Эйфория

Мотоцикл замирает на краю обрыва, словно огромная стальная птица, решившая передохнуть. Внизу под нами пульсирует огнями город — холодное, бездушное скопление чужих жизней. Я слезаю с сиденья, снимаю шлем, и ветер тут же впивается пальцами в мокрые от пота волосы, принося долгожданную прохладу. Я упираюсь руками в холодный металл ограждения, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает, вытесняемая ледяным онемением. Но не внутри. Внутри всё ещё пылает. Пылает от того взгляда из окна. От этой всевидящей, дьявольской усмешки. Я знаю, что Тео курит и смотрит на меня. Вижу это боковым зрением. Его взгляд — тяжелый, теплый, ощутимый физически. Я чувствую его. Как он скользит по моему профилю, по губам, по рукам, вцепившимся в поручень. Он смотрит так, будто пытается прочитать стихи Маяковского на моей теле, разгадать шифр, который я и сама не понимаю. Это привычно, почти комфортно — эта тихая, неизбывная преданность, которую я так бездарно трачу, словно мне больше не на что её потратить. Это не взгляд хищника, как у того. Это взгляд… собственника. Или того, кто очень хочет им стать. Но почему-то это не смущает меня. Не заставляет отстраниться. Это просто факт, часть нашего ландшафта, как этот обрыв и огни внизу. Тео и его немой вопрос, на который у меня, наверное, никогда не будет ответа. — Холодно? — его голос низкий, грубоватый, будто простуженный. — Нет, — отвечаю я, и это правда. Внутри меня все еще горит тот стыд и ярость, что он разжег. Адреналин — лучшая печка. Я оборачиваюсь, встречаясь с его взглядом, в котором горят миллионы огней и говорю то, что у меня крутится в голове. — Иногда хочется шагнуть. Не чтобы разбиться. А чтобы полететь. — Тебе не полететь, Грейнджер, — говорит он, и его голос чуть хрипит от сигаретного дыма. — Ты упадешь на самое дно. Прямо к нему в постель. Там, кажется, всегда есть свободное место. Я фыркаю и отворачиваюсь. Черт, он всегда понимает о чем я и это дико бесит. Но мне хочется правды, хоть и горькой. И я её тоже выдаю. — Может, мне просто нужен кто-то, кто не даст упасть. — У тебя он есть. — Отвечает он и мы оба понимаем о ком речь. И мне ни остается ничего, кроме как пропустить это мимо ушей. Я слышу, как он слазит с мотоцикла и медленно подходит ко мне. — Знаешь, — его голос звучит хрипло, перекрывая вой ветра. Он говорит теперь, не глядя на меня, уставившись в огни внизу. — Иногда мне кажется, что я — твой личный шлем. Я поворачиваю к нему голову, сдвинув брови. — В каком смысле? — Ну, знаешь, — он коротко, безрадостно усмехается. — Ты надеваешь меня, когда тебе нужно уехать от своих демонов. Чтоб ветер в ушах заглушал их вой. А как только приезжаем, снимаешь и забываешь в углу. До следующего раза. В его словах нет упрёка. Только усталая, пронзительная правда, поданная под соусом скрытной шутки. Завуалированно. Прикрыто. Как он всегда это делает. Я отворачиваюсь, чувствуя, как в горле встает ком. — Ты не шлем, Тео. Ты — мотоцикл. Целый, гребаный, ревущий байк с полным баком. Без тебя я бы вообще никуда не уехала. Он медленно переводит взгляд на меня. В его глазах, подернутых дымкой городских огней, плескается какая-то сложная, горькая нежность. — Плохой из меня получается байк, если он везет тебя прямиком к обрыву, детка. Он коротко смеется, но в смехе слышится что-то сломанное. Он понимает. Он всегда понимает. Мы оба знаем правила этой игры. — Но я готов быть даже таким, чтобы везти тебя куда угодно. Лишь бы с тобой. В этих словах — вся его невысказанная правда. «С тобой». Все равно куда. В безумие, в пропасть, в ад. Лишь бы с тобой. Мое сердце сжимается от щемящей вины. Он предлагает мне все, что у него есть — свою верность, свою готовность быть соучастником моего саморазрушения. А я? Я предлагаю ему смотреть порно и быть свидетелем моей больной одержимости другим. В кармане его косухи отрывисто вибрирует телефон. Звук резкий, не вовремя. Тео с облегчением, слишком очевидным, хватается за него, как за спасательный круг. Он достает его, взгляд скользит по экрану. Я вижу, как его лицо меняется. Он фыркает, прочитав сообщение. Маска снова на месте. — Что? — спрашиваю я, в то время, как он прячет мобильник. — Дэни написал. — Он произнес это имя с лёгким оттенком брезгливости. — У Блейза Забини вечеринка. «Заскакивай, будет жарко». Блейз. Это имя — как искра, поднесенная к бензину. Я знаю, чье еще имя будет в том же списке приглашенных. Чей дорогой, лакированный автомобиль будет стоять у входа. Чей смех будет резать воздух. Внутри все замирает, а потом сжимается в тугой, раскаленный комок. Страх? Нет. Предвкушение. Порочное, саморазрушительное предвкушение. — И, я цитирую, — продолжает Нотт, — «золотой мальчик уже тут, со своей очередной пассией». — Тео смотрит на меня, оценивая реакцию. Внутри всё ёкает оглушительной бомбой. Золотой мальчик. Не нужно было уточнять, кто это. Адреналин, который начал было рассеиваться, снова ударяет в виски. Вечеринка. Забини. Он. — Поехали, — выдыхаю я, отталкиваясь от ограждения. Тео смотрит на меня с немым вопросом, смешанным с разочарованием. Он видит азарт в моих глазах и знает его источник. Он не тот, кто его зажег. Но он мой соучастник. Мой водитель. Мой лучший друг, который повезет меня прямо в эпицентр моего личного ада, потому что я его об этом попросила. — Ми. — Он замолкает на секунду, будто обдумывает последующие слова. — Ты уверена, что хочешь туда соваться? Это же… — Это именно то, что мне нужно, — перебиваю я его, уже забираясь на мотоцикл. Мне нужно было увидеть его там. Увидеть эту «пассию». Увидеть его в его стихии — самоуверенного, порочного, недосягаемого. Чтобы сжечь эту идиотскую надежду, что тлеет во мне, дотла. Чтобы доказать себе, что он — именно тот ублюдок, за которого я его считаю. Тео тяжело вздыхает, заводя мотор. Рев снова заполняет собой всё пространство, заглушая тихий голос разума. — Как скажешь, детка, — говорит он, и в его голосе я чувствую обречённость. — Но помни, шлемы не вечны. Они трескаются. И прежде чем я что-то отвечаю, он срывается с места, унося нас прямиком в ад, который я сама для себя выбрала. Навстречу его глазам, его улыбке и новому витку этого порочного круга.