Эйфория

И вот я отрываюсь от гравия, что впивался в спину узором боли, и волоком тащу свой гребаный велик к дому. Каждая клетка тела звенит от унижения и... чего-то еще. От того адреналина, что он всегда приносит с собой. Как вирус. Мой дом — стерильная, тихая коробка, контрастирующая с хаосом в моей голове. Я захлопываю дверь комнаты, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза, но вижу только его — этот взгляд, скользнувший МЕЖДУ МОИХ НОГ. Этот наглый, немой намёк. Я приземляюсь задницей на кровать, плюхаясь с тяжестью мешка с костями, успев прихватить с собой перекись водорода и ватный диск — мои жалкие доспехи в этой войне с асфальтом и собственной неуклюжестью. Подогнув одно колено, уперевшись оголенной пяткой в прохладную ткань матраса, я начинаю процедуру, что уже ощущается будущей болью, предвосхищая ее едким запахом антисептика, что щекочет ноздри и обещает очищение через жгучую муку. Наливаю на белоснежный диск эту простейшую химию, эту шипящую амброзию стерильности, и начинаю отсчет в такт стуку собственного сердца. Пять… четыре… к черту. Прикладываю. И мир сужается до одного-единственного, невыносимого звука шипения перекиси. Это ядовитое пенное дыхание раны, сливается с моим собственным шипением, с клокочущим выдохом, что рвется из горла, когда я пытаюсь сдержаться, сомкнув веки в надрывной гримасе и стиснув зубы до боли в сжатых скулах. Сука, как же щипит. Но нет, не больнее, чем осознавать, кто является твоим соседом, чей проклятый и одновременно желанный силуэт, отбрасывает тень на мою раненую душу. Еще пару движений, от которых по телу бегут мурашки, и рана чиста — или я просто хочу в это верить. Я поднимаюсь с кровати, как призрак, движимый не собственной волей, а какой-то темной, магнитной силой, и не могу удержаться, чтобы не подойти к окну, этому огромному глазу, что выдает меня с головой. Мои дрожащие, холодные пальцы находят маленький бинокль, этот инструмент самоистязания, чьи линзы выцепливают из сумеречного марева полуголый силуэт в окне дома напротив. Я настраиваю четкость и фокусирую взгляд. Он там, залитый золотом заката, сняв футболку, разоблачив свой пресс — тот самый, от которого у меня самой по себе предательски мокреют трусики, — и он ходит по комнате, что-то яростно строча в телефоне. И я уже знаю, вижу это по язвительному изгибу его губ, и эти мысленные картины сами появляются в голове, написанные сраной ревностью: скорее всего, это очередная шлюха, новая жертва, что готова для него раздвинуть ноги, и тот самый язвительный, отточенный язык, что только что разрывал меня на части своими намёками, сегодня сделает свое грязное дело, вычерчивая лживые обещания, от которых у них подкашиваются колени. И вот я тону. Тону в нем, не в силах оторвать взгляд, пожирая его очертания через увеличительное стекло, эту воровскую призму, что делает меня соучастницей собственного унижения. Я облизываю взглядом его прохладную и мокрую кожу от вечернего душа, выхватывая из полумрака комнаты каждую деталь. Скольжу по бледным, перечерченным вздувшимися венам и синевой татуировок на руках, рассказывающих истории, в которые мне не позволено вникнуть. Иду по груди, с идеально очерченными мышцами, упругий холм, на котором сердце бьется ровно и спокойно — не то что мое, сорванное с ритма. Ниже. Ползу по торсу, что поднимается ровно и мощно, сужаясь в том самом месте, где низко, до греховного изгиба бедер, опущены штаны. Белая резинка боксеров — ослепительная, похабная граница, за которой начинается территория запретных фантазий, что шевелятся в уголке моего сознания. Дыхание перехватывает, застревает где-то в горле сжавшимся комом, и я инстинктивно, судорожно свожу колени вместе, чувствуя, как по мне пробегает горячая волна стыда и чего-то, что я не хочу признавать. И вот он. Момент расплаты. Он резко поднимает голову, отрываясь от сияющего экрана телефона, и его острый взгляд, внезапно впивается прямо в мое окно, прямо в меня. Мозг отключается, я дико туплю, и рука, предавшая меня первой, прежде чем успевает донести команду, судорожно роняет бинокль. Но даже теперь, без линз, сквозь расстояние, я вижу это — тот самый, чёртов, проклятый уголок его губы. Он медленно, неумолимо ползет вверх, вычерчивая на его лице улыбку, полную торжествующую, всевидящую усмешку. Сука. Я отскакиваю в бок, за грубую ткань шторы, вжимаясь в стену, пытаясь слиться с шершавыми обоями, стать невидимкой. Черт возьми, он меня видел. Я закидываю голову назад, к потолку, и тихо мычу, сквозь стиснутые зубы, в полном отчаянии от этого разоблачения. Да уж, агентом мне точно не быть. Провал. Я плюхаюсь на кровать, как тряпичная кукла, и выдыхаю — неровно, с надрывом, выдыхаю весь этот воздух, наполненный его образом. Сука, но этот засранец... он невероятно, до боли красив. Король университета? Нет, слишком банально. Скорее вожак стаи плохих ребят. Парень, который нарушает правила с таким изяществом, что хочется аплодировать. Красиво затягивается сигаретным дымом, заглядывая в самое нутро, и так сексуально улыбается, будто обещает запретные наслаждения и забывает имена к утру. Но вопрос остается вопросом: почему же я его так ненавижу? Может, потому что он слишком самоуверен, эта его уверенность — монолитная, непробиваемая скала? Или за то, что ему все сходит с рук — и разбитые сердца, и разорванные трусики в пыльном классе? Боже, будто сама судьба его личная поклонница. Но нет... скорее всего, за то, что он — бабник, который своим существованием обнажает ту часть меня, что готова стать просто еще одной его шлюхой, лишь бы на миг почувствовать жар его кожи. Возможно, все и сразу, гремучий коктейль, от которого кружится голова и горчит во рту. Я не замечаю, как нервные, обкусанные пальцы тянутся ко рту, и я снова начинаю грызть ноготь, чувствуя горький вкус лака и собственного бессилия. Чтобы отвлечься, я хватаю телефон. Холодный экран оживает под пальцами, и я вижу время. 18:37. Закатываю глаза с таким усилием, будто пытаюсь увидеть собственный мозг. Господи, как же я устала от этого вечного, лживого, как фальшивая купюра, «буду в 6» от своего лучшего друга. Нервы закипают, превращаясь в шипящую лаву в груди, а пальцы уже бегут по клавиатуре, сами находя контакт под сладким, обманчивым названием «Енотик». — Засранец. Еще раз ты… И я прекращаю свой поток ярости в тот момент, когда слышу звук спортивного мотоцикла, что приближается в мою сторону и через пару секунд останавливается у дома. Наконец-то. Я прилипаю лбом к прохладному стеклу, и взгляд выхватывает из сумерек знакомый силуэт: шапка взъерошенных темных кудрей, что вьются словно райские завитки, и стремительная тень, приближающаяся к двери. Секунда — и… — Здравствуйте, миссис Джин, — доносится снизу бархатный мужской голос. — Здравствуй, Тео, — уже представляю, как расплывается в улыбке лицо мамы, озаряемое присутствием её любимчика с лживыми, ангельскими чертами. Я отскакиваю от окна, встаю в позу из чистого раздражения, скрестив руки на груди, и начинаю внутренний отсчет до того момента, когда я пошлю этого «Енотика» нахрен… Раз… Два… Три… — дверь распахивается, и вместе с ней раскрываются мои губы, готовые нести шквал гнева, но звук глохнет в горле, задавленный лавиной. Мое пространство заполняется высоким, упругим телом, врезающимся в меня с силой урагана, а в нос бьет волна его вкусного, пьянящего запаха — дорогой парфюм с нотами кожи, бензина и чего-то дикого, что навсегда является его визитной карточкой. — Ми, детка, знаю, прости меня, пожалуйста, — слова вплетаются в мои волосы, горячим шепотом против виска, и его руки смыкаются на моей спине, приковывая к нему. Я пытаюсь вырваться, оттолкнуть эту стену из мускулов и наглой самоуверенности, упираюсь ладонями в его каменную грудь, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый рельеф, но эту скалу не сдвинуть с места. — Тео, иди к черту! Ты обещал мне! — вырывается из меня хриплый, сдавленный рык. — Знаю, знаю, — он не отпускает, лишь сильнее прижимает к себе, и его голос становится нежным шёпотом, обволакивающим и размягчающим острые углы моего гнева. — Прости, малыш, отец взбунтовался, затащил меня в гараж помочь ему с машиной. Прости меня, нужно было написать. Я правда спешил к тебе. Он начинает гладить меня по голове, его пальцы запутываются в моих непокорных прядях, и это движение — такое знакомое, такое раздражающе успокаивающее, что я, побежденная, преданная собственными чувствами, утыкаюсь лицом в мягкую хлопковую ткань его футболки, погружаясь в темноту, и чтобы успокоить бушующий внутри шторм, втягиваю его запах глубже, полной грудью, позволяя ему отравить себя до самых кончиков пальцев. — Ладно… — слово на выдохе. — Но это в последний раз. И этот неугомонный вихрь в образе человека, чье сердце, кажется, бьется в такт реву его мотоцикла, тут же подхватывает мою капитуляцию, превратив ее в шутку, в легкую монету для размена: — Ставлю жопу на кон! Но смешок застревает у него в горле, когда его взгляд падает на пол, в ту точку, где у подножия окна, позорно и небрежно, лежит сраный бинокль. Блять. — Детка… — его голос меняется, из бархатного и виноватого он становится плоским и тяжелым. И в этом одном слове звучит приговор. Он отстраняется от меня и скрестив руки на груди, впивается пронзительным взглядом в мои стыдливые глаза. — Ты снова следишь за ним? Взялась за старое? — Боже, нет, — вырывается из меня ломкий звук. Ложь, от которой мне самой смешно. — Ты ведь говорила, что завязала. — Он не спускает с меня глаз, и его бровь изгибается в язвительный знак вопроса, на который у него уже готов убийственный ответ. Он становится зеркалом, в котором я вижу не себя, а ту глупую, наивную девочку, что когда-то верила в свои же клятвы. — Завязала, — повторяю я, вкладывая в буквы остатки упрямства. — Ага. И развязала. — Его губы искривляются в усмешке, но в глазах нет и тени веселья. Там — усталость. Усталость от моей вечной войны с самой собой. — Детка, он не достоин твоего взгляда. И тут я закатываю глаза к потолку, к белой, безразличной штукатурке, в которую так хочется вцепиться пальцами, лишь бы не видеть этого выражения на его лице. Потому что он прав. Он чертовски прав. Этот придурок с лицом греческого бога и улыбкой, от которой мокреют трусы у половины университета (включая меня), не стоит и пылинки с моего взгляда. Он — сладкий и губительный яд, грёбаный грех в оболочке из золота и татуировок, с его пошлыми ухмылками и порочным языком. Он — всё, чего я так отчаянно боюсь и так безумно жажду, и в этом горьком осознании есть мое вечное, проклятое рабство. — Ладно. Забыли. — Липкая и неправдивая ложь повисает в воздухе. Мы нихрена не забыли. Он знает. Я знаю. И этот бинокль у окна знает лучше всех. Тео с размаху плюхается на мою кровать, пружины взвизгивают от неожиданности. Он приподнимается на локтях, и его тяжелый, пристальный взгляд начинает свой медленный, разоблачающий путь по моей фигуре. От растрепанных волос, по моему напряженному лицу, вниз, к груди... и останавливается. Точно там, где я и боялась. Несколько секунд он просто молча смотрит, а я чувствую, как под его взглядом ткань топика будто истончается, становится прозрачной. Потом он с неверием и каким-то хищным, игривым прищуром чуть наклоняет голову. Закусывает губу, и по его лицу расползается та самая улыбка, от которой по спине бегут мурашки. Секунда. Две. Пять. И моё терпение лопается с тихим щелчком. Я закатываю глаза к потолку, к этому свидетелю всех моих глупостей, и резким, почти яростным движением хватаюсь за подол топика, и задираю его вверх. — Доволен? — выстреливаю я и знаю, что он доволен. Знаю по этому взгляду, смеси шока, одобрения и чего-то еще, чего мне сейчас не хочется расшифровывать. — Когда ты успела… — его голос приглушен, будто он увидел не просто пирсинг, а отпечаток другого, незнакомого ему мира на моем теле. — Вчера, — резко обрываю я, опуская топик. Ткань снова касается кожи, и металл колечек холодной точкой давит на воспаленную плоть. — У Нолана. Тот, что бил тебе тату. Тео свистит, низко, почти восхищенно, и откидывается на спину, запрокидывая руки за голову. Его поза — поза человека, который устроился смотреть самое интересное шоу на земле. И это шоу — я. Ему нужно время, чтобы переварить. Чтобы снова надеть маску лучшего друга, который не хочет тебя трахать, хотя каждый его нерв кричит об обратном. — Ну и храбрость, Грейнджер. Нолан — тот еще садист. Он тебе хоть мозги не просверлил вместе с сосками? Я плюхаюсь рядом с ним, и матрас пружинит, подбрасывая наши тела. — Примерно так и было. По ощущениям — да. Мы лежим молча, плечом к плечу, в тишине, которая густеет, как кровь. Потолок над нами белый и пустой, идеальный экран для проекций всех наших демонов. Мои — носят имя Малфоя. Его… я до сих пор не уверена, кто его демоны. Возможно, я сама. Чтобы разрядить эту тягучую напряженность, я тянусь к ноутбуку на прикроватной тумбочке. Он открывается с тихим щелчком, обнажая холодный свет экрана. — Что смотрим? — спрашиваю я, прокручивая плейлисты. Голос звучит нарочито буднично. — Что-нибудь грязное, — отвечает он, не глядя. Его пальцы барабанят по оголенному животу. — Чтобы аж воняло. Я нахожу то, что искала. Яркий, кислотный баннер, зазывно кричащий о запретных удовольствиях. Запускаю. Через секунду комната наполняется притворными стонами, причмокиваниями, плоским диалогом, который должен изображать страсть. Картинка яркая, пошлая, лишенная всякой поэзии. Я отвожу взгляд на Тео. Он смотрит на экран с отстраненным, почти научным интересом, словно изучает поведение редких насекомых. Его не возбуждает это зрелище. Меня — тоже. Для нас это — ритуал. Способ доказать друг другу, что мы выше этих базовых инстинктов, что мы можем смотреть на голые тела и фальшивые оргазмы, оставаясь просто зрителями. Игрушками в руках других страстей. И где-то на задворках сознания, сквозь шум порно и гул моего собственного безумия, возникает единственная, ясная мысль: самый опасный наркотик — это не то, что ты вдыхаешь или вкалываешь в вену. Это люди, чье присутствие заставляет тебя чувствовать себя живой и абсолютно разбитой одновременно. И в моем случае, этих наркотиков был два. И оба они сейчас, так или иначе, были рядом. Один, тот, что лежит рядом. И другой, тот, что живет в доме напротив. — Напомни мне, — говорит Тео, не отводя взгляд от монитора, в тот момент, когда парень на экране ведет языком вниз по телу девушки. — Почему ты не ездишь со мной в универ? — Потому что я люблю крутить педали, — отвечаю я, и мои пальцы судорожно сжимаются в кулаки, будто уже обхватывая руль велосипеда. И это «крутить педали» — наша с ним тихая война, шифр, за которым скрывается утренний ритуал поклонения дьяволу с пепельными волосами. Тео знает. Он знает, что для меня значит это «крутить педали». Он в курсе, что моё утро — это не свежий воздух и не физическая нагрузка. Это 6:47, прохладное стекло окна, запотевающее от дыхания, и бинокль в потных ладонях. Это 27 подтягиваний на перекладине, что блондин установил в дверном проеме своей спальни. Это игра мускулов на спине, напряжение пресса, капля пота, скатывающаяся по виску. Это — душ. И минуты, проведенные в ожидании, когда он выйдет, низко набросив на бедро белое, до скрипучести чистое полотенце. Это мокрые волосы, темнее обычного, капли воды, которые он потом откидывает назад, встряхивая головой, как мокрый пес. Это — танец перед зеркалом: как он укладывает эти проклятые пряди, как втирает в кожу какой-то дорогой крем, от которого в моей комнате, кажется, пахнет сандалом и грехом. И — самое главное. Когда он натягивает штаны, и это всегда медленно, всегда с какой-то животной грацией. Застегивает пуговицы на своей безупречной, чертовой рубашке, и каждая застегнутая пуговица — это маленькое насилие над моим здравым смыслом. Тео смотрит на меня, а не на порно. Его взгляд — это рентген, просвечивающий все мои жалкие оправдания. — Педали… — повторяет он плоским тоном. В его глазах я вижу осуждение, но он его тщательно скрывает. Есть усталое понимание. Как у врача, который в сотый раз видит одного и того же пациента с одной и той же неизлечимой болезнью. — Или ты имеешь в виду, что любишь смотреть, как он «крутит педали»? Утренний стриптиз в трех актах с занавеской? Я же знаю, Ми. Я чувствую, как жар поднимается к щекам. Он прав. Он всегда прав, и я ненавижу его за это почти так же сильно, как ненавижу себя в эти утренние минуты слабости. — Это не так, — бормочу я, но звучит это жалко и фальшиво, как стоны из ноутбука. — Ага, конечно, — он переворачивается на бок, подпирая голову рукой. Его глаза становятся темными и серьезными. — Знаешь, что самое идиотское во всей этой истории? То, что ты, самая умная и красивая девушка в этом ебучем городе, ведешь себя как последняя дурочка. Он тебя сожрет и не поперхнется. Ты для него — просто еще один вызов. Еще одна пачка трусов, которые можно снять своим «языком, который не держится за зубами». От его слов по коже бегут мурашки. Потому что он снова бьет в самую точку. Потому что я сама себе это повторяю каждую ночь. Но рациональные доводы бессильны против этого животного магнетизма, что тянет меня к окну, как наркоманку к дозе. На экране кто-то громко, фальшиво стонет. Звук режет слух, он липкий и неприятный. — Надоело, — говорю я, отодвигая ноутбук. — Все это фальшивка. Никакой правды. — В отличие от твоих утренних сеансов кино? — парирует брюнет. — Это что, правда? Настоящее? Я чувствую, как горю изнутри. Он загнал меня в угол. — Это другое. — Чем? — не отступает он. — Тем, что ты не участник, а только зритель? Как и там. — он кивает на экран. — Ты потребляешь картинку. Красивую, отполированную, специально для тебя приготовленную. Его образ. Его шоу. И ты платишь за это зрелище своими нервами, своей ненавистью, своим влажным бельем. Какая разница, Грейнджер? Разница в том, что я ненавижу его. Я ненавижу его так, что у меня сводит живот. Ненавижу его ухмылку, его уверенность, его похабные взгляды. Ненавижу девушек, которых он приводит к себе, и тишину за его окном, которая кричит громче любого шума. Ненавижу то, как мое тело откликается на него, предавая меня с головой. Эта ненависть — единственное, что у меня есть. Единственное, что отделяет меня от той толпы поклонниц, которые готовы раздвинуть для него ноги за одну лишь улыбку. — Разница в том, что я его ненавижу, — выдыхаю я, и звучит это жалко, как оправдание провинившегося ребенка. — Уверена? — Хватит, Тео, — говорю я, и голос мой звучит устало. — Просто... хватит. Он замолкает, изучая мое лицо. Видит тень, которую отбрасывает на меня тот, другой. Видит борьбу, которую я проигрываю с каждым днем. Его выражение смягчается. Он понимает, что добил. Мы оба понимаем, что порно — это просто шум, белый шум, чтобы заглушить то, что действительно висит в воздухе между нами: его невысказанные чувства и моя нездоровая одержимость. В комнате вдруг становится очень тесно. Фоном продолжается карнавал плоти, но он теперь кажется жалким и ненужным. Воздух трещит от невысказанного. Я чувствую его взгляд на своем плече, на шее, на губах. Я знаю, что ему нужно лишь сделать шаг. Один шаг. Но он не делает. Он никогда его не делает. Вместо этого он резко встает с кровати, снова разрывая напряжение, которое сам же и создал. — Ладно, детка. Хватит этой порнухи, — говорит он, выключая ноутбук. Экран гаснет, и комната погружается в сумеречную дымку. — Поехали кататься. Продуем голову. Я почти готова отказаться, хочу закопаться в одеяло и продолжать гнить в своих мыслях. Но его решительный взгляд не оставляет выбора. Это спасательный круг, который он бросает мне в очередной раз. Я киваю, чувствуя странное облегчение, смешанное с почему-то ебучим разочарованием. — Да. Поехали. Пока он ждет внизу, заведя свой мотоцикл, я подхожу к окну. Дом напротив. Комната Малфоя теперь темна. Но мне кажется, я все еще чувствую на себе его торжествующий взгляд. Он там. Он всегда там. И когда я сажусь сзади Тео, обнимая его за талию и прижимаясь щекой к коже его куртки, я закрываю глаза. Представляю, что это не его запах бензина и кожи, а другой — дорогой парфюм, татуированные руки и дьявольская улыбка. Я представляю, что мы несемся прочь не просто от скуки, а от него. Но даже когда ветер бьет мне в лицо и город превращается в размытое полотно огней, я не могу избавиться от ощущения, что его ухмылка преследует меня. Как обещание. «Дело времени, зайка». И самое ужасное, что в глубине души я знаю — он прав.