Часть 26
28 апреля 2026 г., 03:48
Сейя вошёл в офис с улыбкой. Сам не понимая, откуда она взялась. Вчерашняя ночь — полицейский участок, пьяная Усаги, случайная встреча на пустынной улице — всё это растворилось где-то на периферии сознания, уступив место странному, почти забытому ощущению лёгкости. Он выспался. Впервые за долгое время по-настоящему выспался.
Выложенные в вестибюле пластинки тёмного мрамора блестели, хрустальные бра на стенах отбрасывали мягкий свет, а в воздухе пахло свежей краской и деревом. Ремонт на его этаже закончили ещё вчера, но Сейя не заходил — хотел увидеть всё сразу. Как есть. Как задумала Минако.
Лифт бесшумно поднялся на нужный этаж. Двери открылись.
Приёмная изменилась: вместо строгих, казённых кресел — мягкий диван цвета индиго, вместо скучных белых стен — панели тёмного дерева в сочетании с матовым стеклом. Даже секретарша выглядела иначе — в её одежде появились нотки тёмно-синего, будто Минако и до неё добралась.
— Доброе утро, господин Коу, — сказала она, поднимаясь.
— Доброе, — бросил Сейя, направляясь к двери своего кабинета.
Он толкнул тяжёлую дверь — и замер на пороге.
Внутри было всё. Всё, что он хотел, но не умел сказать словами.
Тёмно-синий цвет — глубокий, почти чёрный, как ночное небо перед рассветом, — сочетался со светлым и тёмным серым, создавая ощущение простора и одновременно уюта. Никакой вычурной роскоши — только дорогие материалы, безупречные линии и та особенная, неброская элегантность, которая не кричит о статусе, но заставляет каждого вошедшего замереть.
Стол. Огромный, тёмно-серый, необычной асимметричной формы — словно кусок скалы, принесённый в помещение и отполированный до зеркального блеска. Никаких резных ножек, никаких излишеств — только гладкая, холодная поверхность, на которой не лежало ничего лишнего.
Кресло. Тёмно-синее, с высокой спинкой, обтянутое мягким, приятным на ощупь велюром. Сейя уже знал — оно будет удобным. Он сядет в него и почувствует, что это место — его. Не отца. Не чужое. Его.
Диван. Такой же тёмно-синий, стоящий у стены с панорамным окном. На него можно будет бросить пиджак в конце долгого дня или прилечь на полчаса между встречами, глядя на закатный Токио.
Но были и детали. Те самые, которые превращают интерьер из просто красивого в идеальный.
На столе — канцелярия в тон кабинету: ручки с тёмно-синим корпусом, блокноты в серой коже, подставка для визиток из матового металла. У стены — стеллаж с книгами, которые Минако выбрала сама: не только деловую литературу, но и томики стихов, и старые альбомы с фотографиями группы, и даже несколько детских книг с картинками, которые Сейя когда-то читал Тайо.
А на тумбочке, в идеально подобранных рамках, стояли фотографии. Тайо на плечах у отца. Тайо с динозавром. Тайо, задувавший свечи на дне рождения. И одна — самая тёплая, самая больная — где они втроём смеются в парке аттракционов.
Сейя подошёл к ней, взял в руки и провёл пальцем по стеклу.
— Ты здесь, — раздался голос от двери.
Он обернулся. В дверях стояла Минако. В простом светлом платье, с волосами, собранными в небрежный пучок, и с красными, опухшими глазами, которые она тщетно пыталась скрыть, опустив голову.
— Ты плакала, — сказал Сейя, поставив рамку на место.
Она дёрнула плечом, поправляя выдуманную складку на рукаве.
— Всё в порядке.
— Не ври, — мягко сказал он. — Я тебя знаю слишком хорошо.
Минако подняла на него глаза и попыталась улыбнуться — но улыбка вышла натянутой и дрожащей.
— Потом, — сказала она. — Хорошо? Потом.
Сейя кивнул. Не стал настаивать, не стал задавать вопросов. За столько лет он выучил её досконально. Когда Минако была готова говорить — она говорила. Когда нет — лучше не лезть.
Он перевёл взгляд на кабинет.
— Это невероятно, — сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение.
— Ты... ты превратила эту комнату в... я не знаю... в место, где хочется быть.
— В дом, — поправила Минако, и её улыбка стала чуть теплее. — Я хотела, чтобы ты чувствовал себя здесь как дома.
Сейя посмотрел на неё долгим, благодарным взглядом.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответила она.
В дверях появился Кунсайт.
Он вошёл бесшумно, как всегда, но в его серых глазах, когда он увидел Минако, мелькнуло что-то тёплое. Он улыбнулся — той своей редкой, почти незаметной улыбкой, которую позволял себе только в присутствии Сейи.
Минако заметила это и тут же отвернулась, сделав вид, что поправляет образцы тканей на стеллаже. Она боялась, что он увидит её заплаканные глаза. Боялась его жалости. Боялась, что он начнёт задавать вопросы, на которые у неё не было ответов.
Кунсайт и заметил, но промолчал. Он перевёл взгляд на Сейю.
— Доброе утро, господин Коу. Кабинет выглядит... впечатляюще.
— Минако постаралась, — сказал Сейя, возвращаясь в кресло и с удовольствием откидываясь на спинку. — Я даже не знал, что хочу именно это. А она знала.
Кунсайт ничего не ответил. Он подошёл к столу Сейи и положил на него сложенную газету.
— У нас проблема, господин Коу.
Сейя выпрямился в кресле, мгновенно становясь серьёзным.
— Что случилось?
Кунсайт развернул газету.
Первая полоса. Огромная фотография — и Сейя узнал эту женщину. Её платье. Её растрёпанные волосы. Её пустой, блуждающий взгляд. Вчерашний ресторан. Вчерашняя Усаги.
Заголовок кричал крупными, жирными буквами:
«УСАГИ КОУ: КАК ИЗ ПРИМЕРНОЙ НЕВЕСТКИ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ПОЗОР СЕМЬИ»
Сейя схватил газету и пробежал глазами первые строки. Подпись — Сецуна Мэйо. Конечно. Кто же ещё.
«Прошёл всего месяц с тех пор, как не стало главы империи «Коу Групп» — великого Коу Сейджи. Месяц, как его наследник, Сейя Коу, встал во главе огромной корпорации. И что же мы видим? Видимо, больше не перед кем изображать примерную невестку. Нутро полезло наружу.
Теперь, став полноправной хозяйкой огромного состояния (точнее — женой хозяина огромного состояния), Усаги Коу больше себя не сдерживает. Пьяные дебоши в элитных ресторанах, крики о своём статусе, угрозы сотрудникам заведений — всё это стало её новой реальностью. А её муж, как обычно, ослеплённый своей любовью, на всё закрывает глаза. Вместо того чтобы остановить жену, Сейя Коу предпочитает вывозить её из полицейских участков и умасливать пострадавших щедрыми пожертвованиями.
Кстати, о полицейских участках. Нашему изданию удалось получить эксклюзивную информацию о том, что минувшей ночью госпожа Коу была доставлена в один из участков Токио за нарушение общественного порядка. С ней был молодой человек, не состоящий с ней в родственных связях. Однако, как только сотрудники полиции подъехали, «кавалер» предпочёл скрыться, оставив даму разбираться с последствиями самостоятельно.
Примечательно, что совсем недавно супруга Сейи Коубыла замечена в компании известного гонщика Харуки Тено. Пара каталась на мотоцикле, держалась за руки и выглядела весьма... уединённо. Неужели семейная жизнь самого завидного жениха Японии трещит по швам? И как на это реагирует его возлюбленная – известная всему миру скрипачка Мичиру Кайо?
И как контраст — судьба Мамору Джиба, бывшего мужа Усаги Коу, гениального учёного, которого оклеветала и предала собственная жена. Ему удалось выйти на свободу, восстановить справедливость и оправдать себя в глазах общественности.
Сейчас Джиба работает над новым проектом, который, по мнению экспертов, может затмить даже легендарный «Палингенез». И кто знает, возможно, именно ему мы будем обязаны новым прорывом в психиатрии.
А Усаги Коу... что ж, она продолжит купаться в деньгах мужа, устраивать скандалы и позорить фамилию, которую носит. Вопрос только: как долго Сейя Коу будет готов это терпеть?»
Сейя дочитал. Газета выпала из его рук и бесшумно опустилась на стол.
— Мы же договаривались с ней! — прошептал он, и в его голосе смешались гнев и какая-то глухая, бессильная тоска. — Она обещала... Она нарушает условия нашего договора!
Минако, стоявшая у стеллажа, посмотрела на него с ужасом. Она не видела статью, но догадывалась — если Сейя в ярости, значит, произошло нечто серьёзное.
— Кунсайт, — голос Сейя стал твёрдым, — срочно свяжи меня с ней. Немедленно.
— Будет сделано, господин Коу, — кивнул Кунсайт, уже доставая телефон.
Сейя поднялся, резко отодвинув кресло, и быстрым шагом направился к выходу. В дверях он остановился на секунду и обернулся к Минако.
— Спасибо за кабинет, — сказал он, и его голос чуть смягчился. — Поговорим позже.
И вышел.
Кунсайт хотел последовать за ним, но замер у двери. Он смотрел на Минако, на её красные глаза, на её дрожащие губы, на руки, которые она сжимала в замок, чтобы унять дрожь.
— Госпожа Минако, — сказал он тихо, — с вами всё в порядке?
Она подняла на него глаза. В них была такая боль, что у Кунсайта сжалось сердце.
— Всё хорошо, — ответила она, но голос её дрожал. — Идите. Сейя ждёт.
— Пожалуйста, — Кунсайт шагнул к ней, но не посмел подойти ближе, — никуда не уходите. Я скоро вернусь.
Она кивнула, отводя взгляд.
Кунсайт ещё секунду посмотрел на неё — на её опущенные плечи, на её попытку держаться прямо, на её сжатые кулаки, — а потом выбежал из кабинета, на ходу набирая номер Сецуны Мэйо.
Минако осталась одна.
Она стояла посреди нового кабинета Сейи — среди тёмно-синих стен, тёмно-серого стола, мягкого дивана и фотографий, которые она сама выбирала, — и чувствовала, как внутри неё всё рушится.
Вчерашний скандал с Ятеном. Его ревность. Его обвинения. Его крик: «Ты что, не видишь, как он смотрит на тебя?»
Она думала о Кунсайте. О его холодных серых глазах, которые вдруг становились тёплыми, когда он смотрел на неё. О его редкой, почти незаметной улыбке. О том, как он задержался у двери, чтобы спросить, всё ли с ней в порядке.
— Нет, — прошептала она в пустоту. — Это неправильно. Это всё неправильно.
Она закрыла лицо руками. Ну почему она раньше всего этого не замечала?
А в коридоре Сейя уже садился в лифт, и Кунсайт, забежав за секунду до того, как двери закрылись, встал рядом.
— Она не отвечает, господин Коу, — сказал он, глядя на экран телефона. — Я оставил сообщение.
— Звони ещё, — бросил Сейя, глядя прямо перед собой. — Пока не ответит.
Лифт поехал вниз.
Сейя ворвался в кабинет Тайки и с силой бросил телефон на стол. Тот скользнул по гладкой поверхности, ударился о подставку для ручек и замер.
— Эта женщина, — процедил он сквозь зубы. — Эта… — он не договорил, не найдя слов, которые передали бы всю его ярость.
Кунсайт, вошедший следом, бесшумно закрыл за собой дверь и встал у стены, сложив руки за спиной.
— Как сейчас Усаги? — не глядя на него спросил Сейя. Голос его был резким, срывающимся.
— Утром я созванивался с экономкой, — ответил Кунсайт, стараясь говорить ровно, хотя мысли его были далеко — там, в новом кабинете, где он оставил Минако одну. — Госпожа Коу всё ещё спит.
Сейя усмехнулся.
— Бессмысленно дозваниваться до Мэйо, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Она не возьмёт трубку. Не выйдет на связь. Она сделала своё дело — посеяла семена — и теперь ждёт, когда они прорастут.
Кунсайт кивнул, принимая информацию.
— Будут ли какие-то распоряжения, господин Коу? — спросил он. — Относительно неё?
Сейя замолчал.
Он смотрел в окно, на город, который лежал перед ним как на ладони, и думал. Думал об отце, о его словах, однажды сказанных ему в день перед смертью.
«Ты так и не научился быть сильным, — говорил отец. — Думать с холодной головой. Просчитывать варианты. Твоя жена — это твоя главная слабость».
Он был прав. Тогда Сейя не хотел это признавать. Он думал, что доброта и великодушие — это сила. Что можно договориться с теми, кто желает тебе зла. Что сделка с Мэйо была единственным выходом.
А теперь? Теперь он видел, к чему привела его "доброта". Его дочь мертва. Отец мёртв. Жена ненавидит его. А та, с кем он заключил сделку, продолжает плести свою паутину лжи, зная, что у неё развязаны руки.
— У меня есть влияние, — сказал Сейя, и голос его стал холодным, ровным, почти чужим. — Я мог уничтожить её на корню. Отец был прав.
Кунсайт молчал, не перебивая.
— Но теперь поздно, — продолжил Сейя. — Если я уберу её сейчас — она станет мученицей. Её статьи прочитают с удвоенным интересом. Её словам поверят ещё больше.
Он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями.
— Я подожду, — сказал он наконец. — Она сама себе выкопает могилу. Она и её братец. Они думают, что победили. Что смогут делать всё, что захотят, и никто их не остановит.
Он повернулся к Кунсайту, и в его глазах загорелся холодный, расчётливый огонь.
— Пусть пишут. Пусть копают. Но однажды они переступят черту. И тогда я их уничтожу. Без суда, без следствия, без лишних разговоров.
Кунсайт кивнул, принимая решение шефа.
— Я прослежу, чтобы их не теряли из виду, — сказал он.
Сейя кивнул и снова отвернулся к окну.
— Можешь идти, — сказал он.
Кунсайт сделал шаг к двери. Его мысли были уже не здесь. Он думал о Минако. О её красных глазах. О том, как она отвернулась от него, когда он вошёл. О том, как он пообещал вернуться. Но успеет ли он?
Кунсайт уже взялся за дверную ручку, когда Сейя окликнул его.
— Кунсайт.
— Да, господин Коу?
Сейя помедлил секунду.
— Пошли цветы дочке министра.
Кунсайт замер.
— Цветы? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Да, — Сейя всё ещё не смотрел на него. — Белые розы. И подпись: «Спасибо за ваш свет». Не подписывай от кого.
Кунсайт посмотрел на шефа, пытаясь понять, что происходит.
— Будет сделано, господин Коу, — сказал он наконец и вышел из кабинета.
Как только дверь закрылась, Кунсайт быстрым шагом направился к лифту. Внутри всё кипело — насколько может кипеть в его ледяном, выверенном теле. Он думал о Минако. О её заплаканных глазах, о её дрожащих губах, о том, как она отвернулась, чтобы он не заметил.
Он думал о том, что впервые за долгое время ему было не всё равно. И это пугало его больше, чем любой враг.
Лифт открыл двери. Кунсайт почти выбежал в коридор, прошёл мимо приёмной, мимо удивлённой секретарши, и толкнул дверь кабинета Сейи.
Пусто.
Минако ушла.
Кунсайт стоял посреди нового кабинета — среди тёмно-синих стен и чувствовал, как внутри него разливается что-то холодное и липкое.
Она не дождалась его. Она ушла специально.
Кунсайт подошёл к дивану, на котором она сидела, и провёл рукой по обивке. Ткань была прохладной — она давно ушла. Может быть, сразу, как только он выбежал за Сейей.
Он не понимал.
Что он сделал не так? Чем обидел? Почему она не дождалась его?
Он прокручивал в голове их разговоры — слово за словом, взгляд за взглядом. Ничего. Ничего, что могло бы объяснить её поведение.
— Что происходит? — прошептал он в пустоту.
Ответа не последовало.
Кунсайт постоял ещё несколько секунд, глядя на пустой диван, потом развернулся и вышел из кабинета. Он вернулся в приёмную, где секретарша смотрела на него с любопытством и лёгким беспокойством.
— Хирано-сан, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — когда уходила госпожа Минако, она что-нибудь говорила?
— Нет, — ответила девушка, покачав головой. — Она просто... вышла. Быстро. Даже не попрощалась.
Кунсайт кивнул.
— Если она появится снова, сразу сообщите мне.
— Хорошо, господин Кунсайт.
Он прошёл в свой кабинет — маленькую комнату рядом с приёмной, где стоял строгий стол, компьютер и стул, на котором он проводил долгие часы. Сел, открыл ноутбук и попытался сосредоточиться на работе.
Но мысли возвращались к ней.
К её улыбке, когда она кормила уток. К её смеху, когда он впервые в жизни бросил хлеб в воду и утки набросились на него, а она крикнула: «Теперь вы друзья!» К её голосу, когда она сказала: «Сегодня я научу вас наслаждаться жизнью».
Он не знал, что с ним происходит. И не хотел знать. Потому что если бы он понял — ему пришлось бы признать, что он чувствует. А он не умел чувствовать. Не умел любить. Не умел быть человеком.
Но сегодня, глядя на пустой диван, на котором она сидела всего час назад, он начал подозревать, что всему можно научиться.
Кунсайт открыл глаза, посмотрел на экран ноутбука и начал искать доставку цветов.
«Белые розы, — думал он, набирая заказ. — Спасибо за ваш свет».
Он не знал, почему Сейя вдруг решил отправить цветы дочке министра. Не знал, что происходит в голове его шефа.
Но одно он знал точно: сегодня он снова увидит Минако. И поговорит с ней. Даже если она не захочет. Даже если она снова убежит. Даже если это разрушит всё, что он пытался построить. Он должен знать, что сделал не так. Он должен знать, как это исправить.
Кунсайт нажал кнопку «заказать» и откинулся на спинку стула.
***
А в особняке Коу Минако сидела на кровати в комнате Хикари, смотрела на спящую дочку и не могла унять дрожь. Она думала о Кунсайте. О его взгляде, когда он вошёл в кабинет. О его улыбке. О том, как он задержался у двери и сказал: «Пожалуйста, никуда не уходите». Но она ушла. Потому что побоялась. Она побоялась, что если останется — если он вернётся и посмотрит на неё своими серыми глазами, — она не сможет сдержаться. Не сможет сделать вид, что ничего не происходит. Не сможет притворяться, что не замечает. Ведь теперь она все знает. Все понимает. Она закрыла глаза и прижала Хикари крепче. — Прости меня, малышка, — прошептала она. — Я не знаю, что делать. Хикари вздохнула во сне и улыбнулась. Ятен зашёл в комнату и увидел Минако. Она сидела на краю кровати, спиной к нему, и смотрела на спящую Хикари. Её плечи были напряжены, пальцы перебирали край одеяла — нервно и рассеянно. Она даже не обернулась. Ятен помолчал секунду, ожидая, что она заговорит первой. Но она молчала. Тогда он сделал вид, что ничего не произошло, — его любимая тактика, которую он использовал всегда, когда не знал, как исправить то, что натворил. — Ты рано сегодня, — сказал он, проходя к креслу и садясь. — Я думал, ты вернёшься позже. Минако наконец повернула голову. Её лицо было спокойным — слишком спокойным, словно вчерашней ссоры не было вовсе. — Ремонт закончен, — сказала она ровно. — Теперь я могу уделить всё своё время семье. Ятен почувствовал облегчение. Он не хотел разбираться, что скрывается за этим спокойствием. Не хотел спрашивать, почему у неё красные глаза. Не хотел знать, о чём она думала, когда сидела здесь одна. Главное — она больше не будет пропадать в офисе. Главное — она вернулась. — Вот и отлично, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Выбросим этот дурацкий ремонт из головы. Теперь ты можешь заниматься только нами. Мной и Хикари. Минако слабо улыбнулась — и отвернулась. Она не стала спорить. Не стала говорить, что чувствует себя запертой в клетке, где каждый день одинаков, а будущее похоже на бесконечную серую ленту. Она промолчала. Пять лет она была свободна. Строила карьеру, выступала на сцене, её называли Виной. Миллионы фанатов, яркий свет софитов, аплодисменты — всё это было её жизнью. Она могла ходить, куда хотела, и никто не указывал ей, что делать, что говорить и во что одеваться. А потом в её жизни снова появился Ятен. Она слишком быстро простила его. Слишком быстро поверила, что он изменился. Слишком быстро — неожиданно даже для себя — забеременела. Слишком быстро вышла за него замуж. И всё. С тех пор она принадлежала только ему. Только мужу. Только дому. Она никуда не ходила, нигде не бывала. Даже в гости — только с ним. Даже на прогулку — только с ним. Даже в магазин за покупками — только с ним и с ребёнком. Раньше её называли солнечным зайчиком. Она была весёлой, беззаботной, лёгкой. А теперь? Она перестала им быть. Она потеряла себя. Но она ничего не говорила об этом Ятену. Не жаловалась, не спорила, не требовала свободы. Она любила его безусловной любовью. Она принимала каждую особенность его характера. Она старалась быть его поддержкой и опорой абсолютно во всем. Она и сама не заметила, как растворилась в чужой жизни – жизни своего мужа. Перестала быть личностью. А стала лишь тенью эгоцентричного и гениального Ятена Коу. — Кстати, — сказал Ятен, перебирая что-то в телефоне, — звонил Сейя. Завтра все вместе идём на день рождения министра экономики. Он с Усаги, мы с тобой. Минако удивлённо подняла бровь. — А Усаги захочет? — спросила она. — Как она вообще? После вчерашнего... — Не выходила из комнаты, — ответил Ятен, пожимая плечами. — Но Сейя уверен, что она пойдёт. — С чего вдруг? — Не знаю, — Ятен отложил телефон и посмотрел на жену. — Может, у него есть план. Или он просто надеется, что она одумается. Минако ничего не сказала. Она смотрела на Хикари — на её спокойное, безмятежное лицо, на пухлые щёчки, на крошечные кулачки, сжатые у подбородка, — и думала о том, что эта малышка, наверное, единственное, ради чего она ещё держится. — Я рад, что этот дурацкий ремонт закончился, — сказал Ятен, поднимаясь. — И что ты теперь будешь всегда рядом. Он подошёл к ней, наклонился, поцеловал в макушку и вышел. Минако осталась одна. Она сидела на кровати, смотрела на спящую дочку и чувствовала, как внутри неё, там, где раньше горел яркий, живой огонь, становится всё темнее. Опять клетка. Опять стены. Опять она не принадлежит себе. Ночью перед сном, когда Ятен ушёл в мастерскую доделывать эскизы, Минако достала телефон. Одно сообщение. От Кунсайта. «Госпожа Минако, всё ли у вас в порядке? Вы ушли так внезапно... Могу ли я с вами поговорить?» Она посмотрела на эти слова и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — и одновременно пугающее. Он заметил. Он обеспокоен. Ему не всё равно.Но она не должна на это отвечать. Она замужем. У неё есть дочь. Все это неправильно. Она просто устала. И не более. Минако нажала «удалить». Сообщение исчезло. Экран погас. Она положила телефон на тумбочку, легла на кровать и закрыла глаза.***
Утро началось с суеты. Минако не помнила, как проснулась. Просто в какой-то момент её тело задвигалось само собой — поднялось, умылось, оделась, спустилось вниз. В голове было пусто — она старалась не думать. Не думать о Кунсайте. Не думать о Ятене. Не думать о себе. Хикари капризничала — не хотела есть кашу, вырывалась из рук, плакала без причины. Минако укачивала её, кормила, переодевала — и всё это на автомате, как заведённая кукла. Ятен метался по дому. — Я не могу найти идеальный галстук! — кричал он из гардеробной. — Минако, ты видела мой изумрудный галстук? С шёлковым отливом? — В верхнем ящике, — ответила она, даже не поворачиваясь. — А запонки? Где мои сапфировые запонки? — На полке, где ты их оставил в прошлый раз. — Я их там не оставлял! — Значит, они в гардеробной в ящике с остальными запонками. Ятен вышел из гардеробной, держа в одной руке галстук, в другой — запонки, и недовольно посмотрел на жену. — Ты могла бы быть повнимательнее, — сказал он. — Я стараюсь, — ответила Минако, укладывая Хикари в коляску. Ятен, кажется, не заметил её тона. Он вернулся в гардеробную и продолжил свои метания — костюм за костюмом летели на кровать, примерялись, отвергались, снова летели. Минако вздохнула. За двадцать минут до выхода он наконец остановил свой выбор на изумрудном костюме из его последней коллекции. Ткань волшебно переливалась на свету, цвет был насыщенным, почти вызывающим — такой костюм невозможно было не заметить. — А в чём ты пойдёшь? — спросил он, завязывая галстук. Минако открыла было рот, но Ятен не дал ей ответить. — Я так и знал. Не переживай. Я уже всё выбрал, — сказал он, доставая из шкафа вешалку. — Серебристое платье. Оно идеально подходит к твоим глазам. Она посмотрела на платье — струящаяся ткань, тонкие бретели, лёгкое, почти невесомое. Красивое. Дорогое. У ее мужа как всегда безупречный вкус. — Как скажешь, — сказала она, принимая вешалку. Ятен довольно кивнул и снова повернулся к зеркалу. Минако стояла с платьем в руках и смотрела на него — на его счастливое лицо, на его уверенность, на то, как он любуется собой. Он был таким красивым. Таким талантливым. Таким любимым. Но почему то стал таким чужим. Она не узнавала человека, с которым жила под одной крышей. И себя не узнавала. В четыре часа подъехал Сейя. Он вышел из машины — элегантный, уверенный, в тёмно-коричневом костюме, который сидел на нём безупречно. Чёрные волосы были уложены назад, открывая высокий лоб и острые, точеные черты лица. Он выглядел так, будто сошёл с обложки дорогого журнала — и при этом в его глазах было что-то неуловимо грустное, от чего Минако захотелось его обнять. Рядом с ним, как всегда, был Кунсайт. На нём был серебристый костюм — строгий, элегантный, идеально подогнанный по фигуре. Цвет удивительно сочетался с его серыми глазами и белоснежными волосами, делая его похожим на статую из полированного металла. Он был прекрасен — холодной, отстранённой красотой, от которой невозможно было отвести взгляд. Минако спустила по лестнице и невольно подметила, что их наряды подходят друг другу. Кунсайт смотрел на нее не отрываясь. Он видел её — в этом серебристом платье, струящемся при каждом движении, с волосами, собранными в небрежный пучок, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Она была прекрасна — уставшей, хрупкой, почти призрачной. Минако почувствовала его взгляд — и тут же отвела глаза. Она сделала вид, что не заметила, и холодно кивнула ему на приветствие. — Господин Кунсайт, — сказала она ровно. — Госпожа Минако, — ответил он так же холодно, хотя внутри у него всё горело. Она перевела взгляд на Сейю. — Ты прекрасно выглядишь, — сказала она, и её голос стал значительно теплее. — Спасибо, — улыбнулся Сейя. — Ты тоже. Ятен, наблюдавщий за этой сценой, довольно усмехнулся. Она поздоровалась с Кунсайтом холодно. Она не смотрит на него. Она смотрит на Сейю. Всё правильно. Всё на своих местах. — Усаги так и не выходила? — спросила Минако, оглядываясь. — Ты уверен, что она поедет? — Уверен, — ответил Сейя, и в его голосе прозвучала такая твёрдая уверенность, что Минако не стала спорить. И в этот момент на лестнице появилась Усаги. Минако замерла. На Усаги не было броского платья. Не было вызывающего макияжа, кричащих украшений, провокационных туфель. На ней было красивое, скромное, благородное платье пудрового оттенка, с закрытыми плечами и длинной, струящейся юбкой. Волосы — аккуратно уложены, лицо — почти без макияжа. Она выглядела так, будто вернулась в прошлое. В то время, когда была счастлива. Сейя невольно залюбовался. На секунду — всего на секунду — ему показалось, что она вернулась. Что та Усаги, которую он любил, которую он никогда не перестанет любить – вернулась. Что она стоит перед ним. Но потом он увидел её глаза. В них не было тепла. Не было любви. Не было ничего, кроме холода. Она подошла к нему, остановилась в шаге и прошептала так, чтобы слышал только он: — Теперь мы квиты. За то, что ты вытащил меня вчера. Сейя замер. Еще мгновение назад он испытывал надежду. Но теперь и она исчезла. Усаги развернулась и, не глядя ни на кого, направилась к выходу. Её платье струилось за ней лёгким облаком, и в этом движении было что-то трагически прекрасное. Минако переглянулась с Сейей. Он кивнул — и все двинулись следом. Минако, проходя мимо Кунсайта, случайно коснулась плечом его руки. Короткое, почти невесомое прикосновение — но Кунсайт почувствовал, как по всему телу разлилось обжигающее тепло. Он замер. Он посмотрел, как она проходит мимо — в своём серебристом платье, с прямой спиной и опущенными плечами, — и не смог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в груди — сильно, неровно, непривычно. Он провёл рукой по тому месту, которого она коснулась, и почувствовал, как горит кожа. Что это? Он не понимал. Не знал, как назвать это чувство, которое разливается внутри, когда она рядом. Не знал, что делать с этой болью, которая возникает, когда она уходит. Не знал, как дышать, когда она смотрит на него холодно и отстранённо, будто они чужие. Он не знал, что это — любовь. Он никогда не любил. Не умел. Не пробовал. Но сегодня, глядя, как она садится в машину, как её серебристое платье мелькает в лучах солнца, как дверца захлопывается, отделяя её от него, он начал подозревать, что всему можно научиться. Машины остановились у особняка министра экономики — огромного, старинного здания в европейском стиле, с колоннами, лепниной и массивными дубовыми дверями. Слуги в белых перчатках встречали гостей и провожали в бальный зал, где уже играла тихая классическая музыка. Усаги вышла из машины последней. Сейя хотел подать ей руку, но она прошла мимо, даже не взглянув на него. Он вздохнул и последовал за ней. Внутри было многолюдно. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях, сверкающих украшениях и драгоценностях. Шёпот, приглушённый смех, звон бокалов — всё сливалось в одно монотонное, убаюкивающее жужжание. Сейя нагнал Усаги у входа в зал и взял её под руку. — Не позорь меня специально сегодня, — тихо сказал он. Она подняла на него глаза — холодные, пустые — и ответила с ледяной вежливостью: — Не беспокойся. Я умею себя вести, если ты забыл. Они вошли в зал. Усаги улыбалась. Улыбалась так, будто никогда не пила в ресторанах, не устраивала дебошей, не кричала, что её муж уничтожит всех, кто посмеет перечить ей. Она кивала, пожимала руки, делала комплименты — и всё это с таким изяществом, с такой естественной грацией, что присутствующие, которые уже успели прочитать утреннюю статью, начали сомневаться в прочитанном. Сейя держался рядом, наблюдал за ней и не верил своим глазам. Госпожа Петсайт, супруга министра, женщина с острым взглядом и железной хваткой, первой подошла к ним. — Госпожа Коу, — сказала она, окидывая Усагивнимательным взглядом, — вы сегодня прекрасно выглядите. Это платье... из последней коллекции Мияке? — Да, — ответила Усаги с лёгкой улыбкой. — Вы очень наблюдательны, госпожа Петсайт. — Я слежу за модой, — сухо ответила та. Усаги кивнула с ослепительной улыбкой. — Простите, не подскажете, где здесь дамская комната? — В конце коридора, налево, — ответила Петсайт. Усаги кивнула, вежливо улыбнулась Сейе, отпуская его руку, и направилась в указанном направлении. Но к дамской комнате она не пошла. Она свернула в другой коридор, потом ещё раз, нашла неприметную дверь и вышла во внутренний сад. Маленький, уютный, с аккуратно подстриженными кустами, старой каменной скамейкой и фонтаном, который тихо журчал в темноте. Здесь никого не было. Только солнце над головой и тишина — такая редкая, такая желанная. Усаги тяжело вздохнула. Глубоко, от всей груди, словно пыталась выдохнуть всю боль, которая скопилась внутри. — Господи, — прошептала она, — мы только приехали, а меня уже тошнит от них всех. Она открыла сумочку и начала рыться в поисках сигарет. Пальцы дрожали. Она нашла пачку, достала сигарету, поднесла к губам — и замерла. — Если вы закурите здесь, — раздался тихий, слегка насмешливый голос позади, — вас точно застукают. Усаги обернулась. Из тени старого дуба вышла девушка. Высокая, стройная, с каштановыми волосами, собранными в высокий, чуть небрежный хвост. На ней было простое, но элегантное платье цвета лесной зелени, которое подчёркивало её глаза — яркие, зелёные, почти изумрудные, с искорками смеха. Она улыбалась — открыто, дружелюбно. — Пойдёмте, — сказала девушка, — я покажу вам другое место. Там точно никто не найдёт. Она протянула Усаги руку. — Кто вы? — спросила Усаги, не двигаясь с места. — Местная, — улыбнулась девушка. — Знаю все укромные уголки. Не бойтесь, я не кусаюсь. Усаги колебалась секунду, но что-то в этой девушке — её открытость, её бесстрашие, её зелёные глаза — заставило её довериться. — Хорошо, — сказала она, пряча сигареты обратно в сумочку. Девушка взяла её за руку и повела в глубь сада — мимо фонтана, мимо аккуратных клумб, за угол старой беседки, где росли высокие кусты жасмина, скрывающие от посторонних глаз. — Вот, — сказала она, останавливаясь. — Здесь никто не увидит. Но времени у нас мало — минут через десять начнётся официальная часть. Кстати, меня зовут Макото. Усаги замерла. — Усаги, — сказала она, протягивая руку. — Очень приятно, — Макото пожала её ладонь. — Вы не подумайте, я не специально здесь пряталась. Просто не люблю эти светские мероприятия. Слишком много фальши. — Я тоже, — выдохнула Усаги, доставая наконец сигарету и зажигалку. Она закурила, глубоко затянулась и закрыла глаза. Вкус табака, смешанный с ароматом жасмина, был горьким и сладким одновременно. Она чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Она начала курить всего неделю назад, но поняла, что дым сигарет хорошо одурманивает голову и мысли улетучиваются моментально. И ей это понравилось. — Как же я ненавижу все эти светские вечера, — сказала она, выпуская дым. — Где надо притворяться, улыбаться, делать вид, что тебе интересно, что все эти люди — твои друзья. — Я вас понимаю, — кивнула Макото. — Я тоже не очень люблю. Усаги открыла глаза и посмотрела на неё. В свете луны лицо Макото казалось почти прозрачным — нежным, юным, по-детски открытым. — Давай уже на ты. Сколько тебе лет? — спросила Усаги. — Двадцать один, — ответила Макото. — Боже, — улыбнулась Усаги, — ты совсем молоденькая. Я могла бы быть твлей старшей сестрой. Макото улыбнулась. Где-то вдалеке слышалась музыка, смех, звон бокалов. А здесь, в этом маленьком, укромном уголке, было тихо и спокойно. — Ты здесь с кем? – спросила Макото заинтересованно. — Я пришла с мужем и семьёй, — сказала Усаги. — А ты? — А я не замужем, — улыбнулась Макото. — Так что одна. Папа всё пытается найти мне партию, но я пока не готова. — И правильно, — сказала Усаги, затягиваясь в последний раз. — Не торопись. Всё успеешь. Она затушила сигарету и спрятала окурок в маленький пакетик, который достала из сумочки. — Ну, пошли, — сказала она. — А то эти старики нас потеряют. Макото рассмеялась — тихо, мелодично, и этот смех был таким чистым, таким искренним, что Усаги на секунду забыла, где находится. Она сразу же вспомнила себя двадцатилетнюю – такую же открытую и лучистую. Они вернулись в дом и пошли в бальный зал. Усагисразу увидела Ятена и Минако — они стояли у окна, о чём-то разговаривая с министром экономики. Минако выглядела уставшей — тёмные круги под глазами, натянутая улыбка, — но держалась. — Ты никого здесь не знаешь? — спросила Усаги, поворачиваясь к Макото. — Почти никого, — честно призналась та. — Тогда пойдём, — Усаги взяла её за руку, — я познакомлю тебя со своей семьёй. Она подвела Макото к министру, Ятену и Минако. — Простите, что прерываю, — сказала Усаги с лёгкой улыбкой. — Макото, познакомься — это Ятен и Минако. Брат и невестка моего мужа. Макото вежливо улыбнулась, протягивая руку. — Очень приятно, — сказала она. — Взаимно, — ответил Ятен, с интересом разглядывая девушку. Министр, заметив дочь, расплылся в гордой улыбке. — Доченька, — сказал он, обнимая Макото за плечи. Усаги удивленно посмотрела на девушку. Доченька? Что? Она только что обозвала министра неинтересным стариком…. Да уж… Но Макото только заговорщески улыбнулась и подмигнула Усаги. — Я смотрю, вы уже познакомились с госпожой Коу. – продолжил министр. - А сейчас как раз подойдёт её супруг. Он отошёл ненадолго — срочный телефонный разговор. — Слышал, кто-то меня ищет? — раздался голос за спиной. Сейя подошёл, чуть запыхавшийся после бега. Он извиняюще улыбнулся министру. — Простите, господин Сапфир, важный звонок. Надеюсь, я ничего не пропустил? — Вы как раз вовремя, — улыбнулся министр. — Позвольте представить вам мою дочь, Макото. Макото повернулась — и замерла. Их взгляды встретились. Сапфировые и изумрудные. Удивлённые и растерянные. — Ты? — вырвалось у Макото. Министр поднял бровь. — Вы знакомы, доченька? Макото взяла себя в руки. Её лицо, только что растерянное, снова стало вежливым и спокойным. — Нет, папа, — сказала она, глядя на Сейю с отсутствующим выражением. — Я обозналась. Сейя молчал. Он смотрел на неё — на её зелёные глаза, на её каштановые волосы, на её лёгкую, едва заметную улыбку — и чувствовал, как внутри него что-то шевелится.Что-то доброе. Искреннее. Похожее больше на братское. Ему определенно нравилась эта девчушка. — Очень приятно, — сказал он, протягивая руку. — Сейя. Сейя Коу. — Взаимно, — ответила она, пожимая его ладонь. — Господин министр, — сказала Усаги, улыбаясь своей самой светлой, самой обезоруживающей улыбкой, — вы не составите мне компанию? Я давно хотела обсудить с вами один вопрос... Министр, польщённый вниманием, предложил ей руку. — С удовольствием, госпожа Коу. Они отошли, оставив остальных в неловком молчании. Сейя посмотрел им вслед. — Господин Коу, — тихо сказал Кунсайт, появившийся рядом незаметно, словно тень, — ваша супруга... — Я вижу, — ответил Сейя, не оборачиваясь. Минако переводила взгляд с Сейи на Макото, с Макото на Сейю. Она чувствовала — здесь что-то происходит. Что-то, о чём она не знала. — Макото, — сказала она, подходя к девушке, — а ты, говорят, владелица лучшего итальянского ресторана в городе? — Это преувеличение, — улыбнулась Макото. — Но я стараюсь. — Не преувеличение? — вступил в разговор Сейя. – Я был вчера у вас. Это была моя лучшая лазанья в жизни. Их глаза снова встретились. Благородный и спокойный взгляд Сейи и открытый и удивленный взгляд Макото. Макото отвела взгляд первой. — Простите, — сказала она, — мне нужно помочь папе с гостями. Она развернулась и ушла, оставив после себя лёгкий аромат жасмина. Музыка зазвучала громче, зал наполнился мягкими переливами струнных. Пары одна за другой выходили в центр, кружились в медленном, изящном танце. Свет хрустальных люстр отражался в бокалах, в драгоценностях, в счастливых — или искусно изображающих счастье — лицах. Сейя стоял, держа в руке бокал с шампанским, и смотрел на Усаги. Она разговаривала с женой какого-то дипломата, улыбалась, кивала, поправляла выбившуюся прядь. Она была прекрасна. И так далека. Он поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта и направился к ней. — Простите, что прерываю, — сказал он, мягко улыбнувшись собеседнице Усаги. — Но я хотел бы пригласить свою жену на танец. Жена дипломата кивнула и отошла. — Куколка, — тихо сказал Сейя, протягивая руку. — Ты не откажешь мне? Усаги посмотрела на его ладонь. На секунду — всего на секунду — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на нежность. Но она тут же взяла себя в руки. — Не смей называть меня так больше никогда, — ответила она, вкладывая свою руку в его. Они вышли в центр зала. Сейя положил руку ей на талию, она — ему на плечо. И они закружились в медленном, плавном вальсе. Со стороны они выглядели идеальной парой. Он — элегантный, сильный, уверенный. Она — нежная, красивая, утончённая. Их движения были отточены до совершенства, словно они репетировали этот танец годами. Он смотрел на неё с такой любовью, с такой нежностью, что у многих женщин, наблюдавших за ними, защемило сердце. Макото стояла у колонны, держа в руках бокал с соком, и смотрела на них. Её взгляд скользнул по его лицу — и замер. Он смотрел на Усаги. Не так, как смотрят на жену, с которой у тебя давно уже ничего нет. Не так, как смотрят на красивую женщину, которую хочешь впечатлить. А так, как смотрят на ту, ради которой готов умереть. На ту, ради которой ты живешь и дышишь Макото почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не зависть. Не ревность. А что-то другое. Осознание. Понимание того, что он полнстью принадлежит этой женщине. Что тот огонь, который она заметила в его глазах, когда он недавно подошел к ним, был не для нее. Он был для его жены. Для Усаги. Макото перевела взгляд на неё. И увидела то, чего не заметила сначала. Усаги не смотрела на мужа. Её глаза были устремлены куда-то в сторону, на гостей, на люстры, на что угодно — только не на него. Она танцевала механически, словно робот, запрограммированный на идеальное исполнение. Макото нахмурилась. Что-то здесь было не так. Разве можно не любить такого мужчину, как Сейя Коу? Ведь, на первый взгляд, он идеален. — Не помешаю? Она обернулась. Рядом стоял Ятен. В изумрудном костюме, с лёгкой улыбкой на губах, с бокалом шампанского в руке. — Простите? — переспросила Макото. — Я хотел пригласить вас на танец, — сказал он. — Моя жена устала, у неё болят ноги. А мне безумно хочется потанцевать. Макото посмотрела на Минако, которая стояла у столика, прислонившись к спинке стула. Та действительно выглядела уставшей — бледная, с тёмными кругами под глазами. — Хорошо, — кивнула Макото. — Я не очень хорошо танцую, но... — Я научу, — улыбнулся Ятен. Он поставил бокал, взял её за руку и вывел в центр зала. Минако смотрела, как они кружатся. Ятен что-то говорил, Макото смеялась. В этом смехе было что-то искреннее, детское — совсем не похожее на светские улыбки, которыми обменивались гости. Она не ревновала. Она действительно устала. Ноги гудели, голова кружилась, а внутри, там, где раньше горел огонь, было пусто. Она опустилась на стул и закрыла глаза. — И долго вы будете меня избегать? Минако вздрогнула и резко обернулась. Рядом стоял Кунсайт. В сером костюме, с белоснежными волосами, собранными в низкий хвост, с очками в тонкой оправе, которые блестели в свете люстр. Он смотрел на неё в упор — и в его серых глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Я... — она отвела взгляд. — Я не избегаю вас. — Нет? — он чуть склонил голову, и в его голосе прозвучала такая боль, которую она никогда раньше не слышала. — А как иначе я должен думать, глядя на ваше поведение? Вы ушли вчера, не дождавшись меня. Вы не ответили на моё сообщение. Сегодня вы даже не смотрите в мою сторону. — Мне вчера позвонил Ятен, — соврала Минако, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хикари никак не успокаивалась. Мне пришлось уехать домой. Кунсайт молчал, глядя на неё. — А сообщение я увидела только утром, — добавила она. — И подумала, что... что оно уже не актуально. Кунсайт кивнул — медленно, будто принимая её оправдание. — Я понимаю, — сказал он. — Но в следующий раз... пожалуйста, отвечайте. В любое время. Чтобы я не волновался. Минако почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Он волновался. О ней. Кунсайт, который всегда был холоден и непроницаем, волновался. — Почему вы не танцуете? — спросил он, кивая на зал. — У меня очень неудобная обувь, — сказала она, и это была правда. — Я натерла пальцы. Даже стоять больно. Кунсайт опустил глаза на её ноги — на серебристые туфли на высоком каблуке, которые Минако выбрала по настоянию Ятена. — Покажите, — сказал он. — Что? Он не стал ждать. В следующее мгновение он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и направился к выходу. — Кунсайт! — воскликнула Минако, вцепляясь в его плечи. — Что вы делаете?! Здесь же люди! — Они смотрят на танцующих, — спокойно ответил он. — На нас никто не обращает внимания. Он вынес её из бального зала, пронёс через коридор и вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо прохладой, и Минако на секунду замерла, вдыхая аромат жасмина и вечерней свежести. Кунсайт открыл дверцу машины и аккуратно усадил её на заднее сиденье. — Аптечку, — сказал он водителю. Тот, не задавая лишних вопросов, подал небольшую белую коробку. Кунсайт открыл её, достал пластыри, присел на корточки и осторожно снял с Минако туфли. Её пальцы были красными, натертыми до волдырей. — Зачем вы надели эту обувь? — тихо спросил он, не глядя на неё. — Ятен сказал что они идеально подходят к платью, — так же тихо ответила Минако. Кунсайт сжал челюсти, но ничего не сказал. Он аккуратно, почти нежно, наклеил пластыри на каждый натруженный палец. — Так лучше? — спросил он, поднимая глаза. Минако почувствовала, как напряжение в ногах отпускает. Она пошевелила пальцами — боль утихла. — Да, — выдохнула она. — Спасибо. Гораздо лучше. Кунсайт поднялся и подал ей руку. — Пойдёмте, — сказал он. — А то ваш муж будет вас искать. Минако оперлась на его руку, встала и почувствовала, что может идти. Туфли она держала в руках — босиком было легче, хотя и неудобно. Они медленно пошли к дому. У двери Кунсайт остановился и отпустил её руку. — Вы первая, — сказал он. — Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Минако посмотрела на него. Его лицо было спокойным, только в серых глазах — там, на самом дне — она увидела что-то, от чего у неё сжалось сердце. — Спасибо, — прошептала она. Она кивнула, развернулась и вошла в дом одна. В бальном зале всё так же играла музыка, кружились пары, звенели бокалы. Минако прошла к своему столику, села и поставила туфли рядом. Она смотрела на танцующих — на Ятена и Макото, на Сейю и Усаги — и чувствовала, как внутри неё, там, где раньше было пусто, разгорается что-то тёплое. Кунсайт. Его руки, которые держали её так бережно. Его глаза, которые смотрели на неё так, как никто никогда не смотрел. Даже Ятен. Его голос: «Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы». Он думал о ней. Заботился о ней. И при этом отступал в тень, чтобы не навредить. Минако закрыла глаза. Она не знала, что с ней происходит. Не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли когда-нибудь назвать то, что чувствует. Но одно она знала точно: этот вечер она запомнит навсегда. А в центре зала Макото кружилась в танце с Ятеном и краем глаза следила за Сейей и Усаги. Его взгляд — светящийся, полный любви — был устремлён только на жену. И Макото поняла: это не ошибка. Глаза не врут. Он любит её. До безумия. До потери себя. И Усаги — она тоже любит его. Она это чувствовала. Но почему-то она злилась на мужа и убеждала всех окружающих в обратном. Музыка стихла. Сейя и Усаги остановились. Он всё ещё держал её за руку, но она мягко высвободилась и, не сказав ни слова, отошла к столику. Ятен проводил Макото до её места, галантно поцеловал руку и вернулся к Минако. — Ты как? — спросил он, садясь рядом. — Устала, — ответила она. Он посмотрел на её босые ноги. — А где туфли? — Натерла. — Ну вот, такой образ испортили, — нахмурился он. Минако ничего не ответила. Она посмотрела в сторону колонны, где стоял Кунсайт. Он не танцевал, не пил, не разговаривал. Он просто стоял и смотрел на неё. Их взгляды встретились на секунду — и разошлись. Вечер подошел к концу. Гости понемногу разъезжались — кто-то устал, кто-то спешил по делам, кто-то просто насытился общением. Сейя и Усаги попрощались с министром и его супругой, вежливо улыбнулись Макото, которая стояла чуть поодаль с задумчивым видом, и вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным, но не холодным. Где-то вдалеке слышались голоса, смех, шум отъезжающих машин. — Я провожу вас, — сказал Кунсайт, открывая дверцу. — Не нужно, — ответил Сейя. — Я сам сяду за руль. Ты можешь быть свободен. Кунсайт кивнул, но не ушёл. Он стоял, глядя, как Сейя садится за руль, а Усаги — на пассажирское сиденье. Как машина плавно трогается с места и исчезает за поворотом. Сейя вёл машину и смотрел на дорогу. Усаги сидела рядом, отвернувшись к окну, и молчала. — Спасибо тебе, — сказал он. — За сегодня. Без сюрпризов. Она не ответила. Он бросил быстрый взгляд в её сторону. Профиль — острый, бледный, с опущенными ресницами. И вдруг — на секунду, всего на секунду — ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Та самая нежность, которую он недавно увидел во время их танца. Та самая улыбка, ради которой он когда-то был готов на всё. — Усаги... — начал он. Она повернулась к нему — и его надежда рассыпалась в прах. Её глаза вновь были холодными. Пустыми. Чужими. — Теперь мы квиты, — сказала она. — За то, что ты вытащил меня вчера из участка. За то, что привёз домой. За то, что не бросил. Сейя сжал руль. — Я бы никогда тебя не бросил, — тихо сказал он. – Чтобы ни случилось. Машина свернула к особняку. Усаги вышла, даже не попрощавшись. Дверца хлопнула — тихо, будто она боялась разбудить дом. Или себя. Сейя смотрел, как она идёт к крыльцу — её платье струится, волосы развеваются на ветру, плечи опущены. Она была прекрасна. Но он потерял её. Он нажал на газ и уехал. Отель встретил его тишиной. Тёмный коридор, мягкий ковёр, ключ-карта, которая открыла дверь с тихим писком. Сейя вошёл, снял пиджак, бросил его на кресло, расстегнул верхние пуговицы рубашки и сел на кровать. Телефон. Он взял его, посмотрел на экран. Поздно. Тайо, наверное, уже спит. Но он обещал звонить каждый день. И он звонил. Даже когда не было сил. Даже когда хотелось просто лечь и не вставать. Он нажал на видеозвонок. — Папа! — Тайо появился на экране — растрёпанный, в пижаме, с сияющими глазами. — Ты поздно сегодня! Я уже думал, ты не позвонишь! — Я же обещал, малыш, — улыбнулся Сейя. — Как вы там? — Здорово! — Тайо отодвинулся, показывая что-то за своей спиной. — Мы сегодня весь день гуляли! Это очень красивый город, папа. Дядя Тайки сказал, что он называется Прага. — Прага, — повторил Сейя. — Это в Чехии. — Ага! А ещё здесь есть такой большой мост, весь из камня, и на нём стоят статуи. Тётя Ами рассказывала про каждую. Она очень умная, папа. Ты знал? — Знал, — улыбнулся Сейя. — Она у нас вообще самая умная в семье. — А ещё мы ели трубочки с кремом! — Тайо закатил глаза от восторга. — Очень вкусные! Я хочу привезти тебе, но они, наверное, по дороге испортятся. — Ничего, — ответил Сейя. — Главное, чтобы ты был сыт. Тайо замолчал на секунду. Его лицо, только что такое весёлое, вдруг стало серьёзным. — Пап, — сказал он тише, — а как мама? Сейя почувствовал, как внутри всё сжалось. — С мамой всё хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она уже спит. — Она скучает по мне? — спросил Тайо, и в его глазах была такая надежда, что у Сейи начало разрываться сердце. — Конечно, — ответил он. — Она каждый день спрашивает о своём любимом сыночке. Как он там, не замёрз ли, не голодный ли, не обижает ли его кто. Тайо засиял. — Передавай ей привет! — закричал он. — И скажи, что я её очень люблю! — Передам, — пообещал Сейя, хотя знал, что не сможет этого сделать. Усаги не слушала его. Усаги не хотела ничего слышать. — А завтра мы полетим в Берлин! — затараторил Тайо. — Там, говорят, есть зоопарк, и большой телевизионная башня, и ещё... Там Бранденбургские ворота — их построили очень-очень давно. Дядя Тайки сказал, что им больше двухсот лет! Представляешь, папа? — Представляю, — улыбнулся Сейя. — Двести лет — это очень много. — Я тебе всё расскажу, когда вернусь! — пообещал Тайо. — Я буду ждать, — ответил Сейя. На экране появилась Ами. Она взяла телефон, улыбнулась и сказала: — Сейя, ему пора спать. Мы завтра рано встаём. — Я просто хотел ненадолго услышать его голос, — кивнул Сейя. — Тайо, слушайся тётю Ами. — Слушаюсь! — заорал Тайо, показавшись в кадре. Сердце пропустило удар. — Я уже скучаю, — признался Тайо. — Я тоже скучаю, малыш, — ответил Сейя, и голос его дрогнул. — Возвращайтесь скорее. — Мы скоро! Целую тебя тысячу раз! — Тайо помахал рукой, и экран погас. Сейя откинулся на подушки и закрыл глаза. Он слышал голос сына — живой, настоящий, счастливый. Он представлял, как Тайо бегает по старым улочкам Праги, как таращится на памятники, как с аппетитом ест пирожные. Он жил. Он был счастлив. Хотя бы он. А он, Сейя, сидел в пустом номере отеля и не знал, как жить дальше. Он открыл глаза и посмотрел на потолок. — Держись, — прошептал он. — Ради него. Ты должен держаться. Телефон снова засветился. Сообщение от Кунсайта: «Утренняя встреча с представителями нефтяного консорциума перенесена на одиннадцать». Сейя ответил: «Хорошо». И отключил звук. В темноте он лежал и слушал, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, размеренно. А где-то в другом конце города Усаги сидела в пустой комнате, которая когда-то готовилась для Чибиусы, и смотрела в темноту. На её коленях лежала старая фотография — Тайо держит игрушечную машинку, подаренную Сейей. Она улыбалась. И Тайо улыбался. Она провела пальцем по его лицу. — Прости меня, малыш, — прошептала она. — Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, как быть. Я запуталась. Ответа не было. Только тишина — холодная, пустая ибеспощадная.
