — закончил Харука. — Яркие. Искренние. Я такие видел однажды, очень давно. У одной девушки. Он не назвал имени. Не добавил деталей. Просто посмотрел на Сейю — коротко, многозначительно — и замолчал. Сейя почувствовал, как в груди шевельнулось что-то тёплое и тревожное одновременно. Но гонщик уже отвёл взгляд. Тема была закрыта, и он не собирался к ней возвращаться. — Держи скорость, — сказал он Тайо, протягивая руку для серьёзного, взрослого рукопожатия. — И никогда не сдавайся. — Никогда, — торжественно пообещал Тайо, пожимая его ладонь с важностью маленького мужчины. Харука кивнул Сейе — коротко, без лишних слов. Развернулся и пошёл к своему боксу: высокий, широкоплечий, с кубком под мышкой и той особенной, ленивой уверенностью в каждом движении. Сейя смотрел ему вслед и думал о том, что семь лет — это, оказывается, совсем не срок. И что некоторые встречи случаются не случайно. И что электричество между ними никуда не делось — оно просто ждало своего часа, спрессованное временем и молчанием. Они вернулись к пекарне, где всё ещё пахло свежим хлебом и чем-то сладким.  Тайо забрался на пластиковый стул, положил перед собой расписанный болид — теперь уже не просто игрушку, а реликвию — и принялся за булку. — Пап, — Тайо ел булку и параллельно облизывал пальцы. — А мы ещё придём на гонки? — Обязательно. — И с мамой? — И с мамой. — И с дядей Ятеном? — И с Ятеном. Всей семьёй. — И дядя Харука, наверное, тоже будет выступать? — Наверное. — Тогда мы будем болеть за него. — Тайо сказал это так, будто решение было принято окончательно и бесповоротно. — Потому что он теперь наш знакомый. Сейя смотрел на сына и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, почти болезненное.Семь лет назад он проиграл Харуке Тено гонку. Сегодня его пятилетний сын, сам того не зная, выбрал того же самого гонщика. Самого быстрого. Мир действительно был тесным. — Знаешь, чемпион, — сказал Сейя, беря вторую булку и протягивая половину Тайо. — Я думаю, ты сегодня выиграл больше, чем дядя Харука. — Правда? — Тайо с готовностью принял угощение. — А что я выиграл? — Автограф. И встречу с человеком, который семь лет назад заставил твоего папу захотеть быть лучше. — И ты стал лучше? Сейя посмотрел на сына, на этот маленький, доверчивый профиль, на румянец на щеках, на ресницы, отбрасывающие тень. — Да, — сказал он. — Стал. — Значит, дядя Харука тебе помог? — Получается, что так. Тайо удовлетворенно кивнул. Они сидели на пластиковых стульях у пекарни, жевали булки и смотрели, как над автодромом зажигаются первые вечерние огни. Где-то вдалеке снова взревели моторы — начинались вечерние заезды. Тайо проводил их взглядом, но без прежней лихорадочной жажды. Он был сыт. Сыт скоростью, победой, автографом и тихим, ровным счастьем быть здесь, сейчас, с отцом. — Пап, — сказал Тайо. — А давай маме позвоним? — Прямо сейчас? — Ага. Я хочу рассказать ей про гонки. И про дядю Харуку. И про автограф. Сейя достал телефон. Экран засветился в сгущающихся сумерках, и через секунду на том конце ответил тихий, родной голос. — Алло? — МАМА! — заорал Тайо, выхватывая трубку. — МЫ ВИДЕЛИ ГОНКИ! ТАМ БЫЛО ТАК ГРОМКО, ЧТО У МЕНЯ УШИ ЗАЛОЖИЛО! И Я ВЗЯЛ АВТОГРАФ У ЧЕМПИОНА! ОН НАПИСАЛ, ЧТО Я ДОЛЖЕН БЫТЬ САМЫМ БЫСТРЫМ!  Сейя закрыл лицо рукой. Сквозь пальцы он слышал, как на том конце провода Усаги смеётся — тихо, счастливо, чуть хрипловато. Этот смех прошёл через динамик, через шум вечерней трассы, через годы разлуки и ошибок — и ударил прямо в сердце. — А ЕЩЁ МЫ КУПИЛИ ТЕБЕ БУЛКУ! ОНА С КОРИЦЕЙ, ПОТОМУ ЧТО ПАПА СКАЗАЛ, ТЫ ТАКИЕ ЛЮБИШЬ! МЫ ПРИВЕЗЁМ! — Спасибо, мой хороший. — МАМ, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ, ЭТА БУЛКА ТАКАЯ ВКУСНАЯ, Я СЪЕЛ ДВЕ, НО ОДНУ МЫ ТЕБЕ ОСТАВИЛИ, ЧЕСТНО-ЧЕСТНО, Я КЛЯНУСЬ! — Верю, — сказала Усаги. — Ты у меня самый честный. Тайо ещё долго тараторил в трубку, перескакивая с гонок на булки, с булок на гонки. Затем он дал обещание сводить маму на трассу при первой же возможности. Сейя слушал этот поток счастья и думал о том, что семь лет назад, проиграв гонку, он считал себя неудачником. А сегодня он сидел на пластиковом стуле у придорожной пекарни, слушал, как его сын рассказывает его женщине о том, какой у неё замечательный, хоть и учится медленно, мужчина, и чувствовал себя абсолютным, безоговорочным победителем. — Дай папе, — сказала наконец Усаги. Тайо нехотя протянул телефон. — Она хочет с тобой говорить. Сейя взял трубку. — Привет, — сказал он тихо. — Привет, — ответила она. — Я очень соскучилась по вам. — И я безумно. — Поцелуешь меня сегодня крепко? — спросила она. – Я не видела вас всего несколько часов – а ощущение, что прошла уже вечность. — Обязательно. — Хорошо. Я буду ждать. — Мы скоро приедем. Тайо обещал тебе булку. — Я люблю булки с корицей. — Я помню. — Я знаю, — сказала она. — Ты теперь всё помнишь. Сейя смотрел на зажигающиеся огни автодрома, на сына, который уже устал сидеть и теперь бегал вокруг столика, изображая гоночный болид, на своё отражение в тёмном стекле пекарни — и улыбался. — Всё, — сказал он. — И буду помнить. — Езжайте осторожно. — Хорошо. — Я люблю тебя. — Я тебя больше. — Это невозможно. — Поспорим? — Не надейся. Я всегда выигрываю. — Знаю, — сказал Сейя. — Потому и женюсь. Он повесил трубку, сунул телефон в карман и поманил к себе Тайо, который уже наматывал пятый круг вокруг пластикового столика. — Едем домой, чемпион. Мама ждёт булку. — И ПАПУ! — добавил Тайо, запрыгивая на заднее сиденье. — Она сказала, что ждёт папу! — Она сказала, что ждёт булку, — улыбнулся Сейя, заводя мотор. — Неправда! Я слышал! Она сказала, что будет ждать! — Подслушивать нехорошо. — Я не подслушивал! У меня просто уши очень большие! Сейя рассмеялся и вырулил с парковки. В зеркале заднего вида он видел, как сын пристёгивает медведя ремнём безопасности и ставит расписанный болид на колени — чтобы не потерялся, чтобы был рядом, чтобы напоминать о сегодняшнем дне. Затем, он прижался щекой к медвежьей голове и закрыл глаза. — Мы скоро? — сонно спросил он. — Скоро, чемпион. — Хорошо. Я чуть-чуть посплю. Но только чуть-чуть. — Хорошо. — И когда приедем, разбуди меня. Я сам вручу маме булку. — Разбужу. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда… спокойной ночи, пап. — Спокойной ночи, сынок. Машина летела по вечерней трассе, унося их домой. За окном проплывали огни, фары встречных машин, тёмные силуэты деревьев. Тайо спал на заднем сиденье, сжимая в руках красный болид с автографом чемпиона. А Сейя думал о том, что сегодня, сам того не зная, он сделал ещё один шаг к примирению с собственным прошлым. Не с Усаги — с ними у них давно был мир. А с тем мальчишкой, который когда-то гнал по ночному Сан-Франциско, пытаясь убежать от себя. Тот мальчишка проиграл гонку. А он, Сейя, проиграв, нашёл сына. И дом. И любовь, которая никуда не делась, несмотря на годы лжи и боли. Харука Тено, наверное, никогда не узнает, что семь лет назад он обогнал не просто самоуверенного парня на мотоцикле. Он обогнал человека, который ещё не знал, что поражение иногда важнее победы. Но сегодня они встретились снова. И Сейя, глядя в эти серые, насмешливые глаза, вдруг понял: он больше не хочет быть быстрее. Он хочет быть счастливым. А это, как оказалось, гораздо важнее любой скорости.

***

Субботнее утро в ателье «L'Éclipse» пахло тканью, кофе и нервным ожиданием. Ятен метался по примерочной, как тигр в клетке, поправляя несуществующие складки на идеально выглаженном пиджаке. За его спиной, на специальной вешалке, висело платье — белое облако шёлка, кружева и тщательно выверенных пропорций. Он смотрел на него с той смесью любви и ненависти, с какой скульптор смотрит на почти законченную статую, боясь, что один неверный вздох все разрушит. — Она опаздывает, — сообщил он Ами, которая сидела в кресле у окна с планшетом и методично просматривала какой-то научный журнал. — На семь минут. Семь минут, Ами. Я за это время могу утвердить макет коллекции, уволить нерадивого стажёра и выпить эспрессо. А я просто стою и жду. Ами подняла на него спокойный взгляд. Её короткие синие волосы даже не дрогнули — прическа, которую не мог бы нарушить никакой ураган, включая истерику Ятена. Но тот, кто знал её достаточно хорошо, заметил бы, что пальцы на планшете замерли чуть дольше обычного. — Вероятность пробки на центральных магистралях в субботнее утро составляет 67%, — произнесла она ровно. — Усаги приедет. — 67%! — Ятен схватился за голову. — Ты хочешь, чтобы я поставил судьбу идеального подола на 67%?! — Я констатирую факт, — Ами снова опустила взгляд в планшет. — Твоя тревога не имеет рациональных оснований. Танака-сан уже трижды перевешивала платье, потому что ты менял своё решение относительно освещения.  — Освещение — это важно! — Ятен ткнул пальцем в потолочные софиты. — При верхнем свете кружево даёт тени, которые визуально укорачивают силуэт на полтора сантиметра! Полтора! Это катастрофа! — Это незаметно невооружённым глазом, — возразила Ами. — Моим глазом — заметно! — Твой глаз обучен замечать то, чего не существует. Это называется профессиональной деформацией. Ятен открыл рот для уничтожающего ответа, но дверь ателье открылась, впуская поток утреннего света и Усаги. Она была в простом бежевом платье, волосы как всегдасобраны в оданго, на лице — лёгкое смущение опоздавшего человека. Следом за ней вошла Минако — в свободном свитере, джинсах и с сияющей улыбкой женщины, которая наконец-то выспалась. — Простите, пробка на мосту, — начала Усаги. — Я думала, успею, но там… — 67%, — констатировала Ами, даже не поднимая головы. — Я ЗНАЛ! — Ятен ринулся к Усаги, но остановился в сантиметре, чтобы не сбить её с ног. — Ты здесь, это главное. Время! У нас мало времени! Садись, нам нужно зафиксировать талию. Я переделал корсет, теперь там семь слоёв, и, боже, ты похудела, это прекрасно и ужасно одновременно! Минако, наблюдая за этой сценой, устроилась в кресле рядом с Ами и взяла с журнального столика мятный чай — Ятен всегда держал запас для неё. — Он всегда такой перед примерками? — спросила Ами тихо. — Всегда, — ответила Минако расслаблено. — Это закономерность. Обычно, за сорок пять минут до появления клиента у него поднимается давление, учащается пульс, а зрачки расширяются. Физиологическая реакция на стресс. — И ты ему об этом говоришь? — Зачем? — Минако подняла на неё короткий взгляд. — Он знает. Ему нравится. — Кому нравится?! — тут же обернулся Ятен, у которого, оказывается, был отличный слух на всё, что говорили за его спиной. — Мне НЕ нравится! Я просто… забочусь о качестве! — Ты заботишься о перфекционизме, — поправила Минако. — Качество здесь уже обеспечено. Ятен замер с сантиметровой лентой в руках. Посмотрел на платье. Посмотрел на Минако. Его лицо дёрнулось в сложной гримасе — смесь раздражения, благодарности и нежелания признавать, что она права. — …Спасибо, — выдавил он. — Не за что. Усаги, стоящая на подиуме в ожидании, когда Ятензакончит внутренний монолог, позволила себе короткую улыбку. Она вдруг остро ощутила, как ей повезло — быть частью этой странной, шумной, невыносимой и любимой семьи. Примерка началась. Ятен осторожно, с благоговением, снял платье с вешалки. Ткань струилась сквозь его пальцы, как вода. Белый шёлк, почти невесомый, с ручной вышивкой по подолу — крошечные серебристые цветы, которые в полумраке казались звёздами. Корсет, семь слоёв которого он переделывал трижды, идеально повторял линии женского тела. Рукава-фонарики, спущенные с плеч, придавали силуэту невесомость. — Божественно, — выдохнула Минако. — Это всего лишь ткань, — пробормотал Ятен, но его пальцы дрожали, когда он поправлял складки. — Шёлк, кружево, стразы. Всего лишь материалы. — Ты врёшь, — сказала Ами. — У тебя пульс 120. — У меня всегда пульс 120, когда я работаю! — Когда ты дома работаешь, у тебя пульс 92. Это я фиксировала. — Ами перелистнула страницу на планшете. — Сейчас 118. Ятен замер. Его лицо приобрело выражение глубочайшей обиды. — Ты… ты ведёшь учёт моего пульса? — Я веду учёт многих параметров, — невозмутимо ответила Ами. — Это помогает в исследованиях стрессоустойчивости. — Я не подопытный кролик! — Вы все добровольные участники. Просто не знаете об этом. – спокойно ответила Ами и вновь уставилась в свой планшет. Минако подавилась чаем. Усаги прикусила губу, глядя в потолок и отчаянно пытаясь не рассмеяться. Ятен издал звук, похожий на кашель раненого тюленя, и решительно сосредоточился на платье. — Талия. Мы не закончили с талией. Платье сидело идеально. Ятен отошёл на шаг, скрестил руки на груди и уставился на отражение Усаги с выражением глубочайшей сосредоточенности. Семь слоёв корсета работали безупречно. Кружево ложилось точно по лекалам. Подол струился, создавая эффект парения. — Дышать можешь? — спросил он деловито. — Немного, — честно призналась Усаги. — Идеально. Свадебное платье не должно позволять дышать полной грудью. Это традиция. — Это безумие, — поправила Ами. — Это одно и то же, — отмахнулся Ятен. — Фата. Где фата? Фата нашлась. И была быстро водружена на голову Усаги. Ятен снова замер. В зеркале стояла невеста. Настоящая. Белое облако шёлка, серебристая вышивка, мерцающая в свете софитов, тонкая ткань, окутывающая плечи прозрачным туманом. Усаги смотрела на своё отражение, и в её глазах медленно, капля за каплей, собиралось что-то влажное. Это было не просто платье. Это было обещание. Начало новой жизни. Той, о которой она когда-то боялась даже мечтать. — О нет, — сказал Ятен. — Только не плакать. Кружево не терпит слёз. И мой пиджак тоже. — Я не плачу, — всхлипнула Усаги. — Ты плачешь. Ами, скажи ей, что она плачет. — Она плачет, — констатировала Ами. — Слёзная жидкость имеет слабощелочную реакцию. Может повредить деликатные ткани. — ВЫ ОБЕ НЕ ПОМОГАЕТЕ! — заорал Ятен. Онзаметался по примерочной и сунул Усаги в руки стопку бумажных платков невероятного качества. — Вот, держи. Это швейцарский хлопок, он гипоаллергенный. И не портит макияж. ТЕОРЕТИЧЕСКИ. Усаги рассмеялась сквозь слёзы, прижимая платки к глазам. — Прости. Я просто… оно такое красивое. Я никогда не думала, что у меня будет такое платье. — Конечно, не думала, — фыркнул Ятен, но в его голосе не было привычной язвительности. — В первый раз, когда ты выходила замуж, у тебя не было самого лучшего дизайнера Токио. Да и вкус у теб, честно говоря,отвратительный. А сейчас — сейчас у тебя всё будет правильно. — Отвратительный вкус? — Я видел фото. Кремовый атлас. В одиннадцать утра. Это преступление против человечности. Усаги снова рассмеялась, и напряжение в примерочной наконец отпустило. Минако отставила чашку и подошла ближе, рассматривая вышивку на подоле. — Знаешь, — сказала она задумчиво. — Когда я выходила замуж, у меня не было такого платья. Я была в том самом золотистом платье, в котором выступала на своём последнем концерте. — Это было гениально, — возразил Ятен. — То платье — вершина моего дизайнерского гения. И ты в нём была богиней. — Я была богиней сцены, — улыбнулась Минако. — А хотела — богиней свадьбы. Но ты тогда так торопился сделать мне предложение, что у нас даже времени не было на нормальную подготовку. — Я не торопился, — возразил Ятен. — Я просто… не мог больше ждать. Он сказал это обычным тоном, без пафоса, но в примерочной вдруг стало очень тихо. Минако смотрела на него. В её глазах блестело что-то тёплое, давнее, всё ещё живое. — Я знаю, — сказала она тихо. — Поэтому я и сказала «да». — Ты сказала «да», потому что я пел фальшиво под гитару Сейи, и тебе стало жалко мой голос. — Нет. Я сказала «да», потому что ты пел фальшиво, но смотрел на меня так, будто я — единственная женщина во вселенной, ради которой стоит петь. Даже фальшиво. Ятен отвернулся. Его уши предательски покраснели. — Хватит сантиментов, — буркнул он. — У нас ещё рукава не доработаны. Ами, всё это время молча наблюдавшая за ними, перевела взгляд на планшет. Её лицо оставалось бесстрастным, но пальцы на секунду замерли над экраном — крошечная, почти незаметная пауза. — Корсет, — сказала она ровно. — Нужно ослабить на два сантиметра в области диафрагмы. — Что? — Ятен резко обернулся. — Зачем? — Эргономика. При текущем натяжении Усагипотеряет сознание во время первого танца. Вероятность — 78%. — 78%? Откуда ты взяла эту цифру? — Рассчитала. На основе массы тела, объёма лёгких и средней продолжительности свадебного танца. — Ты… ты рассчитала вероятность обморока моей невестки на её собственной свадьбе? — Да, — спокойно ответила Ами. — Это было несложно. Данные есть в открытом доступе. Ятен открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты невозможна, — выдохнул он. — Я нейробиолог, — поправила Ами. — Невозможное — не моя специализация. Усаги и Минако переглянулись в зеркале. Минако закатила глаза с выражением «вечно одно и то же», а Усаги прикусила губу. — Ятен, — сказала она мягко . — Может, действительно ослабим? Я бы хотела дышать на собственной свадьбе. Ятен посмотрел на неё. Посмотрел на платье. Посмотрел на Ами, которая уже снова углубилась в свои графики, словно ничего не произошло. — …Два сантиметра, — сдался он. — Но не больше. И никаких компромиссов по кружеву. — Кружево останется, — пообещала Ами, не поднимая головы. Час спустя, когда платье было упаковано в специальный чехол, а слёзы Усаги наконец высохли, ателье погрузилось в тихую, уютную суету. Ятен, обессиленный, рухнул в кресло напротив панорамного окна. Минако сидела рядом, перебирая образцы тканей для будущей коллекции. Ами, закончив с планшетом, аккуратно складывала в сумку свои вещи. Усаги стояла у окна и смотрела на город. Токио засыпал. Солнце, перестало заливать улицы золотом, превращая стеклянные фасады небоскрёбов в гигантские зеркала. Где-то там, на окраине, на гоночной трассе, её мужчина и её сын сейчас, наверное, садились в машину, чтобы ехать домой. Тайо наверняка уже устал и клевал носом, прижимая к себе медведя. Сейя наверняка смотрел на него в зеркало заднего вида и улыбался той своей особенной улыбкой — той, которую никто никогда не видел на сцене. «Скоро, — подумала Усаги. — Скоро мы будем вместе. Всегда». — О чём задумалась? — Минако подсела рядом. — О них, — кивнула Усаги на окно. — О Сейе и Тайо. — Скучаешь? — Уже. Хотя мы виделись еще утром. — Это навсегда, — сказала Минако. — Я тоже так скучаю по Ятену, когда он уезжает на показы. Даже если расстаёмся на день. Это не становится легче. — И что делать? — Ничего. Просто ждать. И радоваться, когда они возвращаются. Усаги кивнула. — Знаешь, — сказала она тихо. — Я думала, что после всего, что было, я разучусь ждать. Слишком много ждала. Слишком долго. А оказалось — нет. Я жду его с той же надеждой, что и пять лет назад. — Потому что он стоит того, — пожала плечами Минако. — Они все стоят. Наши мужчины. Такие сложные, такие невозможные, такие… — Наши, — закончила Усаги. — Да. Просто наши. Ами, уже стоявшая у двери с сумкой в руках, остановилась. — Тайки тоже ждёт, — сказала она ровно. — Когда я возвращаюсь из командировок, он всегда встречает меня в аэропорту. Даже если рейс задерживается. Даже если это три часа ночи. Усаги и Минако обернулись к ней. — Это… очень мило, — осторожно сказала Минако. — Это рационально, — поправила Ами. — Встреча в аэропорту снижает уровень кортизола после перелёта на 23%. Но да. Это также мило. Она помолчала. Её пальцы чуть крепче сжали ручку сумки. — Я тоже его жду, — добавила она тихо. — Когда он задерживается в лаборатории. Я не ложусь спать, пока не услышу, как открывается дверь. — Ами, — сказала Усаги. — Ты только что впервые при нас призналась в любви к Тайки . — Я призналась в наличии поведенческого паттерна, — возразила Ами. — Это разные вещи. — Это одни и те же вещи, — улыбнулась Усаги. Ами посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом. Потом отвела глаза. — Мне пора, — сказала она. — У меня совещание в исследовательском центре. — Передавай привет Тайки, — крикнул Ятен из кресла. — И скажи ему, что его галстук сегодня - это преступление против эстетики! — Он знает, — ответила Ами, не оборачиваясь. — Я ему сказала об этом еще утром. — И что он ответил? — Что купит новый. — Когда? — В субботу. Через две недели. В 14:30. Я составлю ему компанию. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. В ателье воцарилась тишина. — Она… — начал Ятен. — Да, — кивнула Минако. — И он… — Да. — И они оба… — Да. Ятен помолчал. — Они невозможны, — вынес вердикт. — Они идеальны друг для друга, — поправила Минако. — Это одно и то же. — Нет. Это как раз и есть любовь. Ятен посмотрел на неё. В его глазах — усталых, но счастливых — отражалось заходящее солнце. — Ты права, — сказал он. — Как всегда. — Я знаю. Они сидели в тишине, глядя на город. Усаги стояла у окна, всё ещё думая о Сейе и Тайо, которые сейчас где-то там, на вечерней трассе, приближались к дому. А здесь, в ателье «L'Éclipse», на подиуме, где всего час назад стояла невеста в платье из белого шёлка и серебристых звёзд, теперь было пусто. Но это была хорошая пустота. Пустота ожидания. Пустота перед счастьем. — Знаешь, — сказал Ятен, не оборачиваясь. — Я думал, что после рождения Хикари моя жизнь изменится. И она изменилась. Но не так, как я ожидал. — А как ты ожидал? — спросила Минако. — Я думал, будет сложнее. Страшнее. Я думал, я буду всё время бояться, что делаю что-то не так. И знаешь что? — Что? — Я действительно боюсь. Каждый день. Каждую минуту. Я смотрю на неё и думаю: «Господи, я же ничего не умею. Я даже пеленать нормально не научился. Как я буду учить её всему? Как я буду защищать её от этого мира?» Минако молча слушала. Затем её рука легла поверх егои их пальцы переплелись. — А потом, — продолжил Ятен, — я смотрю на тебя. И на Сейю. И на Тайки. И на отца, который, оказывается, тоже боялся, просто никогда не показывал. И я понимаю: никто не умеет. Все просто… делают. Ошибаются. Учатся. Снова ошибаются. И это нормально. Он посмотрел на неё. — Это нормально, да? — Это более чем нормально, — тихо сказала Минако. — Это и есть жизнь. Ятен кивнул. — Тогда, наверное, я справлюсь. — Ты уже справляешься. Ты просто не замечаешь. — Потому что я гениальный? — Потому что ты хороший отец. — Это одно и то же? — Нет, — улыбнулась Минако. — Это разные вещи. Но в твоём случае они совпадают. Ятен посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Потом медленно, с какой-то новой, непривычной осторожностью, взял её руку в свою. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Ты даже не знаешь, за что. — Знаю, — ответила она. — За всё. Усаги, стоявшая у окна и невольно ставшая свидетелем этого разговора, почувствовала, как у неё защипало в глазах.Она отвернулась к городу. «Возвращайся скорее, — подумала Усаги. — Я так соскучилась». Солнце продолжало садиться за стеклянные фасады Токио, окрашивая небо в мягкие персиковые тона. В ателье уже зажглись лампы. Ятен и Минако всё ещё сидели у окна, держась за руки. Где-то в исследовательском центре Тайки встретил Ами в холле и молча протянул ей бумажный стаканчик с чаем — идеальной температуры, 67 градусов, как она любила. Она приняла его, не сказав ни слова, и они вместе пошли к лифту. Где-то в особняке Коу отец смотрел на пустую кроватку в комнате Тайо и думал о том, что завтра нужно будет заказать новые книжки. Мальчик быстро растёт, старые сказки ему уже неинтересны. А где-то на трассе, в плотном потоке вечерних машин, Сейя сжимал руль и улыбался в темноту. Его семья ждала его дома.