Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

День похорон выдался серым и хмурым. Небо над Токио затянуло тяжёлыми, свинцовыми облаками, которые, казалось, давили на землю, не в силах пролиться дождём. Такая погода была под стать настроению — мрачная, безысходная, полная невысказанной боли. Сейя стоял перед зеркалом в своей спальне и смотрел на своё отражение. Чёрный костюм, сшитый на заказ ещё год назад для какого-то светского мероприятия, сидел идеально. Чёрная рубашка, чёрный галстук, чёрные туфли. Дорогие часы на запястье — подарок отца на тридцатилетие — тикали мерно, отсчитывая секунды до момента, когда ему придётся попрощаться с ними навсегда. Он смотрел на себя и не узнавал. Кто этот человек в чёрном, с каменным лицом и пустыми глазами? Где тот Сейя, который ещё несколько дней назад смеялся, обнимал жену, спорил с братом о воздушных шарах? Где тот Сейя, который верил, что добро победит зло? Тот Сейя умер. Вместе с отцом. Вместе с дочерью. Дверь комнаты тихо открылась. В зеркале отразилась Минако — в строгом чёрном платье, с бледным лицом и красными от слёз глазами. За её юбку, вцепившись маленькими пальчиками, держался Тайо. — Сейя, — тихо сказала Минако, — мы готовы. Сейя кивнул, не оборачиваясь. Тайо отпустил юбку Минако и, шаркая ногами в чёрных туфельках, подошёл к отцу. Он был в маленьком чёрном костюмчике — точной копии отцовского, — и в этом наряде казался таким маленьким, таким беззащитным, таким потерянным. — Папа, — прошептал он, и голос его задрожал. Сейя наконец повернулся и опустился на корточки, чтобы быть с сыном на одном уровне. Тайо тут же бросился к нему, обхватил за шею и прижался всем телом. Его плечи вздрагивали — он плакал. Плакал так, как плачут дети, когда мир, который они знали, рушится на глазах. — Папа, — повторил он, уткнувшись носом в отцовское плечо, — я боюсь. Я очень боюсь. Сейя обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как маленькое тело сотрясается от рыданий. Он гладил сына по спине, по волосам, по этим вздрагивающим плечам, и не знал, что сказать. Не существовало слов, которые могли бы утешить ребёнка, потерявшего дедушку и сестру в один день. — Я тоже боюсь, малыш, — тихо сказал он. — Но мы должны быть сильными. Тайо отстранился и посмотрел на отца заплаканными глазами. Его лицо, ещё несколько дней назад такое живое и счастливое, сейчас было бледным, опухшим от слёз, с тёмными кругами под глазами. — Папа, — спросил он, и голос его сорвался, — я никогда больше не увижу дедушку? И сестрёнку? Минако, стоявшая в дверях, прижала ладонь к губам, сдерживая рыдания. Её плечи вздрагивали, а по щекам текли слёзы. Сейя взял лицо сына в свои ладони и большими пальцами вытер мокрые дорожки на его щеках. — Сестренка не смогла прийти к нам, — сказал он, и голос его, хотя и дрожал, звучал твёрдо. — Она решила, что хочет остаться ангелом. И осталась на небе. Тайо всхлипнул, но не отвёл взгляда. — А дедушка? — прошептал он. — Дедушка сказал, что ей будет грустно и одиноко там одной, — Сейя сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится всё больше. — И решил пойти к ней. Минако не сдержалась — из её груди вырвался придушенный, полный боли всхлип. Она закрыла лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы. Тайо смотрел на отца, и в его глазах, сквозь слёзы, загорался маленький огонёк понимания. — Им там не страшно? — спросил он. — Вдвоём? — Нет, малыш, — Сейя покачал головой. — Им вдвоём там спокойно и весело. Дедушка рассказывает сестрёнке сказки, а она слушает и смеётся. — Правда? — Тайо вытер нос рукавом пиджака. — А какие сказки? — Самые лучшие, — ответил Сейя, и в его голосе, несмотря на боль, зазвучала та самая, тёплая нота, которая всегда появлялась, когда он говорил с сыном. — Про динозавров, про космос, про смелых мальчиков, которые не боятся ничего на свете. Тайо посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — Папа, а мне страшно идти, — признался он. — Я не хочу прощаться. — Нечего бояться, — Сейя взял его за руку и сжал маленькие пальчики в своей ладони. — Я буду рядом. Я не отпущу тебя ни на секунду. Но мы обязаны попрощаться с ними. Дедушка очень много для нас всех сделал. Он заслужил, чтобы мы пришли и сказали ему спасибо. Тайо молчал несколько секунд, обдумывая слова отца. А потом вдруг снова бросился ему на шею, обхватив за плечи. — Обещай, — прошептал он, — обещай, что не отпустишь меня. Ни на секунду. — Обещаю, чемпион, — ответил Сейя, прижимая сына к себе. — Обещаю. Он поднялся с корточек, держа Тайо за руку, и повернулся к Минако. Та стояла в дверях, вытирая слёзы, и смотрела на них с такой болью и любовью, что у Сейи сжалось сердце. — Спасибо тебе, Минако, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — За эти дни. За помощь с Тайо. За то, что была рядом. Я... мы с Усаги пока не в состоянии. Минако покачала головой, шагнула вперёд и, не говоря ни слова, обняла Сейю. Крепко, по-родственному, как обнимают брата. — По-другому и быть не могло, — сказала она, отстраняясь. — Мы семья, Сейя. Семья всегда должна быть рядом. Она помолчала, глядя на него, а потом спросила тихо: — Усаги... она приедет? Сейя покачал головой. — Нет. Она только пришла в себя. Врачи сказали, что ей нельзя волноваться. Она пока не может осознать случившееся. Постоянно плачет. Я... я не могу её заставлять. Минако понимающе кивнула. — Передавай ей, что мы её любим. Что мы все здесь, и когда она будет готова... — Передам, — перебил Сейя, не в силах слушать больше. В дверях комнаты появился Ятен. Он был в строгом чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком, но его глаза — красные, опухшие — выдавали, что он плакал. Наверное, всю ночь. — Машины готовы, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Пора. Сейя кивнул, взял Тайо за руку, и они вместе вышли из комнаты. Внизу, в холле, уже ждали остальные. Тайки — в чёрном костюме, с каменным лицом, но с дрожащими руками. Ами — в строгом чёрном платье, с красными глазами и побелевшими губами.  Все молчали. Слова были не нужны. Каждый думал о своём — и об одном и том же. Сейя вышел на крыльцо и замер. У ворот стояли три чёрных седана с тонированными стёклами. Обычные машины, которые он видел сотни раз. Но рядом с ними, выстроившись в шеренгу, стояли люди в чёрных костюмах — охрана. Их было много. Пять, десять, пятнадцать — Сейя сбился со счёта. Он повернулся к Тайки, который вышел следом. — Что это? — спросил он, кивая на охранников. Тайки поправил очки, и в его глазах, за стёклами, блеснула знакомая сталь. — Я усилил охрану, — сказал он. — Пока мы не найдём тех, кто причинил нашей семье такое зло, мы все в опасности. Отец... — его голос дрогнул, но он взял себя в руки, — отец был прав. Сейя смотрел на брата, и в его глазах, сквозь пустоту, мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Хорошо, — сказал он коротко. Он подошёл к центральному седану, и охранник — высокий, широкоплечий мужчина в чёрном костюме — открыл перед ним дверцу. Сейя помог Тайо забраться внутрь, сел рядом, и дверца захлопнулась. Тайки и Ами сели во вторую машину. Ятен и Минако — в третью. Процессия тронулась. Всю дорогу Тайо молчал, прижимаясь к отцу и сжимая в руках маленький букет белых хризантем — его прощальный подарок дедушке. Сейя обнимал сына за плечи и смотрел в окно на проплывающий город. Токио жил своей жизнью — люди спешили по делам, машины сигналили в пробках, дети смеялись на детских площадках. Никто не знал, что сегодня они хоронят одного из самых влиятельных людей страны. Никто не знал, что мир семьи Коу рухнул. Кладбище, которое выбрал Тайки, находилось на окраине города. Старое, престижное место, где хоронили политиков, бизнесменов, знаменитостей. Территория была оцеплена полицией — ни один репортёр не мог прорваться внутрь. Тайки сдержал слово. Когда машина остановилась у ворот, Сейя взял Тайо за руку и вышел. И тут же их окружила толпа. Репортёры. Десятки, сотни репортёров с камерами, диктофонами, микрофонами. Они лезли через ограждения, перекрикивали друг друга, выкрикивали вопросы, пытаясь прорваться сквозь кордон полиции. Вспышки камер сверкали, как молнии, ослепляя, разрывая серую пелену дня. — Господин Коу! Господин Коу! Как вы переживаете утрату? — Что будет с «Коу Групп» теперь, когда глава семьи ушёл? — Правда ли, что ваша жена потеряла ребёнка? — Это был теракт? У вас есть подозреваемые? Вопросы сыпались градом, но Сейя не слышал их. Он шёл, не ускоряя и не замедляя шаг, с каменным лицом и в чёрных очках, скрывающих глаза. Тайо жался к нему, вцепившись в отцовскую руку, и его маленькие пальцы дрожали. Охрана работала чётко, как хорошо отлаженный механизм. Они расталкивали репортёров, освобождая проход, и через минуту Сейя уже ступил на территорию кладбища. Здесь было тихо. Тишина, нарушаемая лишь редкими птичьими голосами и приглушённым шумом города за оградой, казалась почти осязаемой. Дорожки, посыпанные мелким гравием, вели к свежей могиле, у которой уже собрались люди. Их было много. Очень много. Депутаты, министры, сам президент Японии. Партнёры из Европы, Америки, Китая. Все, кто когда-то знал Коу Сейджи, кто работал с ним, кто боялся его, кто уважал, — все пришли отдать последнюю дань уважения человеку, который строил империю десятилетиями. Сейя шёл между могил, держа Тайо за руку, и чувствовал на себе сотни взглядов. Взглядов, полных жалости, любопытства, уважения и расчёта. Он не смотрел на них. Он смотрел только вперёд — туда, где под свежей землёй лежал его отец. И где, в маленькой, отдельной могилке, покоилась его дочь. Чибиуса. Он даже не успел дать ей имя. Сейя остановился у двух могил, расположенных рядом. Большая, с массивным чёрным надгробием, на котором золотыми буквами было высечено: «Коу Сейджи. 1958—2026». И маленькая, рядом — с белым мраморным камнем, на котором пока не было ничего. Только дата. Только день, когда она ушла, так и не родившись. Тайо спрятался за спиной отца, выглядывая из-за его ноги. Он смотрел на могилы, на эти чёрные камни, на свежие венки, и его губы дрожали. — Папа, — прошептал он, — а дедушка и сестрёнка... они там, под землёй? Им не холодно? Сейя почувствовал, как сердце разрывается на части. Он опустился на корточки рядом с сыном, снял очки — впервые за весь день — и посмотрел ему в глаза. Его собственные глаза были красными, опухшими, но сухими. Он не мог плакать. Не здесь. Не сейчас. — Нет, малыш, — ответил он, и голос его, хотя и дрожал, звучал твёрдо. — Их здесь нет. Здесь только их тела. А они сами — там, на небе. Смотрят на нас и улыбаются. Тайо смотрел на него, и в его глазах, сквозь слёзы, загорался маленький огонёк надежды. — Правда? — Правда, — Сейя взял его за руку. — И они хотят, чтобы мы были сильными. Чтобы не плакали. Чтобы помнили о них, но жили дальше. Тайо кивнул, вытер нос рукавом и протянул отцу маленький букет белых хризантем. — Папа, положишь? Я не достану. Сейя взял цветы, подошёл к могиле отца и аккуратно положил их на свежую землю. Потом вернулся к сыну, взял его на руки и поднёс к маленькой могиле Чибиусы. — Скажи ей что-нибудь, — тихо сказал он. — Она тебя слышит. Тайо посмотрел на белый камень, на дату, высеченную на нём, и его губы задрожали. — Привет, сестрёнка, — прошептал он. — Я не успел с тобой познакомиться. Но я тебя всё равно люблю. Я обещаю, что буду хорошо себя всети. Буду тебя защищать. Даже если ты на небе. Я буду каждый день смотреть на звёзды и искать тебя. Ты будешь самой яркой, да? Он замолчал, а потом добавил, совсем тихо: — Передавай привет дедушке. Скажи ему, что я его очень сильно люблю и сильно-сильно скучаю. И что я постараюсь быть таким же сильным, как он. Сейя прижал сына к себе, чувствуя, как его маленькое тело дрожит. Он поцеловал его в макушку и поставил на землю. Рядом стояли Тайки и Ами. Тайки, всегда такой невозмутимый, сейчас не скрывал слёз. Они текли по его щекам, и он даже не пытался их вытирать. Ами обнимала его за плечи, прижимаясь к нему, и её лицо, мокрое от слёз, было бледным, как полотно. Чуть поодаль, прижавшись друг к другу, стояли Ятен и Минако. Ятен, который всегда смеялся, который всегда иронизировал, который никогда не показывал слабости, плакал, как ребёнок. Его плечи вздрагивали, по лицу текли слёзы, и он не стеснялся их. Минако гладила его по спине и шептала что-то утешительное, хотя сама едва сдерживала рыдания. Всем было больно. Всем было невыносимо. Но они держались. Держались друг за друга, потому что только так можно было пережить это горе. Первым к ним подошёл президент Японии. Высокий, седовласый мужчина в строгом чёрном костюме, с лицом, искажённым скорбью. Он остановился напротив Сейи, посмотрел ему в глаза и протянул руку. — Господин Коу, — сказал он, и голос его звучал тихо, но твёрдо. — Примите мои искренние соболезнования. Ваш отец был великим человеком. Он многое сделал для этой страны. Его вклад в экономику, в развитие промышленности, в благотворительность невозможно переоценить. Мы все будем помнить его. Сейя пожал протянутую руку. — Спасибо, господин президент, — ответил он, и голос его, хотя и дрожал, звучал достойно. — Мой отец всегда говорил, что служение стране — это высшая честь. Я постараюсь продолжать его дело достойно. Президент кивнул, перевёл взгляд на Тайо, стоящего рядом, и в его глазах мелькнула жалость. — Расти большим, мальчик, — сказал он. — Твой дедушка гордился бы тобой. Тайо, не зная, что ответить, просто кивнул и прижался к отцу. За президентом потянулась вереница других людей. Министры, депутаты, губернаторы — каждый подходил, выражал соболезнования, жал руку, говорил какие-то правильные, нужные слова. Сейя кивал, благодарил, жал руки, и каждое рукопожатие было для него пыткой. Он не хотел их слов. Не хотел их жалости. Он хотел только одного — чтобы всё это закончилось. Чтобы он мог уйти. Спрятаться. Быть один. Но он держался. Потому что так надо. Потому что он теперь — лицо империи. Потому что на него смотрели сотни людей, и он не имел права показать слабость. Потом подошли иностранные партнёры. Говорили на английском, немецком, французском — Сейя не вслушивался. Он знал, что нужно сказать, знал, какую улыбку надеть, знал, какие слова произнести. Он делал это на автомате, как робот, запрограммированный на выполнение задачи. Тайки и Ятен стояли рядом, и когда к ним обращались, отвечали так же — вежливо, сдержанно, достойно. Три брата. Три наследника. Три столпа, на которых теперь держалась империя Коу. Когда последний гость выразил соболезнования, к ним подошёл главный управляющий «Коу Групп» — пожилой, седовласый мужчина, который работал с отцом ещё с молодости. Его глаза были красными, но он держался. — Господа, — сказал он, обращаясь к братьям, — простите, что беспокою в такой момент, но все хотят знать... что теперь будет с «Коу Групп»? Контракты, договорённости, акции... люди волнуются. Сейя посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на Тайки и Ятена. Они кивнули — каждый по своему, но оба означали одно: говори. Сейя повернулся к управляющему, выпрямился ирасправил плечи. В его голосе, когда он заговорил, не было ни боли, ни страха, ни сомнений. Только холодная, стальная уверенность. — Отец оставил после себя огромное наследие, — сказал он, и каждое слово его было выверено, как удар сердца. — У него есть три сына. И мы встанем во главе империи. Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся — министров, партнёров, политиков, всех, кто смотрел на него с надеждой, страхом, любопытством. — Все договорённости и контракты останутся в силе. Мы продолжим его дело. Мы сделаем всё, чтобы «Коу Групп» не только сохранила свои позиции, но и укрепила их. Мой отец строил эту империю десятилетиями. Мы не позволим ей рухнуть. Он замолчал. Тишина, повисшая над кладбищем, была красноречивее любых аплодисментов. Управляющий кивнул, вытер непрошеную слезу и отошёл. Сейя стоял у могилы отца, глядя на чёрный камень, и чувствовал, как внутри него, сквозь пустоту и боль, прорастает что-то новое. То, что отец пытался воспитать в нём годами. То, от чего он всегда отказывался. То, что теперь стало единственным способом выжить. — Ты будешь мною гордиться, папа, — прошептал он одними губами. — Обещаю. Тайо взял его за руку, и они вместе пошли к выходу. За ними — Тайки с Ами и Ятен с Минако. Никто не оборачивался. Потому что оборачиваться было слишком больно. Процессия медленно двинулась к выходу с кладбища. Серое небо, казалось, опустилось ещё ниже, давя на плечи своей тяжестью. Гравий хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Сейя шёл, держа Тайо за руку, и чувствовал, как маленькие пальцы сына дрожат. Мальчик не плакал — он выплакал всё ещё утром, — но его лицо было бледным, а глаза — опухшими и красными. Он смотрел под ноги, не поднимая головы, и Сейя знал — там, в его маленькой голове, сейчас кружатся мысли, которые невозможно высказать словами. Они подошли к машинам. Охрана уже открыла дверцы, ожидая, когда господа сядут. Тайки и Ами остановились у второго седана, Ятен и Минако — у третьего. Сейя замер. Он посмотрел на Тайо, потом на братьев, потом снова на сына. Внутри него, сквозь ледяную пустоту, пробилась мысль — острая, как лезвие: он не может взять Тайо с собой. Не сейчас. Не в больницу. Не к Усаги, которая лежит там, разбитая, потерянная, не способная даже плакать. — Ятен, — позвал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. Ятен, который как раз усаживал Хикари в автокресло, поднял голову. — Возьмите Тайо с собой, — сказал Сейя. — Побудьте с ним сегодня. Пока я... Он не договорил. Не смог. Ятен посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание. — Ты едешь к Усаги, — сказал он не вопросом, а утверждением. Сейя кивнул. — Она одна. Ей нужен кто-то... — он запнулся, подбирая слова, — кто-то, кто поймёт. Минако, стоявшая рядом, мягко подошла к Тайо и взяла его за руку. — Пойдём, малыш, — сказала она, и голос её, хотя и дрожал, звучал ласково. — Побудешь с нами. Хикари будет рада. Тайо поднял на отца глаза. В них было столько боли, столько непонимания, столько страха, что Сейя едва сдержался, чтобы не схватить сына в охапку и не увезти с собой. — Папа, — прошептал Тайо, — ты вернёшься? — Вернусь, малыш, — Сейя присел на корточки, взял лицо сына в ладони и посмотрел ему прямо в глаза. — Я вернусь. Обещаю. Но сейчас маме нужна моя помощь. Ей очень плохо. И я должен быть рядом с ней. — Мама поправится? — голос Тайо дрожал. — Поправится, — твёрдо сказал Сейя. — Обязательно поправится. Ради тебя. Ради нас. Тайо кивнул, бросился на шею отцу, обхватив его за плечи, и прошептал в ухо: — Я буду ждать. Я не лягу спать пока ты не приедешь. И я буду сильным. Как ты и сказал. — Ты самый сильный мальчик на свете, — ответил Сейя, целуя его в макушку. — Я горжусь тобой. Минако ласково взяла Тайо за руку и повела к машине. Мальчик обернулся на отца, и в его глазах, сквозь слёзы, горел маленький огонёк надежды. Когда дверца третьего седана закрылась, Сейя выпрямился и повернулся к Тайки. Ами, стоявшая рядом с мужем, перевела взгляд с одного брата на другого и, кажется, всё поняла без слов. — Я подожду тебя в машине, — тихо сказала она, касаясь руки Тайки и направилась ко второму седану. Тайки и Сейя остались одни. Вокруг суетилась охрана, где-то вдалеке переговаривались полицейские, но для них, в этом маленьком пространстве между двумя машинами, существовал только этот момент. Тишина. Напряжение. Что-то, что вот-вот должно было случиться. Сейя медленно, очень медленно, достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Тот самый. Который он нашёл в коробке с мёртвой кошкой. Который он сжимал в кулаке, когда врач говорил, что Чибиуса мертва. Который он носил с собой всё это время, как напоминание о том, что мир жесток и справедливости не существует. Он протянул бумагу Тайки. — Прочти, — сказал он, и голос его был холодным, как лёд. Тайки взял листок, развернул его. Его глаза пробежали по строчкам — один раз, второй, третий. И Сейя увидел, как меняется его лицо. Сначала — недоумение. Потом — ужас. Потом — холодная, ледяная ярость, которую он так старательно скрывал всю жизнь. — Это... — голос Тайки сорвался. — Это из той коробки? — Да, — Сейя смотрел на брата в упор. — Та записка, которую я не показал вам в то утро. Которую никому не показывал до сих пор. Тайки сжал бумагу в кулаке, и его пальцы побелели. — Кто? — спросил он, и в этом одном слове было столько всего — боль, гнев, обещание. — Не знаю, — Сейя покачал головой. — Но ты должен это выяснить. И не только это. Я хочу знать абсолютно все: кто стоит за покушением на мою жизнь, кто подстроил этот взрыв, кто прислал Усаги эту чертову запису. Я хочу знать имена. Адреса. Каждую деталь.  — А что ты сделаешь, когда узнаешь? — спросил Тайки, и в его голосе, несмотря на всю его сдержанность, прозвучал страх. Не за себя. За брата. Сейя посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, ещё утром пустых и безжизненных, сейчас горел огонь. Тот самый, который отец пытался зажечь в нём годами. Огонь мести. Огонь ненависти. Огонь, который сжигал всё на своём пути. — Я уничтожу их, — сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я уничтожу всех, кто посмел навредить моей семье. Тайки открыл рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что месть — это не выход. Что отец не хотел бы, чтобы они опускались до уровня убийц. Что есть закон, правосудие, другие способы. Но он посмотрел в глаза брата и понял: спорить бесполезно. Сейя потерял слишком много за один день. Отца. Дочь. Часть себя. Он не остановится. Ни перед чем. Ни перед кем. Тайки медленно кивнул. — Я узнаю, — сказал он. — Кто бы это ни был. Где бы они ни прятались. Я найду их. Сейя кивнул в ответ. Один короткий, резкий кивок, который означал больше, чем любые слова. Он развернулся и направился к своему седану. Охранник уже открыл дверцу, и Сейя, не оглядываясь, скользнул внутрь. Дверца захлопнулась. Машина плавно тронулась с места, увозя его прочь от кладбища, прочь от могил, прочь от прошлого, которое осталось там, под серым небом. Тайки стоял и смотрел вслед удаляющемуся автомобилю. В его руке всё ещё был зажат листок бумаги — улика, доказательство, обещание. Он развернул его, ещё раз пробежал глазами по строчкам, и его лицо, всегда такое невозмутимое, исказилось гримасой боли. «Это только начало. Оставь его, или следующей будет твоя дочь». Он спрятал бумагу во внутренний карман пиджака, рядом с сердцем, и медленно пошёл к своей машине. Ами, увидев его в зеркале заднего вида, открыла дверцу. — Всё в порядке? — спросила она тихо, когда он сел рядом. Тайки посмотрел на неё. На её лицо, бледное, с красными глазами, на её руки, сжатые в кулак. На женщину, которую он любил больше жизни. Которая могла стать следующей целью. И в этот самый момент Тайки осознал, что Сейя прав. Нет места больше жалости. Если они хотят защитить остатки своей семьи – они должны стать сильнее. Все вместе. — Нет, — ответил он честно. — Но всё будет. Он взял её за руку, сжал холодные пальцы в своей ладони и закрыл глаза. Машина тронулась.

***

Больница встретила Сейю привычной суетой. Врачи, медсёстры, пациенты — всё смешалось в однородную, безликую массу, которая расступалась перед ним, как вода перед кораблём. — Господин Коу! — Господин Коу, примите соболезнования... — Господин Коу, мы сделаем всё возможное для вашей супруги... Они кланялись, говорили правильные слова, смотрели на него с уважением и страхом. Новый глава «Коу Групп». Наследник империи. Человек, от которого теперь зависели их судьбы. Сейя не слышал их. Он шёл по коридору, не ускоряя и не замедляя шаг, и люди расступались перед ним, как трава перед косой. Его лицо было каменным, глаза — скрыты за чёрными очками, губы — сжаты в тонкую линию. Он не замечал никого. Для него эти люди перестали существовать. Была только одна цель — палата на третьем этаже, в конце коридора, где лежала его жена. Он толкнул дверь. VIP-палата была обставлена с роскошью, достойной человека их статуса. Мягкий диван, кресла, цветы в вазах — кто-то постарался создать уют, чтобы Усаги чувствовала себя не как в больнице, а как дома. Но никакие стены, никакие цветы, никакая роскошь не могли заглушить ту боль, которая поселилась в этой комнате. Усаги сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. На серое небо, на деревья, на людей, которые жили своей жизнью внизу, не зная, что её жизнь недавно рухнула. Она была в больничной пижаме — тонкой, бледно-голубой, которая висела на ней мешком. Её волосы, всегда такие ухоженные, сейчас были спутанными и тусклыми. Лицо — бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Она выглядела так, будто постарела на десять лет за эти дни. Она не обернулась, когда дверь открылась. Не обернулась, когда Сейя вошёл. Не обернулась, когда он снял очки и положил их на тумбочку. Она смотрела в окно и не видела ничего. — Куколка, — позвал он тихо, но она не ответила. Он подошёл к кровати, сел на край, осторожно, боясь спугнуть. Её рука лежала поверх одеяла — бледная, худая, с синеватыми прожилками вен. Он взял её в свою и сжал, пытаясь передать тепло, которого, казалось, в нём самом уже не осталось. Она не отреагировала. — Усаги, — повторил он, — посмотри на меня. Пожалуйста. Молчание. Тишина, которая была громче любого крика. А потом она заговорила. Голос её был тихим, безжизненным, как шёпот призрака. — Почему ты выбрал меня? Сейя замер. Слова ударили больнее, чем любой нож. — Что? — переспросил он, хотя слышал. — Почему ты выбрал меня? — повторила она, и в её голосе, наконец, появилась эмоция. Горечь. Боль. Непонимание. — Почему ты не выбрал нашу дочь? — Куколка... — Ты должен был выбрать её! — она резко повернулась к нему, и её глаза, красные, опухшие, полные слёз, впились в его лицо. — Ты слышишь? Ты должен был спасти Чибиусу! Сейя смотрел на неё, и внутри него, сквозь ледяную пустоту, пробивалась боль. Боль за неё, за себя, за дочь, которую они никогда не увидят. — Врач сказал, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что даже если бы я выбрал её, шанс, что она выжила бы, был всего десять процентов. Десять, Усаги. Я не мог рисковать. Я не мог потерять вас обеих. — Десять процентов — это не ноль! — закричала она, и её голос, сорвавшийся на крик, разнёсся по палате. — Десять процентов — это шанс! Ты должен был попытаться! Ты должен был спасти её! Она начала бить его в грудь кулаками. Не сильно — у неё не было сил, — но каждый удар отдавался в его сердце глухой, пульсирующей болью. — Ты убил её! — кричала она, и слёзы текли по её щекам. — Ты убил нашу дочь! Ты выбрал меня, а должен был выбрать её! Сейя не защищался. Он сидел, опустив руки, и позволял ей бить его, кричать, обвинять. Потому что она имела на это право. Потому что он и сам винил себя. Потому что, если бы он только мог вернуть все назад… А поступил бы он иначе? — У нас есть Тайо, — сказал он тихо, когда её кулаки ослабли. — У нас есть сын, который ждёт тебя. Которому нужна его мама. Я не мог лишить его матери. Я не мог... я не смогу жить без тебя. Она замерла. Её руки, сжатые в кулаки, опустились. Она смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, мелькнуло что-то — понимание? принятие? смирение? — Ты всё равно должен был спасти её, Сейя, — прошептала она, и голос её сорвался. — Должен был. Это же наша с тобою дочь. Она уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась. Громко, навзрыд, как плачут дети, когда мир рушится на глазах. Её плечи вздрагивали, руки вцепились в его пиджак, и она плакала, плакала, плакала, выплакивая всю боль, которая скопилась внутри за эти дни. Сейя обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело сотрясается от рыданий. Он гладил её по спине, по волосам, по этим вздрагивающим плечам, и не знал, что сказать. Не было слов, которые могли бы утешить. Не было обещаний, которые могли бы вернуть их дочь. — Я знаю, любимая, — прошептал он, и голос его задрожал. — Я знаю, как тебе больно. Знаю. Потерпи. Всё пройдёт. Я тебе обещаю. Она не отвечала. Она продолжала плакать, а её слёзы пропитывали его пиджак, его рубашку, его кожу, добираясь до самого сердца. — Я сотру с лица земли каждого, кто это сотворил с нами, — сказал он, и в его голосе, сквозь боль, зазвучала сталь. — Клянусь тебе. Клянусь памятью отца. Клянусь жизнью Чибиусы. Я найду их и уничтожу. Усаги подняла голову и посмотрела на него заплаканными глазами. В её взгляде была боль, была любовь, был страх. — Сейя... — прошептала она. — Тш-ш-ш, — он прижал её к себе, целуя в макушку. — Не надо. Не надо ничего говорить. Просто будь рядом. Просто дыши. Всё будет хорошо. Я сделаю так, что всё будет хорошо. Я больше никогда не буду слабаком. Больше никогда не буду сомневаться. Я тебе обещаю. Она снова уткнулась в его плечо и продолжила плакать. Но уже тише, уже не так отчаянно. Сейя держал её в объятиях, и чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как дыхание выравнивается, как слёзы иссякают. Они сидели так долго. Минуту, час, вечность — он не знал. Время потеряло смысл. Остались только они двое, и эта палата, и боль, которую они делили на двоих. За окном темнело. Серое небо стало фиолетовым, а затем и вовсе чёрным. Где-то в городе зажигались огни, люди возвращались домой к своим семьям, ужинали, смеялись, жили. А здесь, в этой комнате, двое людей пытались собрать осколки своей разбитой жизни. Сейя гладил Усаги по спине и смотрел в окно. В темноту. В никуда. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, смогут ли они пережить это горе. Не знал, найдёт ли он тех, кто разрушил их мир. Но одно он знал точно: он будет бороться. До последнего вздоха. До последней капли крови. Ради неё. Ради Тайо. Ради памяти отца и дочери. Он будет сильным. Таким, каким хотел его видеть отец. Таким, каким должен быть глава империи Коу. Даже если для этого придётся потерять себя. Усаги уснула не сразу. Она еще долго лежала, прижавшись к Сейе, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Он гладил её по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, утешительное — слова, которые не имели смысла, но были единственным, что он мог ей дать в данный момент. Потом пришла медсестра — тихая, участливая женщина с добрыми глазами, — и сделала укол. Успокоительное. Усаги замерла на секунду, потом выдохнула — долго, протяжно, словно выпуская из себя всю боль, — и её тело расслабилось. Глаза закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Она заснула. Сейя ещё долго сидел рядом, держа её за руку, и смотрел на её лицо — бледное, осунувшееся, но такое родное. Ему казалось, что если он уйдёт, если отпустит её руку, то потеряет её навсегда. Но время шло, за окном темнело, и где-то там, в особняке, ждал Тайо. Он осторожно, стараясь не разбудить, высвободил руку, поправил одеяло, наклонился и поцеловал жену в лоб. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я вернусь завтра. Обещаю. Она не ответила. Только вздохнула во сне и чуть заметно улыбнулась — может быть, ей снилось что-то хорошее. Может быть, там, во сне, Чибиуса была жива и они гуляли по саду, полному цветов. Сейя вышел из палаты, и его лицо снова стало каменным. Очки — чёрные, непроницаемые — скрыли глаза. Охрана, дежурившая в коридоре, выпрямилась, когда он проходил мимо. — Господин Коу, машина подана. Он кивнул и направился к выходу. Особняк встретил его тишиной. Не той уютной, домашней тишиной, которая бывает поздно вечером, когда все разошлись по своим комнатам, а тяжёлой, давящей, словно дом оплакивал своих хозяев вместе с ним. Сейя снял пиджак, повесил его на вешалку в прихожей, снял часы — подарок отца — и положил на полку. Потом медленно поднялся на второй этаж. Коридор был пуст. Только в конце, у двери его спальни, горел маленький ночник — Минако, наверное, оставила. Он открыл дверь и замер. На кровати, свернувшись калачиком, лежал Тайо. Он был в пижаме с динозаврами, той самой, которую надевал в день своего рождения. Его глаза были открыты. Он не спал. — Папа? — голос мальчика был тихим, испуганным. — Ты пришёл? Сейя почувствовал, как сердце сжалось. Он подошёл к кровати, сел на край и провёл рукой по тёмным, спутанным волосам сына. — Пришёл, малыш. А ты почему не спишь? Поздно уже. Тайо приподнялся и посмотрел на отца. Его глаза, голубые, как у Усаги, были красными — он снова плакал, пока ждал. — Я боялся, — признался он, и голос его дрожал. — Я боялся засыпать без тебя. А вдруг ты не вернёшься? А вдруг с тобой что-то случится? А вдруг... — он запнулся, подбирая слова, — а вдруг я проснусь, а тебя тоже больше нет? Как дедушки? Сейя смотрел на сына и чувствовал, как внутри него, сквозь ледяную пустоту, пробивается что-то тёплое. Боль. Любовь. Отчаяние. Всё смешалось в один комок, который застрял в горле. — Я всегда буду возвращаться, чемпион, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Обещаю. — Можно я буду спать с тобой? — Тайо смотрел на него с такой надеждой, что отказать было невозможно. — Пока мама не вернётся? Мне страшно одному. В моей комнате темно и... и пусто. — Конечно, — Сейя кивнул, снимая рубашку и надевая домашнюю футболку и спортивные штаны. — Конечно, можно. Он лёг на кровать, и Тайо тут же прижался к нему, обхватив руками за шею и уткнувшись носом в отцовскую грудь. Он был таким маленьким. Таким тёплым. Таким живым. Сейя обнял его, прижимая к себе, и почувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает потихоньку отпускать. Не исчезать — это было невозможно, — а просто становиться чуть менее острым. — Папа, — тихо сказал Тайо, не поднимая головы. — Мм? — А ты веришь, что дедушка и сестрёнка сейчас на небе и смотрят на нас? Сейя помолчал, глядя в потолок. — Верю, — ответил он наконец. — Верю. — И им там не страшно? — Нет, малыш. Им там хорошо. Они вместе. И они хотят, чтобы мы были счастливы. Тайо замолчал, обдумывая слова отца. Потом вдруг спросил: — А ты расскажешь мне сказку? Как раньше. Когда мама была дома и мы все были вместе. Сейя почувствовал, как комок в горле становится больше. Он сглотнул, прогоняя слёзы. — Какую сказку ты хочешь? — Про звезду Рио, — ответил Тайо. — Ту, которую рассказывал дядя Тайки. Про динозавра, который мечтал летать. Сейя закрыл глаза. Он вспомнил тот день — день рождения Тайо, когда всё было хорошо. Когда отец был жив, когда Чибиуса ещё росла в животе Усаги, когда мир еще не рухнул. Казалось, это было сто лет назад. — Жил-был на свете маленький трицератопс по имени Рио, — начал он, и голос его, поначалу дрожащий, постепенно становился ровнее. — Он был не таким, как другие динозавры. Он не хотел сражаться, не хотел доказывать свою силу. Он просто смотрел на звёзды и мечтал... Тайо слушал, прижавшись к отцу, и его дыхание становилось всё ровнее и глубже. Сейя рассказывал сказку, которую сам слышал от Тайки, и в его голове, вместе с историей о маленьком динозавре, прокручивались воспоминания. Отец. Мать. Сан-Франциско. Усаги. Боль. Ошибки. И любовь — та самая, которую он так долго ждал. Когда сказка закончилась, Тайо уже почти спал. Его глаза слипались, дыхание стало ровным и глубоким. НоСейя знал — он ещё не спит. Ему нужно было ещё что-то. Что-то, что поможет ему заснуть спокойно. — Папа, — прошептал Тайо, — спой мне колыбельную. Ту, которую всегда поет мама.  Сейя замер. Он не умел петь колыбельные. Это всегда делала Усаги. Её голос, мягкий и нежный, всегда убаюкивал Тайо. А он, Сейя, даже не знал слов. Но он попробовал. Тихим, срывающимся голосом, он запел первую попавшуюся мелодию — не колыбельную, а песню, которую написал для Усаги много лет назад. Ту самую, про любовь, про свет во тьме, про обещание быть рядом. Он пел, и его голос, непривычный для колыбельной, звучал мягко и успокаивающе. Тайо вздохнул, прижался крепче, и его веки сомкнулись. Сейя замолчал. Тайо спал. Он лежал в объятиях отца, тёплый, доверчивый, беззащитный. Его маленькая грудь равномерно поднималась и опускалась. На губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка — может быть, ему снилось что-то хорошее. Сейя смотрел на сына, на его спокойное лицо, на длинные ресницы, на этот маленький нос, который так похож на Усаги, и чувствовал, как внутри него, сквозь боль и пустоту, разливается что-то огромное, тёплое, всепоглощающее. Любовь. Любовь к этому маленькому человеку, который доверял ему, который верил ему, который нуждался в нём. Он крепче прижал Тайо к себе, поцеловал в макушку и закрыл глаза. И в этой тишине, в этой темноте, к нему пришло понимание. Отец. Как много он потерял. Как много не понял. Как много не успел сказать. Сейя вспомнил себя в двадцать лет — дерзкого, самоуверенного, убеждённого, что весь мир вертится вокруг него. Он вспомнил, как обвинял отца в смерти матери. Как кричал, что это он виноват, что это из-за него ее не стало. Как сбежал в Сан-Франциско, даже не оглянувшись. А отец? Отец промолчал. Он никогда не оправдывался, не объяснял, не давил. Просто ждал. Ждал, когда сын вернётся. Когда поймёт.  Сейя вспомнил тот день в Сан-Франциско, когда поругался с Усаги. Когда она сказала что не хочет иметь ничего общего с ним и с его кровью. Что не хочет от него детей. Сейя ушел тогда навсегда. Он винил отца. Он ненавидел. Он был уверен, что он причастен к смерти родителей его любимой.. А отец? Отец опять не стал оправдываться. Не стал пытаться его переубедить. Он молча ждал, когда сын наконец-то вырастит и осознает действительность. Когда перестанет жить в своем инфантильном мире. Сейя оттолкивал его. Говорил, что ненавидит его. Что он убийца. Что он испортил ему всю жизнь. Он игнорировал звонки. Он полностью оборвал с ним связь. Как больно, наверное, было отцу все это слышать и видеть. Сейя вспомнил европейский тур. Тот самый вечер в гостинице, когда он случайно подслушал разговор Минако и Ятена на балконе и узнал, что Усаги выходит замуж и беременна. И у него случился инфаркт. Он упал, и мир потемнел. Но стоило ему только очнуться, отец был рядом. Он впервые в жизни видел в глазах отца страх. Отец пошел на все ради него, лишь бы вернуть обратно домой и больше никогда не отпускать: он разрешил ему петь в группе. Он усыновил его друзей, Тайки и Ятена. Он принял их и полюбил как своих. Он дал им не только свою фамилию, но и огромное наследство. Лишь бы Сейя не было одиноко. А Сейя? Сейя сказал, что не хочет его видеть. Что не хочет возвращаться в его золотую клетку. Что он душит его. Что он ненавидит его. И вновь отец промолчал. Он ждал, когда сын придёт в себя. Когда перестанет ненавидеть. Когда поймёт. И потом — эти пять лет. Пять лет в браке с Рей, пять лет наркотиков, пять лет медленного самоуничтожения. Сейя думал только о себе. О своей боли. О своей потерянной любви. О своей разбитой жизни. А отец? Отец из раза в раз вытаскивал его со дна. Каждый раз. Каждый раз, когда Сейя падал, отец протягивал руку. Оплачивал реабилитацию, находил лучших врачей, уговаривал, умолял, требовал — делал всё, чтобы сын не умер. А Сейя? Сейя ненавидел его за это. Думал, что отец хочет его контролировать. Что ему нужна не забота, а власть. Что он просто не может позволить себе потерять наследника. Как он был слеп. Как эгоистичен. Как жесток. Отец любил его. Любил так, как умел — молча, терпеливо, самоотверженно. Он не говорил красивых слов, не обнимал, когда хотелось, не признавался в любви. Но он был рядом. Всегда. Даже когда Сейя отталкивал его. Даже когда ненавидел. Даже когда хотел, чтобы отец исчез из его жизни. А теперь отца нет. И никогда уже не будет. Сейя почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Потом ещё одна. Он не вытирал их. Не мог. Они текли сами:тихие, горькие, полные сожалений. — Прости, отец, — прошептал он одними губами. — Прости, что так поздно понял твою любовь. Он прижал к себе спящего Тайо, и в этой тишине, в этой темноте, он наконец-то понял, что чувствовал отец все эти годы. Страх. Бесконечный, всепоглощающий страх за своего ребёнка. Страх, который не проходит никогда. Который живёт в сердце каждую секунду. Который заставляет просыпаться по ночам и проверять, дышит ли твой сын. Сейя смотрел на Тайо — на его спокойное лицо, на ровное дыхание, на маленькие пальцы, вцепившиеся в его футболку, — и чувствовал, как этот страх наполняет его. А что, если он не сможет защитить его? А что, если тот, кто прислал мёртвую кошку, кто взорвал машину, кто убил отца, придёт за Тайо? Мысль ударила с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он крепче прижал сына к себе, словно пытаясь защитить от всего мира. — Я не позволю, — прошептал он. — Никому. Никогда. Я не позволю вас тронуть. Он закрыл глаза, и в голове его, сквозь пелену усталости и боли, пульсировала одна мысль: он должен быть сильным. Ради Тайо. Ради Усаги. Ради памяти отца. Он должен найти тех, кто разрушил их мир, и уничтожить их. Потому что только так он сможет защитить свою семью. Сейя лежал в темноте, прижимая к себе сына, и слушал, как бьётся его маленькое сердце. Ровно, спокойно, уверенно. И в этом ритме, в этом звуке, было обещание жизни. Обещание того, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что они выживут. Он поцеловал Тайо в макушку, уткнулся носом в его волосы и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Долго ещё он лежал, вслушиваясь в тишину, и думал об отце. О том, как мало они говорили. Как много не успели сказать. Как глупо тратили время на обиды и ссоры, когда жизнь оказалась так коротка. — Я больше никогда не буду слабым, папа, — прошептал он в темноту. — Обещаю. Тайо вздохнул во сне и прижался крепче. Сейя обнял его, чувствуя, как маленькое тело согревает его, как этот свет, эта жизнь, эта надежда проникает в самые тёмные уголки его души. За окном светало. Где-то вдалеке запели птицы, встречая новый день. День, в котором не было отца. День, в котором не было Чибиусы. День, в котором нужно было жить дальше. Сейя открыл глаза и посмотрел в окно. На серое небо, которое медленно розовело. На деревья, которые просыпались после долгой ночи. На мир, который продолжал существовать, даже когда твой собственный рухнул. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, сможет ли он найти тех, кто разрушил их жизнь. Не знал, сможет ли Усаги пережить эту потерю. Но одно он знал точно: он будет бороться. До последнего вздоха. До последней капли крови. Ради неё. Ради Тайо. Ради памяти отца и дочери. Он будет сильным. Таким, каким хотел его видеть отец. Таким, каким должен быть глава империи Коу. Даже если для этого придётся потерять себя.