Эйфория

Холодный и резкий ветер бьет в лицо, но я его не чувствую за шлемом. Только тепло ее рук, сцепившихся на моем животе. Только ее бедра, прижатые к моим. Мне так хорошо. Хочется, чтобы так было всегда. Мы останавливаемся у обрыва. Город внизу – рассыпанное ожерелье из фонарей и окон. Она слезает, подходит к самому краю, и ветер треплет ее непослушные волосы. Я гашу мотор, и в наступившей тишине слышу только стук собственного сердца. Оно колотится как сумасшедшее, и виной тому не скорость, а она. Я прислоняюсь к мотоциклу, закуриваю. Сигаретный дым смешивается с запахом ночи и ее шампуня. Я смотрю на нее. Не могу оторвать взгляд. Она смотрит на город, а я – на нее. На профиль, озаренный отсветами далеких огней. На упрямый подбородок, на губы, которые кусают так часто, что на них давно нет помады. Она знает, что я смотрю. Ей все равно. В этом наша главная трагедия. Ей со мной безопасно. Я – ее «Енотик». «Енотик». Прозвище, которое она придумала в пьяном угаре на второй год учебы, увидев, как я спиздил печенье из столовой. А теперь эта кличка — мой тюремный номер. Оно прилипло. Теперь так меня зовут все. А я слышу в нем только ее голос. Только ее снисходительную, дружескую нежность, от которой сжимается все нутро. Лучший друг. Это слово отдается во мне тупой болью. Друг. Поганое, кастрированное слово. Самое поганое слово на всех языках, когда ты хочешь быть кем-то другим. Когда ты чувствуешь ее кожу, ее запах, ее смех так остро, что это режет изнутри, а должен вести себя как брат. Оно как клетка. Я в ней сижу, трясу прутья, а она время от времени подходит, чтобы покормить меня с руки своей откровенностью, своим доверием. И я глотаю эту пищу, как последний нищий, зная, что это – все, что мне светит. Я могу быть рядом, могу обнимать ее, когда она плачет, могу смотреть с ней порно, чтобы доказать, что мы «выше этого». Но я никогда не смогу дотронуться до нее по-настоящему. Не так, как хочет мое тело. Не так, как требует моя измотанная душа. — Не холодно? — Я не могу удержаться, чтобы не спросить. Мне это важно. Мне это нужно. — Нет. — Почти без эмоциональный ответ. Она оборачивается. Глаза – два куска ночного неба, полыхающих отражением городских огней. — Иногда хочется шагнуть, — говорит она тихо. — Не чтобы разбиться. А чтобы полететь. Металлический привкус крови на языке становится острее. Я снова прикусил щеку. Проклятая привычка, когда сжимаешь челюсти, пытаясь не сказать лишнего. Не сделать того, что разорвет этот хрупкий, ебучий статус-кво. И я вступаю в эту игру. Это наша территория. Шутки. Подколы. Братство. — Тебе не полететь, Грейнджер, — говорю я, и голос мой хриплый от сигареты и от чего-то еще. — Ты упадешь на самое дно. Прямо к нему в постель. Там, кажется, всегда есть свободное место. Она фыркает, отворачивается. Не обиделась. Приняла как данность. Наша игра – подбрасывать друг другу горькие истины, прикрывая их шутками. Правда, мои шутки всегда с двойным, а то и тройным дном. — Может, мне просто нужен кто-то, кто не даст упасть, — она бросает это в ночь, не глядя на меня. И мое сердце совершает немыслимый кульбит в грудной клетке. Глупец. Она не про меня. Она никогда не про меня. Она про какого-то вымышленного рыцаря, который не имеет ко мне, Тео Нотту, никакого отношения. И все. Тема закрыта. Заблокирована ее защитными механизмами. Я снова просто Енотик. Просто друг, который по-братски подкалывает ее насчет плохого вкуса к мужчинам. Я хочу зарычать. Выругаться. Схватить ее за плечи и тряхнуть. Заставить увидеть. Увидеть меня. Но я ничего не делаю. Просто сижу и глотаю этот медный привкус собственной крови и бессилия. Я отвожу взгляд, делаю вид, что снова погружен в созерцание города. Сердце бьется где-то в висках. Говори. Скажи. Скажи, что этот парень, который не даст ей упасть, — это я. Что я годами стою в этой очереди, пока она пялится на того, кто даже не обращает внимания на ее существование. Пока она разбивает себя о него, а я собираю осколки и пытаюсь склеить обратно. — У тебя он есть, — выдыхаю я, туша окурок о раскаленную выхлопную трубу. Звук шипения кажется неестественно громким. «Енотик». Всегда на подхвате. Всегда рядом. Всегда один и тот же сценарий. Я слажу с мотоцикла и подхожу к ней, встав чуть сзади. Нужно сказать что-то. Сейчас. Пока мы здесь, над всем этим миром. Выдохнуть это под шутку, под маской бравады. Как всегда. — Знаешь, — давай, друг, решайся, говори — Иногда мне кажется, что я — твой личный шлем. Она поворачивает ко мне голову, сдвинув брови. Ветер треплет ее волосы, и в глазах отражаются далекие огни. Она чертовски красива. И так чертовски недосягаема. — В каком смысле? — Ну, знаешь, — я коротко, безрадостно усмехаюсь. Но, чёрт возьми, мне нихуя не смешно. — Ты надеваешь меня, когда тебе нужно уехать от своих демонов. Чтоб ветер в ушах заглушал их вой. А как только приезжаем, снимаешь и забываешь в углу. До следующего раза. Она отворачивает. Чувствует подвох. Чувствует, что за моими словами — не просто дружеская тревога. — Ты не шлем, Тео. Ты — мотоцикл. Целый, гребаный, ревущий байк с полным баком. Без тебя я бы вообще никуда не уехала. Я медленно перевожу на неё взгляд. — Плохая из меня получается тачка, если она везет тебя прямиком к обрыву, детка. И выстрел. — Но я готов быть даже таким, чтобы везти тебя куда угодно. Лишь бы с тобой. Спасает вибрация телефона в кармане. Отвлечение. Или еще один гвоздь в крышку моего гроба. Достаю. Яркий экран режет глаза. Сообщение от Дэни. «Вечеринка у Забини. Заскакивай, будет жарко. Золотой мальчик уже тут, со своей очередной пассией». Черт. Черт возьми. Судьба, эта стерва, обожает пошутить. — Что? — она поворачивается, и в ее глазах уже загорается тот самый опасный, голодный огонек. Она чувствует это. Чувствует его имя в воздухе, даже не видя сообщения. — Дэни написал, — коротко говорю я, пряча телефон. Мне хочется соврать. Сказать, что это мой отец, что мне срочно надо. Увезти ее куда угодно, только не туда. Но она уже подходит ближе, и по ее лицу я вижу – она прочитала все по моему выражению. — У Блейза Забини вечеринка. «Заскакивай, будет жарко». И, я цитирую, «золотой мальчик уже тут, со своей очередной пассией». — Вижу, как ее глаза загораются. Не тем теплым, спокойным светом, какими они могли бы смотреть на меня. А нервным, лихорадочным блеском. Адреналином. Предвкушением боли. — Поехали, — говорит она, и в ее голосе — решимость самоубийцы, стоящего на краю крыши. Я смотрю на нее. На эту дерзкую, сексуальную, умную девушку, которая добровольно идет на плаху. И во мне вскипает что-то черное, ядовитое. Да, она хочет его. Но сегодня… сегодня я хочу, чтобы она хотела меня. Чтобы она почувствовала, кто здесь на самом деле ее стена. — Ми, — пытаюсь я в последний раз. Это жестоко. Вести ее туда. Быть соучастником ее саморазрушения. — Ты уверена, что хочешь туда соваться? Это же… — Это именно то, что мне нужно, — ее тон не терпит возражений. Она уже отдаляется, идет к мотоциклу, ее поза — вызов всему миру и самой себе. Малышка никогда не боится. Я закрываю глаза на секунду. Проклинаю себя, ее, его, весь этот гребаный мир. «Ты не должна», — мысленно повторяю я. Да. Ты не должна. А я не должен смотреть. И все же я, как самый настоящий идиот, как послушный пес, иду за ней. — Как скажешь, детка. — И да, пока я завожу мотор и чувствую, как она прижимается ко мне, как её руки снова обвивают меня. Но теперь ее прикосновение обжигает по-другому. В нем нет доверия. В нем есть напряжение. И осознание той черты, которую я только что попытался переступить. — Но помни, шлемы не вечны. Они трескаются. — Во мне просыпается что-то темное и уродливое. Это не просто ревность. Это гнев. На нее. На него. На себя. Мне хочется не просто защитить ее. Мне хочется наказать ее. Нет. Не словами. Нет. Не поступком. Я хочу вогнать ее в матрас так, чтобы она забыла свое имя. Но не нежно. Не как в тех глупых романтических комедиях, что мы иногда смотрим. Мне хочется самого жесткого, самого грубого секса. Чтобы она выла от удовольствия и царапала мою спину до крови. Чтобы она поняла раз и навсегда, кто ее достойный противник. Кто ее единственный наркотик. Рев мотора кажется мне похоронным маршем. Похоронным маршем по моим надеждам. Я везу ее к нему. Снова. Сотый, тысячный раз. Везу ее на ту самую вечеринку, где она снова будет пить его взглядом, как яд, а он, ублюдок, будет ухмыляться, зная, что она на крючке. Я чувствую, как сжимаются мои кулаки на руле. Это похоже на животную ярость. Желание пометить ее, как свою территорию. Стереть с ее кожи его призрачные прикосновения своими собственными. Заставить ее забыть его имя, его ухмылку, его существование. Но я не делаю ничего. Только прибавляю газу, и мы несемся в ночь. Я везу ее к дьяволу на потеху. И я знаю — я снова буду смотреть, как она разбивает свое сердце об этого ледяного ублюдка. А потом я буду собирать осколки. Она доверчиво вжимается в мою спину, ищет защиту от собственных демонов, а я везу ее прямиком к самому главному из них. Ирония судьбы, да? Я – ее личный водитель в ад. Потому что я – Тео. Енотик. Ее лучший друг. И это единственная роль, которую она мне позволила. И это мой крест. Моя тюрьма. И моя единственная, ебучая отрава.