Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Утро для Макото началось не с кофе, а с суеты. Телефон завибрировал на тумбочке в тот самый момент, когда она, стоя под душем, мурлыкала под нос незатейливую мелодию и намыливала волосы. Она выключила воду, закуталась в полотенце и, оставляя мокрые следы на паркете, подбежала к экрану. Звонил Такаши, её лучший бариста. — Шеф, — голос его был хриплым и виноватым, — простите, я не смогу сегодня выйти. Температура под сорок, я еле стою. — О господи, — выдохнула Макото, прижимая телефон плечом к уху и уже машинально открывая шкаф в поисках чистой футболки. — Лежи, не вздумай ползти на работу. Поправишься — звони. — Спасибо, шеф. Вы лучшая. Макото усмехнулась и нажала отбой. Через двадцать минут, одетая в джинсы и белую футболку, с небрежно закрученным пучком на затылке, она влетела в ресторан. Солнце уже вовсю светило в панорамные окна, и Макото на секунду замерла, осознавая масштаб катастрофы. Очередь у барной стойки извивалась от самого входа. — Доброе утро, — сказала она персоналу, который уже метался между столиками в предобеденной панике. — У нас ЧП. Такаши заболел. Сегодня я за бариста. — Но, шеф, вы же сами говорили, что ваша стихия — соусы, а не пенка, — робко заметил молодой повар Рё. — Говорила, — кивнула Макото, повязывая фартук и вставая за стойку. — Значит, сегодня я научусь взбивать пенку. Первые полчаса были хаосом. Макото великолепно управлялась с тестом для лазаньи, знала все секреты идеального соуса песто и могла на глаз определить свежесть любой рыбы. Но кофемашина оказалась коварным противником. Парень в деловом костюме нервно постукивал пальцами по стойке, ожидая свой капучино. Девушка с коляской, заказавшая раф с солёной карамелью, косилась на часы и вздыхала. На кухне в это же время тоже была своя суета, и поворане успевали бегать к своему шефу за советами: — Шеф, а какие идут специи для ризотто с морепродуктами? — Щепотка шафрана и тимьян, — крикнула Макото, не отрываясь от молочника. — Не переборщи! Через минуту её снова отвлекли: — А что лучше всего добавить для вкуса в пасту с трюфелем? — Белого вина — полстакана, — ответила Макото, с ужасом понимая, что пенка на капучино оседает быстрее, чем она успевает посыпать её корицей. Клиенты теряли терпение. Очередь росла. Кто-то из прохожих, наслышанный о местном кофе, уже подходил к выходу, чтобы просто взять стаканчик с собой, но, увидев толпу, разворачивался и уходил. Макото чувствовала себя белкой в колесе — надо крутиться, но сил уже не оставалось. — Извините, ваш раф сейчас будет, — улыбнулась она девушке с коляской, чувствуя, как улыбка выходит натянутой. — Я жду уже двадцать минут, — недовольно пробормотала та. — Я понимаю, простите, пожалуйста. Но напряжение нарастало. Новые клиенты подходили, видели столпотворение и уходили. Тех, кто оставался, Макото видела краем глаза — они хмурились, перешёптывались, демонстративно смотрели на часы. — Я больше никогда не приду в это заведение! — вдруг раздался громкий голос. Макото подняла голову. Прямо перед стойкой стоял мужчина лет пятидесяти, в строгом костюме, с тяжёлым взглядом и портфелем в руке. Он тряс своим стаканчиком так, что крышка едва не слетала. — Я жду свой американо уже полчаса, — продолжил он, повышая голос. — Это немыслимо! Вы понимаете, кто я? Я мог бы позвонить в министерство, и ваше заведение закрыли бы уже завтра! Макото положила руку на кофемашину, пытаясь унять дрожь. Она знала этот тип клиентов: те, кто чувствует свою власть и начинает давить, когда видят слабину. — Простите, пожалуйста, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — У нас непредвиденные обстоятельства, бариста заболел, я обслуживаю одна. Ваш американо сейчас будет готово. — Я не пью «сейчас будет», я пью кофе, который должен был выпить пятнадцать минут назад! — мужчина повысил голос, и теперь на них оглядывалась половина зала. — Это безобразие! Никогда в жизни я не встречал такого ужасного обслуживания! Макото наклонила голову, чувствуя, как к щекам приливает краска. — Пожалуйста, я очень извиняюсь за доставленные неудобства... — Мало извиняться! — перебил её мужчина. — Вы должны компенсировать клиентам и время, и нервы! Он навис над стойкой и Макото инстинктивно отступила на шаг, чувствуя себя загнанной в угол. Вокруг воцарилась тишина — даже кухня замерла, прислушиваясь к происходящему. Макото видела, как два её повара замерли с половниками в руках, не зная, как помочь. — Вы... — начала она, но голос сорвался. И вдруг — в этот самый момент, когда напряжение стало совсем невыносимым, когда казалось, что вот-вот придётся либо упасть в обморок, либо закричать от бессилия, — в тишине раздался спокойный, ледяной голос. — Это не по-мужски. Макото подняла голову и замерла. Прямо за спиной у разгневанного клиента стоял СейяКоу. В чёрных брюках, светлой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами и с пиджаком, небрежно переброшенным через плечо. Его лицо было невозмутимым. Сапфировые глаза смотрели холодно и спокойно. — Что? — мужчина обернулся, наткнувшись на его взгляд, и его напор мгновенно угас. — Кричать на женщину, которая и так работает за двоих, — это не по-мужски, — повторил Сейя. Голос его был ровным, даже тихим, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Мало того, что она уже извинилась перед вами, так вы ещё и пытаетесь её запугать. — Я... я имею право высказывать своё недовольство! — бормотнул мужчина, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Имеете, — согласился Сейя. — Но в рамках приличий. А вы перешли границы. Посмотрите вокруг. Мужчина оглянулся. На него смотрели посетители — кто с осуждением, кто с любопытством. Официанты замерли в почтительных позах. А за стеклянными дверьми маячили двое мужчин в строгих костюмах — охрана Сейи. — Я... — мужчина сглотнул и втянул голову в плечи. — Прошу прощения, госпожа. Я погорячился. Макото, чувствуя, как дрожат колени, выдавила улыбку. — Ваш кофе будет готов через минуту. Приношу извинения за ожидание. — Нет-нет, — мужчина замахал руками. — Я подожду. Простите ещё раз. Он отступил в сторону, прячась за спины других клиентов, и Сейя наконец встретился взглядом с Макото. — Жива? — спросил он, и уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Вы...— выдохнула она, чувствуя, как напряжение отпускает и земля снова становится твердой. — Вы не представляете, как вовремя. — Отлично, — он снял пиджак, повесил его на спинку ближайшего стула, подошёл к барной стойке и, к полному изумлению Макото, встал рядом. — Показывай, что и куда нажимать. — Что вы делаете? — не поняла она. — Помогаю, — ответил Сейя, разглядывая кофемашину с видом эксперта, который ни разу в жизни не готовил кофе. — У тебя очередь, а я пока свободен. — Но... у вас же наверняка куча дел, — запротестовала Макото. — Встречи, переговоры, контракты... — Ничего важнее, чем вовремя обслужить голодных и нервных клиентов, сейчас нет, — отрезал Сейя, закатывая рукава рубашки. — Встречи подождут. Так что там нажимать? — Это... — Макото, всё ещё не веря своим глазам, указала на кофемашину. — Здесь пар, здесь вода, молочник — сюда. Капучино — одна треть кофе, одна треть молока, одна треть пенки. Латте — больше молока. Американо — просто эспрессо и кипяток. — Запомнил, — Сейя кивнул. — Принимай заказы, а я исполняю. И они начали работать. Сейя оказался удивительно быстрым учеником. Да, первые две чашки пришлось вылить в раковину — пенка была слишком жидкой, кофе — горьким. Но уже третья получилась вполне сносной, а к пятой — идеальной. Макото, глядя краем глаза, как этот глава огромной корпорации сосредоточенно взбивает молоко и с серьёзным видом посыпает корицей капучино, чувствовала, как восхищение переполняет её. — Вы... вы на самом деле хороши, — сказала она, когда наплыв наконец начал спадать. — Я быстро учусь, — усмехнулся Сейя, не отрываясь от молочника. Через час, когда последний клиент вышел за дверь с заветным стаканчиком в руке, Макото наконец выдохнула. Сейя снял фартук — ткань была в пятнах от кофе и молока, — повесил его на крючок и аккуратно, с какой-то даже педантичностью, поправил воротник рубашки. — Справились, — сказал он, оглядывая пустой зал. — Это вы справились, — покачала головой Макото, всё ещё не веря в реальность происходящего. — Вы спасли меня от позора. Я не знаю, как вас благодарить. Может быть, обед за счёт заведения? Лазанья... как вы любите. — Я приду на лазанью в другой раз, — улыбнулся Сейя. — Сегодня мне действительно уже пора. Он надел пиджак, одёрнул лацканы и направился к выходу — элегантный, уверенный, но слегка взлохмаченный после беготни с кофемашиной. Макото посмотрела ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Сейя, — окликнула она. Он обернулся. — Вам идёт быть обычным человеком, — сказала она. — Вы удивительный. Спасибо. Сейя усмехнулся слегка дерзкой усмешкой и вышел за дверь, где его уже ждал Кунсайт. Макото осталась одна в пустом зале. Она облокотилась на барную стойку, чувствуя, как ноют ноги и гудит голова. Но внутри, где-то глубоко, разливалось что-то тёплое. То, что она не могла назвать. Сейя Коу, глава крупнейшей корпорации, самый влиятельный человек в стране, только что полтора часа стоял за барной стойкой её ресторана и взбивал пенку для капучино. И он улыбался. И он помогал. И в его глазах не было ни выгорания, ни усталости. Только искреннее желание сделать что-то хорошее. — Да уж... — прошептала Макото, чувствуя, как на губах расцветает улыбка. — Необыкновенный человек. Сейя вышел из ресторана и тёплый воздух летнего утра ударил ему в лицо. У обочины, поблёскивая чёрным наполированным лаком, ждал его седан. Кунсайт, как всегда безупречный в своём строгом костюме, уже стоял у открытой дверцы. Белоснежные волосы, собранные в низкий хвост, мерцали на солнце. Его серые глаза за тонкой оправой очков смотрели спокойно, но Сейя, знавший помощника уже достаточно хорошо, уловил в них знакомую нотку — лёгкое, едва заметное беспокойство. — Господин Коу, — Кунсайт слегка склонил голову. — Мы опоздали на встречу с представителями нефтяного консорциума. На двадцать три минуты. Сейя усмехнулся. — Ничего страшного. Сейчас что-нибудь придумаю по дороге. Кунсайт закрыл дверцу, обошёл машину и занял своё место рядом с водителем. Седан плавно тронулся с места. Всю дорогу Сейя был непривычно оживлён. Он откинулся на спинку сиденья, закинул ногу на ногу и смотрел в окно с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой на губах. Его глаза, которые последний месяц потухли, посерели, обросли морщинками усталости и, казалось, прибавили ему лет двадцать, сейчас снова засверкали. В них появился тот самый озорной огонёк, который Кунсайт помнил по фотографиям Сейи, когда он был участником всемирно известной группы «Три Звезды». — Знаешь, Кунсайт, — сказал Сейя, не глядя на помощника, — мы скажем им, что мой помощник перепутал время. — Господин Коу, — невозмутимо ответил Кунсайт, — это будет неправдой. Я не путал время. — Хорошо. Давай скажем, что заклинило дверь в туалете, и я не мог выйти. — Господин Коу, это не солидно для главы «КоуГрупп». — Тогда что я попал в пробку, — Сейя посмотрел на Кунсайта через зеркало заднего вида и в его глазах заплясали чертики. — В Токио вечные пробки. Никто не удивится. — Мы выехали из офиса за час до встречи, чтобы избежать пробок, — напомнил Кунсайт. — Это был ваш приказ. Наверняка Ваша секретарша предупредила всех представителей делигации. — Да, — Сейя снова отвернулся к окну, и в его голосе появилась та лёгкость, которой не было уже очень давно. — А потом я увидел ресторан. И вспомнил, что не завтракал. Решил зайти. А там — полный хаос. Она стояла за стойкой, такая растерянная, такая... живая. И я не смог пройти мимо. Кунсайт молчал, глядя на шефа в зеркало заднего вида. Сейя улыбался — не той дежурной улыбкой, которую надевал для партнёров и журналистов, а настоящей, тёплой, почти детской. И в этой улыбке не было ни боли, ни усталости, ни той ледяной маски, которую он носил последние недели. — Вы сегодня стали... немножечко другим, — осторожно заметил Кунсайт. — Другим? — переспросил Сейя. — За последний месяц вы постарели лет на двадцать, — честно сказал Кунсайт. В его голосе не было ни капли лести, только сухая, почти медицинская констатация факта. — А сейчас... сейчас вы снова похожи на того Сейю, который собирал стадионы и был звездой на всех красных дорожках. — На того, кто был готов свернуть горы? — уточнил Сейя. — На того, кто ещё не потерял надежду, — поправил Кунсайт. Сейя замолчал, глядя в окно. Город проплывал мимо — небоскрёбы, мосты, река, тысячи машин. И где-то там, в этом огромном, шумном, живом городе, была девушка. Девушка с каштановыми волосами и зелёными глазами, которая сама того не подозревая окунула его в молодость. — Кунсайт, — сказал он вдруг, — ты когда-нибудь чувствовал себя... просто человеком? Не тем, от кого зависят тысячи судеб. А просто человеком, который может кому-то помочь, и ему за это ничего не нужно? Кунсайт задумался. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрогнули. Перед глазами встало вчерашнее событие — Минако в серебристом платье, её босые ноги, припухшие пальцы, на которые он наклеивал пластыри. Её улыбка, когда он спросил: «Так лучше?» Её шёпот: «Спасибо». — Да, — ответил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на искренность. — И как это? — спросил Сейя. — Странно, — честно признался Кунсайт. — Но... приятно. Машина свернула к офису «Коу Групп». — Придумали оправдание? — спросил Кунсайт, когда седан остановился у входа. — Буду импровизировать — Сейя поправил галстук и надел свою любимую непроницаемую маску. Они вышли из машины и направились ко входу. Сейя шёл быстрым, уверенным шагом, и в его осанке, в его взгляде, в той лёгкой, едва заметной усмешке на губах не было ничего от того человека, который всего час назад стоял за барной стойкой и взбивал пенку для капучино. Перед Кунсайтом снова был глава империи. Холодный. Расчётливый. Непобедимый. Переговорная встретила их полумраком и тихим гулом голосов. За длинным столом сидели четверо мужчин в строгих костюмах — представители нефтяного консорциума, люди, привыкшие к власти и деньгам. Их лица, когда Сейя вошёл, выражали лёгкое недовольство, но ни один не посмел высказать его вслух. — Прошу прощения, господа, — сказал Сейя, занимая своё место во главе стола и ослепительно улыбаясь. — Предыдущая встреча неожиданно затянулась. Не могли же мы остановиться на полуслове, когда решался вопрос о многомиллиардном контракте. Старший из представителей, седовласый мужчина с острым взглядом, кивнул. — Понимаем, господин Коу. Бизнес есть бизнес. — Благодарю за понимание, — Сейя открыл папку с документами и поднял глаза. — Итак, продолжим с того места, где остановились в прошлый раз. Вопрос о цене на поставляемую нефть... Переговоры начались. Сейя был безупречен. Цифры, факты, аргументы — всё выверено, всё подкреплено документами, всё подано с той холодной, уверенной сталью, которая не оставляла сомнений: с этим человеком лучше не спорить. Представители консорциума кивали, задавали уточняющие вопросы, делали пометки в блокнотах. Они были профессионалами, но Сейя был лучше. Кунсайт стоял чуть позади, сложив руки за спиной, и следил за ходом переговоров. Но мысли его были далеко. Он снова видел Минако. Серебристое платье, струящееся при каждом движении. Волосы, собранные в небрежный пучок. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами. И ноги — босые, с натруженными пальцами, которые она поджимала, чтобы не так больно было ступать. Он вспомнил, как снимал с неё туфли. Как она вздрогнула, когда его пальцы коснулись её щиколоток. Как смотрела на него — с благодарностью, смущением и каким-то другим, незнакомым чувством, которое он не мог назвать. Рука сама потянулась к карману пиджака. Пальцы нашарили телефон. Экран засветился, и Кунсайт, не отрывая взгляда от переговорного стола, написал короткое сообщение: «Как ваши ноги?» Ответ пришёл через минуту. Всего через минуту, но ему показалось — через вечность. «Спасибо вам. Они сказали, будут жить». Кунсайт почувствовал, как уголки его губ приподнимаются. Он набрал в ответ: «Рад это слышать». И убрал телефон обратно в карман. В переговорной Сейя подписывал очередной документ, и его рука — твёрдая, уверенная — выводила подпись с той же безупречностью, с какой он когда-то играл на гитаре. — У нас всё, господа? — спросил он, откладывая ручку. — Да, господин Коу, — кивнул седовласый мужчина. — Благодарим за сотрудничество. — Взаимно. Они обменялись рукопожатиями, и представители консорциума один за другим покинули переговорную. Сейя откинулся на спинку кресла и провёл рукой по лицу. — Устали? — спросил Кунсайт, подходя ближе. — Нет, — ответил Сейя, открывая глаза. В них снова была та холодная, выверенная пустота, которую Кунсайт так хорошо знал. — Просто... еще на сегодня так много дел. — Тогда предлагаю перейти в ваш кабинет. Они вышли из переговорной и направились по коридору. Сейя шёл быстро, не глядя по сторонам. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым, будто человек, который час назад стоял за барной стойкой и взбивал пенку, исчез, растворился в воздухе. Кунсайт шёл следом, держась на шаг позади, и думал о том, что, возможно, тот человек — настоящий. Тот, кто улыбался в машине, кто помогал девушке с утра, кто смотрел на неё с такой лёгкой, почти детской радостью. И что этот Сейя, который сейчас идёт по коридору с каменным лицом, — всего лишь маска. Искусная, отточенная месяцами маска, за которой он прячет всю свою боль. Они вошли в новый кабинет Сейи. Тёмно-синие стены, тёмно-серый стол, мягкий диван у панорамного окна.  Сейя подошёл к столу, сел в кресло и закрыл на секунду глаза. — Что у нас на сегодня ещё? — спросил он, не открывая глаз. Кунсайт открыл планшет. — Через час встреча с представителями логистической компании. Вопрос о расширении сотрудничества. В четыре — совещание по поводу нового проекта. Кунсайт положил планшет на стол. — А еще у меня есть новая информация для вас, господин Коу. — Говори. — Я на сто процентов уверен, что заминировать машину приказал Мамору Джиба. Сейя не пошевелился. Только желваки на скулах чуть заметно заходили. — Но... — продолжил Кунсайт, — он убрал единственного свидетеля. Садовник мёртв. Все следы ведут в никуда. Доказать ничего не возможно. — Откуда такая уверенность? — спросил Сейя. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая сила, что, казалось, воздух в кабинете сгустился. Кунсайт сделал шаг ближе. — Мне удалось восстановить пропавшие записи с камер видеонаблюдения. — Он достал из портфеля планшет, открыл нужный файл и положил перед Сейей. — Вот, смотрите. День рождения вашего сына. На экране появилась чёрно-белая картинка, знакомая до боли. Сад особняка Коу, гости, дети, клоуны. И Мамору Джиба в тёмно-синем костюме, с идеально зачёсанными назад волосами, с той самой ледяной, вежливой улыбкой. Кунсайт перемотал запись. — Смотрите сюда, — он указал пальцем на угол экрана. — Садовник. Сейя прищурился. На заднем плане, за спиной Мамору, мелькнула фигура человека в рабочей форме. Он крутился возле Джиба, подходил ближе, отходил, снова подходил. Его движения были нервными, неуверенными — он явно хотел что-то сказать, но не решался. — А теперь смотрите, — Кунсайт перемотал ещё немного. Взгляд Джиба скользнул по садовнику — и остановился. Всего на секунду. Длинный, тяжёлый, изучающий взгляд. Садовник замер, опустил глаза и, развернувшись, быстро ушёл в сторону дома. — Это всё? — спросил Сейя. — Этого достаточно, — ответил Кунсайт. — Посмотрите на его лицо, господин Коу. Он не просто смотрит на садовника. Он его... узнаёт. Или проверяет. Или даёт знак. Сейя еще раз посмотрел на застывший кадр. На лицо Мамору — спокойное, вежливое, с т ледяной улыбкой, которая заставляла кровь стынуть в жилах. На его глаза — холодные, пустые, ничего не выражающие. — Он пришёл не поздравлять Тайо, — тихо сказал Сейя. — Он пришёл проверить, всё ли готово. — Именно, — кивнул Кунсайт. — Судя по всему, садовник должен был доложить, что взрывчатка заложена. Но когда Джиба увидел его, тот повёл себя странно. Возможно, передумал. Возможно, хотел отказаться. Джиба дал ему знак — и садовник ушёл. А на следующий день ваша машина взорвалась. Сейя сжал кулак, лежавший на столе. Костяшки побелели. Потом он резким, рваным движением схватил лежавший рядом лист бумаги и смял его. — Я так и знал, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько ярости, столько боли, столько бессилия, что Кунсайт, обычно непроницаемый, отвернулся к окну. — Я так и знал, Кунсайт. Откуда ноги растут. Этот... этот мерзавец. Он убил моего отца.  — Он убил его не своими руками, — тихо сказал Кунсайт. — Поэтому мы ничего не можем доказать. Сейя поднял на него глаза. В них горел огонь — холодный, ледяной, опасный. — Как нам его усмирить? Как нам отомстить ему и его сестре? Эта Мэйо пишет свои грязные статьи, плюёт на наш договор, и ничего ей не сделаешь. А Джиба... он на свободе. Он строит новые проекты. Он живёт, дышит, улыбается. А мой отец... мой отец лежит в могиле. Хотя по его замыслу там должен был лежать я. Кунсайт молчал, не зная, что сказать. Не было слов, которые могли бы утешить. Не было обещаний, которые могли бы все вернуть. — Выйди, — сказал наконец Сейя глухим и безжизненным голосом. — Мне нужно подумать. Кунсайт кивнул, развернулся и вышел из кабинета, бесшумно закрыв за собой дверь. В приёмной он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо МаморуДжиба. Спокойное, вежливое, с ледяной улыбкой. И рядом — лицо его сестры, Сецуны Мэйо. Та же холодная, расчётливая жестокость. Те же пустые, ничего не выражающие глаза. Кунсайт открыл глаза, выпрямился и подошёл к своему столу. Он сел, раскрыл ноутбук и начал искать. Искать то, что могло бы стать оружием против Джиба. Искать слабое место, трещину, ошибку. Он перерывал финансовые отчёты, проверял связи, изучал биографии. Бесполезно. Всё было чисто. Джиба был идеален. Слишком идеален. Кунсайт откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом медленно плыли облака, освещённые полуденным солнцем. Он подумал о том, что, возможно, есть другой способ. Не ломать их, а переиграть. Не уничтожать, а вынудить ошибиться. Дать им веревку, как говорят американцы, — достаточно длинную, чтобы повеситься. Но это было не его решением. Он был инструментом. Исполнителем. Его дело — выполнять приказы, а не придумывать стратегию. Он вздохнул и снова уставился в экран. А в кабинете Сейя сидел, уставившись в одну точку на стене. Перед ним на столе лежала фотография его семьи. Он посмотрел на неё и не увидел ничего. Только лицо Мамору Джиба. Только его ледяную улыбку. Только его пустые, ничего не выражающие глаза. «Я уничтожу тебя, — прошептал он в пустоту. — Клянусь памятью отца. Клянусь жизнью Чибиусы. Я уничтожу тебя и твою сестру. Даже если для этого мне придётся стать чудовищем». Ответа не последовало. Внезапно дверь в кабинет распахнулась с таким грохотом, от которого, казалось, дрогнули стены. — ПАПА! Маленький ураган в джинсах и белой футболке влетел в комнату и, не сбавляя скорости, бросился прямо в объятия Сейи. Тот едва успел подхватить сына, прижать к груди и закружить, чувствуя, как сердце — его уставшее, разбитое сердце — вдруг начинает биться ровно и спокойно. — Чемпион! — выдохнул Сейя, зарываясь лицом в тёмные, пахнущие солнцем и дорогой волосы сына и вдыхая этот родной, забытый запах. — Ты... вы откуда? — СЮРПРИЗ! — заорал Тайо, обхватывая отца за шею и повисая на нём, как маленькая обезьянка. — Мы хотели сделать сюрприз! Поэтому не сказали, что прилетаем! Получилось? — Получилось, — хрипло ответил Сейя, прижимая сына к себе еще крепче и боясь, что если ослабит хватку — всё исчезнет, растает, как утренний сон. — Ещё как получилось, малыш. В дверях появились Тайки и Ами. Тайки был в своём обычном безупречном костюме, но лицо его осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Ами — в лёгком светлом платье, но выглядела не лучше: бледная, уставшая, с красными глазами. Они стояли, прислонившись друг к другу, и смотрели на Сейю и Тайо с улыбкой — усталой, но счастливой. — Вы... вы как? — спросил Сейя, не выпуская сына из объятий. — Почему не предупредили? Я бы встретил вас в аэропорту... — Тайо хотел сделать тебе сюрприз, — улыбнулась Ами, пряча зевок за ладонью. — Мы не спали почти двое суток. Решили лететь ночным рейсом, чтобы побыстрее вернуться. — Вы совсем не спали? — Сейя посмотрел на брата. Тайки поправил очки и чуть заметно улыбнулся. — Тайо очень хотел увидеть тебя. Мы не могли его остановить. Сейя наконец поставил сына на пол, но не отпустил — держал за плечи, вглядываясь в его лицо, в эти голубые глаза, такие же, как у Усаги, в этот румянец на щеках, в эту счастливую, сияющую улыбку. — Я скучал, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так скучал, малыш. — Я тоже скучал! — Тайо снова бросился ему на шею. Сейя поймал его, прижал и поцеловал — в макушку, в щёку, в лоб, снова в макушку, пытаясь запомнить этот момент, этот запах, это тепло. Он целовал сына так, будто боялся, что тот снова исчезнет, уедет, улетит и больше никогда не вернётся. — Па-а-ап, — засмеялся Тайо, пытаясь увернуться, — щекотно! И мокро! Ты как собачка! — Я — твой папа, — ответил Сейя, не переставая целовать. — А папы имеют право обнимать и целовать своих детей столько, сколько захотят. Тайки и Ами смотрели на них и улыбались. Ами уткнулась носом в плечо мужа, чувствуя, как усталость, копившаяся все эти дни, понемногу отпускает.  Сейя наконец отстранился от сына. — Езжайте домой, — сказал он, глядя на Тайки и Ами. — Оба. Вы выглядите так, будто не спали неделю. — Мы не спали двое суток, — уточнил Тайки. — Вот именно. Езжайте. Минако и Ятен будут счастливы вас видеть. Отдохните. — А Тайо? — спросила Ами, хотя уже знала ответ. — А Тайо останется со мной, — Сейя взъерошил сыну волосы. — Мы с ним столько не виделись. Нам есть что обсудить. — Ура! — заорал Тайо, подпрыгивая. — Я остаюсь с папой! Тайки и Ами переглянулись. — Если что — звони, — сказал Тайки. — Мы будем дома. — Хорошо, — кивнул Сейя. — Отдыхайте спокойно.Все под контролем. Тайки ничего не ответил. Только кивнул и, придерживая жену за локоть, вышел из кабинета. Дверь закрылась. Сейя и Тайо остались вдвоём. Сейя опустился на корточки, взял лицо сына в ладони и посмотрел ему в глаза. — Дай на тебя посмотреть, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты вырос. Возмужал. — Я много ел! — гордо сообщил Тайо. — Тётя Ами говорила, что если хорошо кушать, то быстро вырастешь. Я хочу быть большим, как ты. — Будешь, — Сейя поцеловал его в лоб. — Обязательно будешь. Даже больше. Он снова притянул сына к себе и замер, вдыхая его запах. Запах, которого он был лишён целую вечность. Ему хотелось плакать, но он сдерживался. Ему хотелось кричать, но он молчал. Он просто сидел, обнимая своего мальчика, и чувствовал, как внутри, в его ледяной пустоте, что поселилась после смерти Чибиусы, начинает прорастать что-то тёплое. Живое. Настоящее. В дверь постучали — коротко и вежливо. Через секунду в кабинет вошёл Кунсайт. Он замер на пороге, увидев эту картину, и его глаза чуть потеплели. — Господин Коу, — сказал он, — через час у вас встреча с... — Отмени всё, — перебил Сейя, не отпуская сына. — На сегодня. На завтра. И на послезавтра. Кунсайт не стал переспрашивать или переубеждать. Он знал этого человека достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов. — Хорошо, господин Коу, — ответил он, делая пометку в планшете. — Я всех предупрежу. Сейя поднялся, взял Тайо за руку и посмотрел на помощника. — Кунсайт, — сказал он, — ты голоден? Кунсайт замер. — Я... обычно не обедаю, господин Коу. — Сегодня будешь, — отрезал Сейя. — Мы едем в кафе. Все вместе. Кунсайт хотел возразить — напомнить, что у него куча отчётов, что нужно проверить документы, что работа не ждёт. Но взглянув на счастливое лицо Тайо, который смотрел на него с любопытством и лёгким страхом, он промолчал. — Хорошо, господин Коу, — сказал он и вышел за ними. Кафе, которое выбрал Сейя, находилось на набережной — маленькое, уютное, с летней террасой, увитой плющом, и видом на медленно текущую реку. Тайо, едва они сели за столик, начал тараторить не умолкая. — А в Праге есть мост! Очень старый! Ему двести лет, папа! Двести! Представляешь? — Представляю, — улыбался Сейя, не сводя с сына глаз. — А в Берлине — зоопарк! Там был пингвин! Он стоял и смотрел на меня. Долго-долго. Я думал, он хочет со мной подружиться. — И вы подружились? — спросил Кунсайт, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая теплота. — Нет! — Тайо вздохнул с театральным сожалением. — Он ушёл купаться. Пингвины любят купаться. Дядя Тайки сказал. Тайо рассказывал о каждой стране, о каждом городе, о каждом памятнике, который успел увидеть. Он жестикулировал, размахивал ложкой, наклонялся к самому лицу отца, чтобы никто не пропустил ни одной детали. Он был счастлив — по-настоящему, беззаботно, по-детски. А Сейя смотрел на него, улыбался и чувствовал, как боль, копившаяся внутри, понемногу отпускает. Не исчезает — это было невозможно. Но становится чуть тише, чуть глуше, чуть менее острой. Кунсайт сидел напротив, слушал и тоже улыбался — той редкой, почти неуловимой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он забывал, что он — тень, инструмент, исполнитель. Рядом с этим мальчиком, с этим светом, с этим теплом он чувствовал себя почти человеком. Тайо вдруг замолчал. Это было так неожиданно, так неестественно после его бесконечного потока слов, что Сейя мгновенно напрягся. — Тайо? — позвал он. Но Тайо не смотрел на него. Мальчик замер, уставившись куда-то в сторону, через плечо отца. Его лицо, только что такое живое и счастливое, побледнело. Губы задрожали. — Мама, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько растерянности, столько боли, столько детского непонимания, что у Сейя сжалось сердце. Он резко обернулся. В нескольких метрах от них, на противоположной стороне улицы, шла Усаги. Она была в том самом коротком чёрном платье. Волосы распущены и развеваются на ветру. Туфли на высоком каблуке — таких раньше у неё не было. Она улыбалась чужой, незнакомой улыбкой, от которой у Сейи стыла в жилах кровь. Рядом с ней, по-свойски обняв её за плечи, шёл парень. Тот самый. Из клуба. Его рука лежала на её плече с такой собственнической, расслабленной уверенностью, будто она принадлежала ему. Он наклонился к её уху, что-то прошептал — и Усаги рассмеялась. Громко, запрокинув голову, не стесняясь прохожих, не думая о том, кто может её увидеть. Она смеялась и подыгрывала ему — отстранялась игриво, кокетливо поправляла волосы, касалась его руки. Они были в своём мире. В мире, где не было Сейи. Где не было Тайо. Где не было их семьи. Сейя не слышал, как заскрипели зубы. Не чувствовал, как ногти впиваются в ладонь. Мир вокруг него сузился до одной точки, до одной пары, до одной картины, которая врезалась в сознание раскалённым железом. Его жена. Мать его сына. Женщина, ради которой он был готов на всё. Шла по улице в обнимку с другим мужчиной. И смеялась. Смеялась так, как давно уже не смеялась с ним. Перед глазами поплыла красная пелена. — Папа? — голос Тайо донёсся словно издалека, сквозь толщу воды. — Папа, что происходит? Что мама делает с этим дядей? Сейя не ответил. Он смотрел на Усаги и чувствовал, как внутри него разгорается огонь. Не тот, тёплый и живой, который он испытывал рядом с сыном. Другой. Холодный. Ледяной. Беспощадный. Огонь ярости. Огонь ненависти. И в этом огне, в этой пелене, застилавшей глаза, он не видел ничего, кроме неё. Точка. Сейя перевёл дыхание. Глубоко. Ровно.  Один. Два. Три. Он заставил себя оторвать взгляд от этой картины — её смеющееся лицо, его рука на её плече, их слишком близкие, слишком интимные позы. Он вновь повернулся к Тайо. Его лицо, только что искажённое яростью, стало мягким, даже виноватым. Он не мог позволить Тайо увидеть правду. Не мог позволить ему увидеть ту, в кого превратилась его мать. — Малыш, — сказал он, беря сына за плечи, — это мамин друг. Они вместе учились в институте. Давно не виделись. Тайо смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескались растерянность и страх. Его маленькие пальцы вцепились в край скатерти. — А почему он её обнимает? Сейя почувствовал, как внутри всё переворачивается. Но он улыбнулся, чтобы успокоить сына. — Просто здороваются. По-дружески. — А почему мама так громко смеётся? Она обычно так не смеётся. — Она радуется, — Сейя провёл рукой по волосам Тайо. — Радуется, что увидела старого друга. Тайо замолчал, переваривая информацию. Его детский ум пытался сложить пазл из того, что он видел, и того, что говорил отец. Пазл не складывался. — Пойду позову её. Скажу, что наш чемпион вернулся и ждёт не дождётся, когда обнимет маму. Из-за спины Сейи вынырнул Кунсайт. Его лицо, всегда непроницаемое, сейчас было напряжённым. Он всё видел. Всё понял. Сейя, не оборачиваясь, чуть заметно махнул рукой за спину — короткий, почти незаметный жест, который Кунсайт расшифровал мгновенно. «Уведи его. Не дай ему увидеть это». Кунсайт шагнул к Тайо и опустился на корточки, оказавшись с мальчиком почти на одном уровне. Его серые глаза сейчас смотрели мягко, почти тепло. — Тайо, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не сталь, а что-то живое, человеческое, — а хочешь сделать маме сюрприз? Тайо перевёл взгляд с отца на Кунсайта. Его губы дрожали, но он кивнул. — Какой? — Давай спрячемся, — Кунсайт чуть заметно улыбнулся. — Когда мама подойдёт, она начнёт искать своего любимого сыночка. А его нигде нет. А потом ты выскочишь и закричишь: «СЮРПРИЗ!». Представляешь как она обрадуется. Тайо посмотрел на отца. Сейя кивнул, хотя внутри у него всё разрывалось на части. — Иди, чемпион. Я сейчас позову маму. А ты спрячься, чтобы она не увидела тебя раньше времени. Тайо на секунду заколебался. Потом сполз со стула и взял Кунсайта за руку. Маленькая ладошка утонула в его холодной, сухой ладони. — Сделаем маме сюрприз, — тихо сказал он, скорее самому себе, чем Кунсайту. Кунсайт поднялся, бросил быстрый взгляд на Сейю — долгий, многозначительный, полный понимания — и увёл мальчика в сторону, к дальней стене ресторана, где было пусто и тихо. Там, за живой изгородью, можно было спрятаться, не привлекая внимания. Он посадил Тайо на скамейку, сел рядом и что-то тихо заговорил — его голос, монотонный и успокаивающий, сливался с шумом реки и шелестом листьев. Тайо слушал, кивал, но его взгляд всё время возвращался к отцу. Сейя проводил их взглядом. Убедился, что они достаточно далеко — достаточно далеко, чтобы не видеть, что сейчас произойдёт. И медленно выпрямился. Улыбка сползла с его лица, как маска, которую он носил перед сыном. Осталась только ярость. Холодная, ледяная, беспощадная. Он отодвинул стул. Слишком резко. Слишком сильно. Стул опрокинулся с грохотом, привлекая внимание редких прохожих, но Сейяэтого не заметил. Он уже шёл — стремительно, не оглядываясь, разрезая воздух, как нож. Его шаги были тяжёлыми. Руки были сжаты в кулаки. Усаги и тот парень стояли у мотоцикла. Чёрный, низкий, хищный — точь-в-точь как у Харуки, только значительно дешевле. Парень — Сейя даже не запомнил его имени, да и не хотел — что-то говорил, наклоняясь к её уху, а Усаги смеялась, запрокинув голову. Её рука лежала на его груди — не отталкивая, а скорее играя, дразня. Сейя налетел на парня, даже не помня, как это произошло. Он схватил его за воротник, развернул и с силой приложил к мотоциклу. Металл жалобно звякнул, мотоцикл зашатался, и они оба рухнули на асфальт — Сейя сверху, парень снизу. Первый удар пришёлся в челюсть. Глухой, хрустящий звук — и по губам потекла кровь. Второй удар — в глаз.Третий — в нос. Кровь брызнула во все стороны, заляпывая асфальт, мотоцикл, светлую рубашку Сейи. Парень пытался закрыться, отползти, закричать, но Сейя не давал ему ни секунды передышки. Он бил и бил — не думая, не чувствуя боли, не видя ничего, кроме этого лица, этих рук, которые касались его жены. Каждый удар впитывал в себя всю его ярость, всю его боль, всё его бессилие. — СЕЙЯ! — закричала Усаги. — ТЫ С УМА СОШЁЛ?! Она пыталась его оттащить, вцепившись в плечо, но он отшвырнул её, даже не взглянув. Она отлетела в сторону, ударилась спиной о припаркованную машину и замерла, глядя на происходящее с ужасом. — СЕЙЯ, ПРЕКРАТИ! ТЫ ЖЕ УБЬЁШЬ ЕГО! Сейя не слышал. Он вообще ничего не слышал — только бешеный пульс в ушах и хруст костей под кулаками. Он бил уже на автомате, не разбирая, куда попадает. Его руки были в крови — чужой, липкой, тёплой. Лицо парня превратилось в кровавое месиво. — СЕЙЯ! Голос Усаги сорвался на визг. — ОСТАНОВИСЬ! Но он не остановился. И только когда чьи-то сильные руки схватили его сзади, приподняли и оттащили от окровавленного тела, он наконец пришёл в себя. Охрана — он даже не заметил, когда они подоспели. Двое мужчин в чёрных костюмах держали его за плечи, что-то говорили, но слова не доходили до сознания. Третий склонился над парнем, проверяя пульс. Сейя посмотрел на свои руки. Они дрожали. Всекрасные. Кровь — на пальцах, на ладонях, под ногтями. Кровь капала на асфальт, оставляя тёмные, страшные пятна. — Господин Коу, — охранник протянул ему белый платок, — вам нужно... Сейя взял платок. Медленно, очень медленно, начал вытирать пальцы. Один за другим. Тщательно. Без эмоций. Будто это была самая обычная процедура, а не смывание чужой крови после избиения. Его лицо, только что искажённое яростью, стало каменным, непроницаемым, как у статуи. Усаги, наконец, пришла в себя. Она отлепилась от машины и снова бросилась к нему. — Ты... — она толкнула его в грудь, сначала слабо, а потом сильнее. — Ты что себе позволяешь?! Думаешь, тебе всё можно?! Сейя молчал. — Ты больной?! Ты псих?! Ты чуть не убил человека! — её голос срывался на крик, слёзы текли по щекам, смешиваясь с тушью.  Она продолжала толкать его, бить кулаками в грудь, а он стоял, не шевелясь, как скала. Её удары не причиняли боли. Ничего уже не причиняло боли. — Ты не имеешь права! — кричала она. — Ты! Она замахнулась — с силой, с отчаянием, с ненавистью. Её ладонь полетела к его лицу. Сейя перехватил её руку в воздухе. Резко. Жёстко. Пальцы сомкнулись на её запястье — не больно, но так, чтобы она поняла: больше он не позволит. Ничего. Никогда. Усаги замерла. Её глаза — заплаканные, красные, с чёрными разводами туши — смотрели на него со страхом. — Ты перешла черту, Усаги, — сказал Сейя. Голос его был тихим, ледяным, чужим. — Хватит. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он не отпускал. — Я давал тебе время. Давал тебе шанс одуматься. Прийти в себя. Вернуться к нашей семье. Он сделал паузу. В его глазах не было ничего. Ни любви, ни боли, ни надежды. — Я подаю на развод. Усаги застыла. Её губы приоткрылись, но не издали ни звука. Слёзы продолжали течь по щекам, но она, кажется, перестала их замечать. — Нет, — прошептала она, но это «нет» прозвучало так тихо, что он мог бы и не услышать. Сейя отпустил её руку. Повернулся и пошёл прочь. Через плечо, не оборачиваясь, он бросил: — Сын вернулся. Приведи себя в порядок, чтобы не потерять ещё и его. Он уходил. Тяжёлая, прямая спина, руки в крови, белый платок, сжатый в кулаке. Он уходил, и с каждым его шагом между ними вырастала стена. Та самая, которую он пытался разрушить всю жизнь. Но которую она так старательно строила снова и снова. Усаги продолжила стоять у мотоцикла, глядя ему вслед, и не могла пошевелиться. Рядом охранники помогали парню подняться — его лицо было в крови, один глаз заплыл, губа была разбита. Он стонал, ругался, требовал вызвать полицию. Но Усаги не слышала его. Она смотрела на Сейю. На его спину, которая становилась всё меньше и меньше. На залитую кровью рубашку. На платок, который он продолжал держать в руке. «Сын вернулся». Тайо. Её мальчик. Тот, кого она не видела несколько недель. Тот, кто каждый вечер ждал её звонка. Тот, кому она так и не звонила. Она быстро опустила глаза и отвернулась. Что же она натворила?... К парню она больше не подошла. Просто медленно побрела прочь. Куда — не знала. Она шла, не разбирая дороги, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. «Ты перешла черту, Усаги». Она знала. Она давно это знала. Но не могла остановиться. Не могла. Потому что если бы она остановилась — ей пришлось бы чувствовать. А чувствовать было невыносимо. «Я подаю на развод». Слова врезались в сознание, словно ножи. Развод. Конец. Точка. Она сама этого хотела. Сама толкала его. Сама делала всё, чтобы он возненавидел её. И вот — дождалась. Почему же тогда сейчас так больно? Она остановилась посреди улицы, закрыла лицо руками и зарыдала. Громко, навзрыд, не стесняясь прохожих, не думая о том, кто её видит. Она рыдала так, как не рыдала даже в день, когда узнала о смерти Чибиусы. Потому что тогда ещё была надежда. Была семья. Был Сейя, который держал её за руку и говорил: «Всё будет хорошо». А теперь не было ничего. Сейя вернулся к кафе. Его руки всё ещё были в крови — платок не справляся. Рубашка испачкана. Лицо — бледное, с каменным выражением. Кунсайт, увидев его, сразу всё понял. Он поднялся, оставив Тайо на скамейке, и подошёл к шефу. — Господин Коу... — Всё в порядке, — перебил Сейя. Его голос был ровным, спокойным, чужим. — Увези Тайо ко мне в номер в гостинице. Прямо сейчас. — А вы? — Мне нужно... привести себя в порядок. Он посмотрел на свои руки. Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную, липкую корку. Кунсайт кивнул. Он подошёл к Тайо, взял его за руку и что-то тихо сказал. Тайо посмотрел на отца — и в его глазах был вопрос, который он не решался задать вслух. Сейя заставил себя улыбнуться. — Езжай, сынок. Я скоро приеду. Мы ещё успеем поиграть. Тайо кивнул, позволяя Кунсайту увести себя. Маленькая рука в большой холодной ладони — они пошли к машине, и Тайо обернулся только раз. Посмотрел на отца долгим, внимательным взглядом и снова отвернулся. Сейя остался один. Он стоял посреди летней террасы, смотрел на реку, которая медленно текла к океану, и чувствовал, как внутри него становится еще темнее. Еще холоднее. Еще безысходнее. «Я подаю на развод». Он сказал это. Он это сделал. Он перерубил последнюю нить, которая связывала их. И теперь он остался совсем один. Сейя вышел из ресторана и остановился на тротуаре, не зная, куда идти. Воздух — тёплый, летний, напоённый запахами цветов и речной воды — ударил в лицо, но не принёс облегчения. Город шумел, люди спешили по своим делам, где-то смеялись дети, где-то сигналили машины. Жизнь продолжалась. А его жизнь только что рухнула окончательно. Он пошёл вперёд, не разбирая дороги. Ноги сами несли его куда-то в сторону, подальше от кафе, подальше от того места, где он только что разбил вдребезги то немногое, что ещё держало их на плаву. Шаги были тяжёлыми, ноги — ватными. В голове пульсировала одна единственная мысль, одна единственная фраза, одно единственное слово: «Развод. Развод. Развод». Он повторял его про себя, словно пытался привыкнуть, впустить в сознание, принять. Но не получалось. Ему нужно было проветриться. Ему нужно было подумать. Он завернул за угол и остановился у парапета, за которым медленно текла река. Вода была тёмной, почти чёрной, отражающей заходящее солнце багровыми и золотыми бликами. Где-то вдалеке проплыла лодка — маленькая, одинокая, похожая на него самого. Сейя сжал перила так, что побелели костяшки пальцев. Правильно ли он поступил? Может быть, стоило продолжать терпеть? Молчать? Ждать? Делать вид, что ничего не происходит? Может быть, Усаги одумалась бы сама. Пришла в себя. Вернулась. Стала прежней. Он закрыл глаза. Прежней. Какой была прежняя Усаги? Он уже начинал забывать. Её улыбку. Её смех. Её глаза. Её губы. А теперь? Теперь он видел только холод. Только пустоту. Только ненависть. Голова раскалывалась. Сейя разжал перила, отошёл в сторону и тяжело опустился на бетонный бордюр, прямо на тротуар. Он запустил пальцы в волосы — чёрные, спутанные, влажные от пота — и сжал их так сильно, будто хотел вырвать с корнем, чтобы заглушить боль. Что же он наделал? Он впервые в жизни отказался от неё. Сам. Своими руками. Перерубил последнюю нить, которая связывала их. Не дождался, пока она уйдёт сама. Не позволил ей сделать выбор. А сделал этот выбор сам. Но у него больше не было сил бороться за них. Он столько лет только и делал, что боролся. Она постоянно боялась — то его отца, то их прошлогопрошлого, то собственных чувств. Она выстраивала стены, пряталась за ними, сбегала при первой же опасности. А он каждый раз упорно возвращал её. Возвращал их любовь. Потому что не мог представить жизни без неё. Без её улыбки. Без её глаз. Без её губ. Любит ли он её сейчас? Конечно. Разве может такая любовь просто взять и закончиться? Она жила в нём годами. Она согревала его в самые тёмные ночи, когда он оставался один в пустой комнате или, как немощный лежал в реабилитационном центре, не зная, увидит ли её когда-нибудь снова. Она была его якорем, его светом, его причиной дышать. И сейчас, когда он только что сказал «я подаю на развод», эта любовь никуда не делась. Она по-прежнему жила в нём. Только теперь она душила его. Сейя опустил голову, закрыл лицо руками и почувствовал, как по щекам текут слёзы. Горячие, солёные, бессильные. Он не пытался их вытирать. Не пытался сдерживаться. Впервые за долгое время он позволил себе быть слабым. Ему было страшно. Страшно потерять её навсегда. Потому что он понимал: если он не будет бороться за них, она тоже не будет. Она никогда не боролась. Она только убегала, строила стены, пряталась. А он — всегда он — бежал за ней, разбивал эти стены, вытаскивал её из темноты. И сейчас, когда он сказал «хватит», он знал: она не придёт. Не попросит прощения. Не попытается вернуть. Она примет это как должное. Потому что так проще. Потому что так не больно. А значит, их отношениям действительно пришёл конец. Сердце разрывалось на части. Хотелось кричать — громко, отчаянно, на всю улицу, чтобы этот крик заглушил всё: шум города, голоса прохожих, эту невыносимую, разрывающую боль в груди. Но голоса не было. Только слёзы. Только немой, беззвучный крик, который рвал горло изнутри. Он потерял последнее, что держало его в этом мире — свою любовь. Потерял навсегда. Сейя сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и попытался дышать. Ровно. Глубоко.  Мир давно рухнул. Но он всё равно считал. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Вместо счёта в голове запульсировала одна мысль: «Ты больше не воин. Не будет больше борьбы. Она устала. Ты устал. Оставь её. Отпусти. Дай ей жить так, как она хочет. Без тебя». Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Слёзы не останавливались. — На, возьмите. Голос был тихим, мягким, почти невесомым — но он пробился сквозь шум города, сквозь гул в ушах, сквозь эту ледяную, всепоглощающую пустоту. Сейя медленно поднял голову. Перед ним стояла Макото. Её каштановые волосы, собранные в высокий хвост, мерцали в лучах заходящего солнца. На ней был простой белый фартук поверх светлого платья — она, наверное, выбежала из ресторана, заметив его в окно. В руке она держала белый, аккуратно сложенный платок — свежий, чистый, пахнущий чем-то неуловимо домашним. — У вас идёт кровь, — сказала она, протягивая платок. Сейя посмотрел на свои руки. Он и не заметил, как потерял тот платок, который ему дал охранник. Из разбитых костяшек снова сочилась кровь — тёмная, густая, медленно стекающая по пальцам. Он взял платок. Пальцы плохо слушались, и он выронил его, но Макото подхватила на лету. — Позволите? — спросила она и, не дожидаясь ответа, села рядом с ним на бордюр. Она взяла его руку в свои — тёплые, мягкие, умелые — и начала аккуратно, почти невесомо, промокать кровь. Её пальцы двигались уверенно, но бережно, словно она боялась причинить лишнюю боль. Сейя смотрел на неё и молчал. Она не спрашивала, что случилось. Не требовала объяснений. Не предлагала помощи, о которой не просили. Она просто сидела рядом и делала то, что могла. Когда кровь была вытерта, она аккуратно сложила испачканный платок, сунула его в карман фартука и достала новый. — У тебя всегда с собой несколько платков? — спросил Сейя, и его голос — севший, надтреснутый — прозвучал почти нормально. — Я шеф-повар, — улыбнулась Макото. — Платки — это профессиональная необходимость. Она перевязала его руку — ловко, умело, словно делала это сотни раз. А потом просто убрала руки на колени и уставилась на реку. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Река отражала закат, и казалось, что вода горит изнутри — тёмным, глубоким, тревожным огнём. — После заката обязательно наступает рассвет, — сказала Макото, не глядя на него. — Мистер Коу, он и у вас настанет. Поверьте. Сейя ничего не ответил. Они сидели на бетонном бордюре, смотрели на закат и молчали. Тысячи людей спешили мимо, не замечая их — мужчину в окровавленной рубашке и девушку в белом фартуке, которые делили одну бордюру на двоих. Макото смотрела на реку и думала о своём. О том, что этот человек, который ворвался в её ресторан сегодня утром, который взбивал пенку для капучино и улыбался, как мальчишка, сейчас сидел рядом разбитый, потерянный, истекающий кровью — не только из разбитых костяшек, но из самого сердца. Она не знала, что с ним случилось. Не хотела знать. Это было не её дело. Но она не могла пройти мимо. Не могла оставить его одного — здесь, на холодном асфальте, с этими пустыми, полными боли глазами. — Макото, — тихо сказал Сейя. — Мм? — она повернулась к нему. — Спасибо. — Не за что, мистер Коу. Они снова замолчали. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую полоску золота на грани неба и воды. Где-то зажглись первые фонари. Город входил в вечернюю жизнь. Макото поднялась, отряхнула фарртук и протянула ему руку. — Пойдёмте, — сказала она. — Провожу вас до машины. Сейя посмотрел на её ладонь — маленькую, тёплую, с аккуратным маникюром. Потом поднял глаза на её лицо. На тёплые зелёные глаза, на лёгкий румянец, на эту спокойную, уверенную улыбку. Он взял её руку и поднялся. Они пошли рядом — неспешно, в тишине. К машине, которая ждала у ресторана. К тому месту, где его мир разбился вдребезги. К новой жизни, в которой не было Усаги. Макото не задавала вопросов. Не лезла в душу. Просто шла рядом и держала его за руку. И в этом простом, человеческом прикосновении было больше тепла, чем во всех словах утешения, которые он слышал за последнее время. — Ваш шофёр уже здесь, — сказала Макото, кивая на чёрный седан. — Я пойду. У меня ещё уборка. — Макото, — окликнул он, когда она уже развернулась. Она обернулась. — Завтра, — сказал он, и в его голосе впервые за этот вечер появилась некоторая твёрдость, — я приду к тебе в ресторан. На ту самую лазанью, которую ты мне пообещала. Макото улыбнулась. — Буду ждать, господин Коу. Она помахала ему рукой и скрылась за дверью ресторана. Сейя постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, а потом сел в машину. — В отель, — сказал он водителю. Машина тронулась. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и почувствовал, как усталость, копившаяся весь день, наваливается с новой силой. Внутри было пусто. Но эта пустота уже не была ледяной. В ней, где-то глубоко, теплился маленький огонёк. Не надежда. Просто... дыхание. Жизнь, которая продолжалась. Несмотря ни на что. Сейя ехал в отель, откинувшись на спинку сиденья и глядел в потолок. Руки всё ещё слегка дрожали, хотя кровь давно остановилась, а разбитые костяшки ныли глухой, пульсирующей болью. В голове было пусто — он специально не думал ни о чём. Не позволял себе вспоминать её лицо, когда он сказал «я подаю на развод». Не позволял себе представлять, что сейчас происходит в особняке.  Телефон завибрировал в кармане слишком неожиданно. Сейя достал его и посмотрел на экран. Минако. Он принял вызов, и в следующее мгновение в ухо ворвался её голос — испуганный, срывающийся, почти истеричный. — Сейя! Что случилось?! Что произошло?! Он молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Усаги крушит комнату, Сейя! — голос Минакодрожал. — Я не знаю, что делать! Она разбила вазу, сорвала шторы, перевернула тумбочку! Я никогда не видела её такой! Что между вами произошло?! Сейя закрыл глаза. Глубоко вздохнул. — Ты можешь ко мне приехать? — спросил он. Его голос был тихим, почти безжизненным. — Что? — не поняла Минако. — В отель. Тайо уже там. Он ждёт меня. Я... — Сейя запнулся, подбирая слова, — я не хочу, чтобы он видел меня таким. И мне снова нужна... твоя помощь. На том конце провода повисла тишина. Минако, видимо, колебалась. Сейя слышал, как она дышит — часто, прерывисто. И ещё — сквозь динамик — доносились приглушённые звуки: голос Ятена, требующий объяснений, и звон разбитого стекла где-то в отдалении. — Хорошо, — сказала Минако наконец. — Я скоро буду. — Спасибо, — выдохнул Сейя. Сейя убрал телефон и снова откинулся на спинку сиденья. Машина плавно скользила по улицам ночного Токио. Где-то в особняке Усаги крушила их спальню. Где-то в отеле его ждал сын. А он сидел между этими двумя мирами и не знал, как жить дальше. Отель встретил его тишиной. Ковровые дорожки приглушали шаги, на стенах горели мягкие, тёплые светильники. Сейя поднялся на нужный этаж, прошёл по коридору и, не успев постучать, толкнул дверь. Тайо сидел на кровати, обхватив колени руками. Кунсайт стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел куда-то в темноту. Увидев отца, мальчик вскочил и бросился к нему — со всех ног, как ураган, как маленький смерч, который смел все преграды на своём пути. — ПАПА! Сейя опустился на корточки, поймал сына в объятия и прижал к себе. Тайо обхватил его за шею, уткнулся носом в плечо и замер. Его маленькое тело дрожало — то ли от страха, то ли от обиды. — Папа, — прошептал он, и голос его дрожал, — Мне было так страшно. Что случилось? Ты... ты весь в крови. Сейя почувствовал, как его сердце разрывается на части. Он обнял сына крепче, в который раз за сегодня вдыхая его запах. Запах, ради которого стоило жить. — Я упал, сынок, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Упал? — Тайо отстранился и посмотрел на него — с заплаканными глазами, с дрожащими губами. — Как упал? — Я увидел маму, хотел её позвать, — Сейя провёл рукой по волосам сына, убирая со лба непослушную чёлку, — побежал за ней, но споткнулся. Сильно. — А мама? — Мама не услышала. Она уже уехала. Тайо помолчал несколько секунд, переваривая информацию. Его маленький лоб прорезала морщинка — та самая, которая делала его так похожим на отца. — Я не верю, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала такая взрослая, такая горькая правда, что у Сейи сжалось сердце. — Тайо... — Я не верю, что ты просто упал, — повторил Тайо. — Ты плакал. У тебя глаза красные. Я же все вижу. Сейя не нашёлся, что ответить. Тайо взял его руку — разбитую, перевязанную платком Макото — и начал дуть. Серьёзно, сосредоточенно, нежно. Как дуют на коленку, когда кто-то ушибся. — Тебе больно? — спросил он. — Уже нет, — ответил Сейя, и его голос дрогнул. — А ты не врёшь? — Не вру. Тайо подул ещё — Теперь точно пройдёт, — сказал он и вновь прижался к отцу. Кунсайт стоял у окна и смотрел на них. На этого большого, сильного мужчину, который только что чуть не убил человека, который управлял империей, который не боялся ни врагов, ни смерти. Который сейчас сидел на полу в отеле, обнимал своего сына и позволял ему дуть на свои разбитые руки. И в его глазах — в этих сапфировых, холодных глазах — стояли слёзы. Кунсайт почувствовал, как по его собственной щеке скатывается что-то тёплое. Он поднёс руку к лицу, коснулся мокрой дорожки и замер. Что это? Он провёл пальцем по щеке, поднёс к глазам и посмотрел на прозрачную каплю. Слеза. Его слеза. Кунсайт не помнил, когда плакал в последний раз. Может быть, в детстве, когда умерла его мать. А может, никогда. Он был холодным, расчётливым, безжалостным. Инструментом. Тенью. Машиной, которая не умела чувствовать. А теперь? Сначала улыбка. Теперь слеза. Что эта семья делает с ним? Он быстро вытер щёку и снова сложил руки за спиной, делая вид, что ничего не произошло. Но внутри, там, где раньше было пусто, теперь что-то росло. Что-то тёплое. Живое. Человеческое. Сейя поднялся, вытер глаза рукавом — по-мальчишески, не стесняясь — и натянул на лицо улыбку. — Мы не успели поесть, — сказал он. — Кто хочет пиццу? Тайо, который ещё секунду назад был готов расплакаться, вскинул голову и заорал так, что, казалось, стёкла в номере задрожали: — Я! Я! Я хочу пиццу! С ананасами! И с колбасой! И с сыром, чтобы тянулся! И чтобы корка хрустела! — Закажем с ананасами, — усмехнулся Сейя, запуская пальцы во всё ещё влажные волосы сына. — С колбасой, с сыром и с хрустящей коркой. Он посмотрел на Кунсайта. — Ты с нами? Кунсайт колебался всего секунду. Обычно он не ел пиццу. Не ел вообще ничего, что нельзя было назвать «здоровой пищей». Но сейчас, глядя на эти сияющие глаза Тайо и на усталую, но такую живую улыбку Сейи, он не смог отказать. — Не откажусь, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Сейя заказал пиццу — три большие, с разными начинками, чтобы хватило на всех. Пока ждали, в дверь постучали — тихо, вежливо, но настойчиво. Тайо подбежал к двери, открыл ее и закричал: — ТЁТЯ МИНАКО! Он распахнул дверь еще шире и бросился ей на шею с такой силой, что она едва устояла на ногах. — Ты приехала! Ты приехала! — он подпрыгивал, обхватив её за талию, и сиял так, что, казалось, мог заменить собой все лампы в номере. — Приехала, малыш, — Минако обняла его, поцеловала в макушку и, не выпуская из рук, вошла в номер. — Я не могла не приехать. Она огляделась — быстрым, оценивающим взглядом — и, кажется, сразу всё поняла. Разбитые руки Сейи, покрасневшие глаза, смущённый вид Кунсайта, который стоял у окна и делал вид, что рассматривает звёзды. Она не стала задавать вопросов. Не стала требовать объяснений. — Спасибо, что приехала, — тихо сказал Сейя, подходя к ней. Минако посмотрела на него — на этого большого, сильного мужчину, который сейчас выглядел таким потерянным, таким разбитым, таким одиноким. — Ты же знаешь, — ответила она, — я всегда приеду. Она отпустила Тайо, скинула пальто и решительно засучила рукава. — Так, — сказала она, хлопнув в ладоши. — Нам срочно нужно заняться чем-то интересным. Я принесла настольные игры. Она достала из огромной сумки коробки — одну за другой, как фокусник, у которого всегда есть что-то в рукаве. — «Джанга», «Твистер», «Монополия»... — ДЖАНГА! — заорал Тайо, подпрыгивая. — ДАВАЙТЕ В ДЖАНГУ! — Давайте, — кивнула Минако и с вызовом посмотрела на Кунсайта. — Играют все. Кунсайт попытался съехать. — Я... я лучше постою. Посмотрю. — Господин Кунсайт, — Минако упёрла руки в бока и посмотрела на него взглядом, который не терпел возражений, — вы слышали: играют все. — Но я никогда не играл в «Джангу», — слабо возразил он. — Ну что ж, придется вас и этому научить, — отрезала Минако. Тайо уже высыпал деревянные брусочки на стол и с нетерпением дёргал Кунсайта за рукав. — Дядя Кунсайт! Это очень просто! Надо вытаскивать брусочки, чтобы башня не упала! Кунсайт посмотрел на Сейю. Тот пожал плечами — мол, не сопротивляйся, бесполезно. — Хорошо, — сдался Кунсайт и, к всеобщему изумлению, засучил рукава, обнажая бледные, жилистые запястья. Началась игра. Тайо, как и следовало ожидать, подходил к процессу со всей серьёзностью. Он ходил вокруг стола, закусив губу, выбирая самый лёгкий, самый безопасный брусочек. Иногда он закрывал один глаз, как снайпер, и целился — чем вызывал взрывы хохота у Минако. Минако играла азартно, с выдумкой. Она щипала Кунсайта, когда тот слишком долго думал, подкалывала Сейю, когда башня начинала шататься, и громко аплодировала Тайо, когда ему удавалось вытащить особенно хитрый брусочек. Сейя играл молча, сосредоточенно, но краем глаза наблюдал за сыном. За тем, как он смеётся. Как он радуется. Как он живёт. Кунсайт... Кунсайт проигрывал с невероятным постоянством. Его длинные, холодные пальцы, привыкшие печатать отчёты и подписывать документы, никак не могли справиться с деревянными брусочками. Башня рушилась каждый раз, когда он делал ход, и это вызывало бурю радости у Тайо. — Дядя Кунсайт, вы самый невезучий! — заливался мальчик, собирая рухнувшую конструкцию. — Я... у меня нет опыта, — оправдывался Кунсайт, но в его голосе не было привычной холодной ровности. Он улыбался. По-настоящему, открыто, как ребёнок. Когда привезли пиццу, игра перекочевала на пол. — Твистер! — объявила Минако, расстилая разноцветное поле. — Что это? — Кунсайт смотрел на поле с лёгким ужасом. — Это игра, в которой вы забудете, что вы — серьёзный помощник главы корпорации, — усмехнулась Минако. — Тайо, крути стрелку! — Левая рука на красный! — закричал Тайо. Минако ловко переместилась на красный круг. — Правая нога на зелёный! — крутанул стрелку Тайо снова. Кунсайт, замешкавшись, чуть не упал. Сейя, стоя на одной ноге и пытаясь дотянуться до синего круга, смотрел на этот хаос и чувствовал, как внутри него начинает разгораться тепло. Не то, которое он испытывал рядом с Усаги — другое. Простое, человеческое, почти забытое. Они смеялись — все четверо. Кунсайт, который сегодня впервые за долгое время улыбался, играл в Твистер с таким серьёзным видом, будто от этого зависела судьба мира. Тайо, который визжал от восторга, когда башня в «Джанге» наконец рухнула, и он объявил себя победителем.  Минако, которая, забыв обо всём, просто была счастлива — здесь, в этом отеле, с этой шумной компанией. Никто не проговаривал вслух того, что случилось днём. Никто не спрашивал о разбитых руках Сейи, о его покрасневших глазах. Не сейчас. Сейчас была пицца. «Джанга». «Твистер». И этот странный, нелепый, почти семейный уют, который они создали посреди бетонных стен и синтетических ковров.Двое мужчин? Одна женщина и один неугомонный ребенок. Сейя сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел, как Тайо, уставший и счастливый, клюёт носом, сидя на коленях у Минако. Он уже почти спал, но упрямо твердил, что хочет ещё один раунд. — Ничего, — прошептал Сейя, глядя на сына. — Завтра доиграем. У нас будет ещё много времени. Тайо что-то пробормотал во сне и улыбнулся. Минако осторожно переложила его на кровать, укрыла одеялом и подошла к Сейе. — Ты как? — спросила она тихо. Сейя посмотрел на неё. На её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, на эту вечную готовность прийти на помощь. — Не знаю, — честно ответил он. Она села рядом, взяла его за руку — ту, что была перевязана платком Макото, — и сжала её. — Ничего, — сказала она. — Всё наладится. Сейя хотел ответить, но не нашёл слов. Кунсайт стоял у окна, глядя на ночной Токио. В его серых глазах сейчас было что-то, чему он не находил названия. Тепло? Сожаление? Усталость? Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле — на белоснежные волосы, собранные в хвост, на строгий костюм, — и не узнавал себя. Сегодня он играл с ребёнком. Сегодня он смеялся. Сегодня он плакал. Да что ж все-таки эта семья делает с ним? Он не знал ответа. Но, возможно, впервые за долгое время, он был рад, что стал её частью. — Кунсайт, — тихо позвала Минако. Он обернулся. — Вы устали. Идите домой, — сказала она. — Мы тут сами справимся. Кунсайт посмотрел на Сейю. Тот кивнул. — Завтра я хочу провести с сыном, — сказал он. — И ты тоже отдохни. — Хорошо, господин Коу, — ответил Кунсайт, и в его голосе снова появилась привычная холодная ровность. Он вышел из номера, бесшумно закрыв за собой дверь. Коридор был пуст. Он шёл к лифту, и шаги его отдавались от стен глухим, одиноким эхом. Внутри, в той ледяной пустоте, что поселилась в нём много лет назад, уже не было пусто. Там, в самом тёмном, самом потаённом углу, теплился маленький огонёк. Тот, который зажгли сегодня эти люди. Эта семья. Странная, шумная, нелепая, но такая... живая. Кунсайт улыбнулся — своим мыслям, этому дню, этому странному, незнакомому чувству, которое разливалось внутри. Он нажал кнопку лифта и вошёл в кабину. Двери закрылись. А в номере Сейя сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на спящего сына. Минако сидела рядом, держа его за руку. — Минако, — тихо сказал он. — Мм? — Спасибо. Она улыбнулась. — Не за что. Они сидели в тишине, и эта тишина была не пустой, а полной. Полной надежды, любви и обещания, что всё будет хорошо. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но обязательно. Когда-нибудь. Минако осторожно убрала руку и посмотрела на спящего Тайо — мальчик улыбался во сне, что-то тихо бормотал и прижимал к себе край одеяла, — а потом перевела взгляд на Сейю. На его бледное, осунувшееся лицо, на разбитые руки, на эту вечную, въевшуюся в черты усталость, которую он так старательно скрывал от всех, но не мог скрыть от неё. — Рассказывай, — тихо сказала она. — Всё с самого начала. Сейя помолчал несколько секунд, глядя в одну точку на ковре. А потом начал говорить. Голос его был тихим, ровным, почти безжизненным. Он рассказал о том, что увидел сегодня на набережной. О её смехе, о его руке на её плече, о том, как они стояли у мотоцикла слишком близко, слишком интимно. О том, как он ударил парня — не помня себя, не слыша криков, не видя ничего, кроме этой картины, которая врезалась в сознание раскалённым железом. И о том, как он сказал ей: «Я подаю на развод». Минако слушала, и её лицо бледнело с каждым его словом. Она прижимала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу крик, и смотрела на него огромными, полными ужаса глазами. — Ты... — выдохнула она, когда он замолчал. — Ты окончательно уверен? Сейя кивнул. Один раз. Коротко. Жёстко. — Я устал, Минако, — сказал он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала не злость, а глухая, бесконечная усталость. — Устал бороться за нас. Сначала я боролся с отцом. Потом с её страхами. Потом с Мамору. Потом с ней самой. Я тащил эти отношения на себе столько лет, что уже перестал чувствовать свои руки. — Но ты любишь её? — спросила Минако, хотя уже знала ответ. Сейя поднял на неё глаза. В них не было сомнений. Ни на секунду. — Да, — сказал он. — Люблю. И никогда не перестану. — Тогда... — Но, видимо, я — источник всех её бед, — перебил он, и его голос дрогнул. — Подумай сама. Первый раз она сбежала от меня, когда узнала, кто мой отец. У неё были причины. Серьёзные. Потом он исчезла на пять долгих лет, ничего не рассазав про нашего сына, лишь меня счастья быть отцом. Потом я боролся за нее с Мамору. Но она боялась, сомневалась. Она каждый раз находила оправдание всем своим поступкам. А сейчас... сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что наша встреча семь лет назад, наше возобновление отношений, наша женитьба — всё это принесло ей только боль. Минако хотела возразить, но Сейя не дал. — Она потеряла родителей из-за Мамору, — продолжил он. — А Мамору появился в её жизни, потому что она вышла за него замуж, спасаясь от меня. Потом она встретила меня снова — и её жизнь пошла под откос. Статьи, угрозы, ненависть фанатов. А потом... потом она потеряла дочь. И больше никогда не сможет иметь детей. Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — И во всём этом виноват я, — закончил он. — Если бы не я, она бы не страдала. Если бы не я, Чибиуса была бы жива. — Это не так, — тихо сказала Минако. — А как? — Сейя повернулся к ней, и в его глазах была такая боль, что она не выдержала и отвела взгляд. — Скажи мне, Минако. Как? Минако молчала, не зная, что ответить. — Я думал, что любовь спасает, — продолжил он, и его голос стал тише. — Я думал, что если буду любить её достаточно сильно, достаточно отчаянно, достаточно самозабвенно, то все беды обойдут нас стороной. Но они не обошли. Они обрушились на нас, как лавина, и раздавили всё, что мы строили. — Может быть, ей просто нужно время, — неуверенно сказала Минако. — Усаги запуталась. Она любит тебя, я уверена. Просто... Она запнулась, подбирая слова. — Просто? — переспросил Сейя. — Просто... — Минако вздохнула, — я не знаю, что сказать, Сейя. Не знаю, как её оправдать. Сейя усмехнулся — горько, надтреснуто. — А не надо её оправдывать, — сказал он. — Я её задушил своей любовью. Понимаешь? Она задыхалась рядом со мной. А я не замечал. Или не хотел замечать. Думал, что если буду любить сильнее, всё наладится. Но любовь — это не про силу. Иногда любовь — это про то, чтобы отпустить. Минако замолчала, чувствуя, как её собственное сердце разрывается на части от этих слов. — Ей так будет лучше, — сказал Сейя, и в его голосе снова появилась та самая ледяная, безнадёжная уверенность. — Без меня. Они помолчали несколько минут. За окном шумел ночной город, где-то в номере тикали часы, Тайо спал на кровати, укрывшись одеялом, и улыбался во сне. — Как у вас с Ятеном? — вдруг спросил Сейя, не глядя на неё. Минако вздрогнула. — Что? — Я вижу, — Сейя повернулся к ней, и его взгляд, усталый, но внимательный, скользнул по её лицу, по тёмным кругам под глазами, по опущенным плечам. — В последнее время у тебя глаза на мокром месте. Я чего-то не знаю? Минако опустила голову. Её пальцы нервно теребили край платья. — Сейя, — сказала она тихо, — а я ведь тоже устала. Он не перебивал. — Я только сейчас поняла, — продолжила она, и голос её задрожал, — что всю нашу совместную жизнь я жила не своей жизнью. — Как это? — спросил он. — А так, — она подняла на него глаза, и в них были слёзы. — Я жила его жизнью. Только ради него. Его удовольствия. Его желаний. Его карьеры. Я оставила сцену, Сейя. Я, которая была Виной, поп-дивой для миллионной армии фанатов, теперь сижу дома в четырех стенах, потому что он сказал, что так надо. — Он боялся, что ты снова уйдёшь, — тихо сказал Сейя. — Я знаю, — кивнула Минако. — И я пошла у него на поводу. Думала, что это временно. Что он успокоится, привыкнет, поймёт, что я никуда не денусь. Но он не успокоился. Он только сильнее сжал хватку. Она замолчала, вытирая слёзы. — Я никуда не хожу, Сейя. Нигде не бываю. Даже в гости — только с ним. Даже на прогулку — только с ним и с Хикари. У меня нет подруг. Нет работы. Нет ничего, кроме него и дочери. Сейя слушал, и его лицо становилось всё мрачнее. — А где же во всём этом ты? — спросил он. — Нет меня, — ответила Минако, и в её голосе прозвучала такая горечь, что у него сжалось сердце. — Я растворилась. Исчезла. Перестала быть личностью. Стала тенью гениального дизайнера Ятена Коу. — Но ты же знала, какой он, — осторожно заметил Сейя. — С самого начала. Ты знала, что он эгоцентричен, что ему нужно всё внимание мира, что он не умеет любить, как обычные люди. Ты знала. А чего ты ждала? Минако горько усмехнулась. — Да, знала, — сказала она. — Значит, была слепа. — А сейчас прозрела? — Сейчас — да. Сейчас вижу. Сейя продалжал молчать, давая ей выговориться. — А ещё он ревнует, — продолжила Минако. — К Кунсайту. — К Кунсайту? — удивился Сейя. — Да. Думаешь, я не вижу, как он смотрит на меня? — она посмотрела на Сейю, и в её глазах была такая боль, что он невольно отвернулся. — Я не знаю, что это. Может быть, я ему просто нравлюсь. Может быть, ему просто приятно проводить со мной время. Но Ятен это заметил. И устроил скандал. Сейя вздохнул. — А ты его любишь? Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, болезненный, почти жестокий. Минако молчала долго. Так долго, что Сейя уже подумал, что она не ответит. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Уже не знаю, что испытываю. — Как так? — Раньше, — она запнулась, подбирая слова, — раньше я думала, что да. Что люблю. Что это — любовь. Безумная, всепоглощающая, готовая на всё. Но сейчас... сейчас, повзрослев, оглядываясь назад, я понимаю, что это больше было похоже на болезненную привязанность. Она помолчала. — На желание спасти. На желание доказать, что я достойна. На желание быть нужной. А любви... может, и не было. Тишина в номере стала почти осязаемой. Сейя усмехнулся — горько, устало, безнадёжно. — Вот так, Минако, — сказал он. — Нашли мы с тобой друг друга. — Да, — кивнула она, и уголки её губ дрогнули в попытке улыбнуться. — Два неудачника. Которые запутались. И не знают, что им делать дальше. — Я знаю, что делать, — сказал Сейя, и его голос стал твёрже. — И что? — Отпустить её. Дать ей жить. Даже если это сломает меня. Минако посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — А ты сильный, — сказала она. — Я просто устал, — ответил он. Она пододвинулась ближе, обняла его — крепко, по-родственному, как обнимают брата, который нуждается в поддержке. — Держись, — прошептала она. — Мы справимся. Оба. Сейя обнял её в ответ, уткнувшись носом в её волосы — пахнущие домом, уютом, чем-то давно забытым. — Спасибо, — сказал он. Она отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на часы. — Мне пора, — сказала она. — Ятен там, наверное, повесится скоро. — Почему? — не понял Сейя. — Я телефон отключила, когда к тебе ехала, — усмехнулась Минако. — Знала, что он будет звонить каждые пять минут и требовать, чтобы я вернулась. А я не хотела. Сейя кивнул, понимая. — Удачи тебе с Ятеном, — сказал он. — И тебе с... — она запнулась, не зная, как закончить. Сейя улыбнулся — слабо, устало, но искренне. — С разводом, — закончил он за неё. — И с новой жизнью. Минако кивнула, надела пальто, подошла к кровати и поцеловала спящего Тайо в лоб. — Спи, малыш, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Она выпрямилась, ещё раз посмотрела на Сейю — на его бледное, осунувшееся лицо, на разбитые руки, на эту вечную, въевшуюся в черты усталость — и вышла за дверь. Сейя остался один. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на спящего сына. Тайо улыбался во сне, что-то тихо бормотал — наверное, воображал себя гонщиком или космонавтом. — Прости меня, сынок, — прошептал Сейя. — Что не уберёг нашу семью. Ответа не последовало. Только тишина. И ровное, спокойное дыхание сына.