Эйфория

Алая кровь, пробивающаяся сквозь пыльную царапину, начинает бежать тонкой струйкой по колену, пока я сижу на дороге, подогнув онемевшие от падения с велосипеда ноги. В висках стучит перезвон, перебирающий все известные моему лексикону маты. Гребаный велик, встретившийся с гребаным бордюром. Рана пылает огненным поцелуем асфальта, щипля обнажённые нервные окончания, и я свожу скулы до той самой пронзительной боли, что помогает настроить сбившееся дыхание — ровный, как по линейке, вдох, и такой же ровный выдох, но это тщетное упорядочивание мира рушится в тот миг, когда сзади, с левой стороны, доносится низкий рёв мотора. И остановка моего сердца совпадает, когда красная, лакированная до зеркального блеска тачка, бесшумно останавливается рядом со мной. Вот черт. Да, это та самая машина человека, которого я желала бы видеть меньше всего на свете, но, по-видимому, судьба, эта изощрённая мастерица пыток, обожает надо мной измываться, подсовывая в самый неуклюжий момент жизни тот самый сучий, знакомый до дрожи смешок, что сейчас сорвётся с губ парня, сидящего за рулём. Стекло пассажирской двери начинает медленно, почти томно опускаться вниз, в точности, как температура моего тела медленно, но неумолимо начинает подниматься вверх, окрашивая щёки предательским алым стыдом. И вот он. Явился во всей своей дьявольской красе. Его лицо, обрамлённое пепельными прядями, светится хищным интересом, а губы тронуты почти что пошлятской, вызывающей улыбкой, заставляющей мой желудок сжаться в узел. Он театрально, с насмешливым намёком, проводит кончиком языка по внутренней стороне щеки, натягивая её, издавая тот самый, блядский, низкий смешок, от которого мою кожу передёргивает мелкой, противной дрожью. Голубоглазый взгляд блондина медленно скользит по моей скомканной фигуре, задерживается на позе, выдавшей всю мою беспомощность, и намертво останавливается там, где беззащитно задралась юбка, где между ног оголилась кружевная полоска трусиков, которые так откровенно вырисовывают форму и размер половых губ. Но я не прячусь. Мне похрен. Этот самодовольный засранец видел куда более откровенные ракурсы, я уж точно знаю, особенно после того, как сама же застала его в позапрошлый четверг, трахающим мою же одногруппницу прямо на учительском столе в пустом классе алгебры. Я выдыхаю раскаленный воздух, в котором крутятся осколки всех несказанных проклятий, всех тех «пошел ты», что я мысленно швыряю в неблагодарную рожу судьбы. И прежде чем он успеет сказать своё ядовитое замечание, я нахожу в себе силы выплюнуть острую фразу: — Глаза не прожжешь? Но ухмылка на его светлом, высокомерном лице — том самом, что сводит с ума пол-университета, заставляя сердца трепетать в низменном восторге, — не гаснет, а лишь разливается по чертам медленным, сладким ядом. Он, словно хищник, пробующий на вкус воздух перед тем, как вонзить клыки, проводит острым кончиком языка по границе безупрежных зубов, неспешно, смакуя этот момент, этот мой позор, и только потом его пронзительный взгляд вонзается прямо в меня. — Не можешь оседлать своего коня, Грейнджер? И я уже тону в этой пошлости, в этом двусмысленном подтексте, что он предлагает вместо сочувствия. Сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, отвечаю ему той же монетой, отчеканивая каждое слово, чтобы скрыть дрожь в коленях: — А ты все так же не можешь держать язык за зубами, Малфой? Его улыбка становится лишь шире, наглой гримасой довольного кота, играющего с мышкой, у которой уже нет сил бежать. И в этот миг я чувствую, как по моим жилам струится не кровь, а чистый, неразбавленный спирт, и каждая клетка моего тела кричит о единственном желании — врезать ему, врезать так, чтобы на этом безупречном личике остались синяки, цвета грозового неба. — Мой язык никогда не держится за зубами, — произносит он, и его взгляд снова медленно, намеренно тяжело скользит вниз, туда, между моих ног, останавливается, и висит, словно уже ощупывает меня влажным, осязаемым прикосновением языка, вылизывая душу, чувствуя вкус соли и кожи. И я вижу этот немой, похабный намек, вижу его с предельной, унизительной ясностью. — Ты никогда не коснешься меня, — выпаливаю я, и слова звонят пустотами моего презрения. Он лишь коротко, пренебрежительно усмехается и идеальные, длинные пальцы сжимают руль фамильярным, интимным жестом. — Дело времени, зайка, — бросает он, и его глаза, в которых тонут глупые девичьи сердца, на мгновение пригвождают меня к месту, прежде чем он, с театральным, до тошноты отточенным подмигиванием, нажимает на газ. Машина срывается с места, оставляя меня в облаке выхлопных газов и витающего в воздухе его дьявольского аромата. Моя рука, будто сама по себе, взмывает в небо, и я вскидываю средний палец, — мой немой крик уезжающей тачке. Ублюдок. И только тогда, когда рев мотора растворяется, я позволяю себе рухнуть на спину. Закатываю глаза, чувствуя, как веки, уставшие от бессонных ночей и выматывающей учебы, тяжелеют. И выпускаю из груди весь этот тяжелый, спертый воздух, что давил на легкие, словно каменная плита. Чувствую спиной холодный, шершавый асфальт, ощущая, как острый гравий впивается в лопатки. И начинаю крутить в голове заезженную пластинку утешений: все хорошо, Грейнджер. Всё хорошо. Всё. Черт возьми. Хорошо. Всё… …кроме одного. Кроме того засранца, что живет в доме напротив.