Эйфория

Сирена вырывает меня из мыслей о ней. В зеркале заднего вида — мерцание синих огней. Ебучие мусора. Я бью ладонью по рулю, но сбрасываю скорость, плавно прижимаясь к обочине. Сердце колотится не от страха, а от ярости. От наглого вмешательства в мой побег. Опускаю стекло. В окно всовывается знакомое, тупое, довольное собой лицо сержанта Морса. Знает, кого ловит. Все они меня знают. Я — их личный банкомат на колесах. — Документики, — сипит он, и от его дыхания пахнет дешевым кофе и чипсами. Я не двигаюсь. Просто смотрю на него. Смотрю так, как смотрю на всех этих выскочек в универе — свысока, с холодным презрением. Эти ублюдки в форме думают, что у них власть? Смешно. Власть — это то, что у меня в кармане. — Малфой, опять ты, — качает головой Морс. — Превысил значительно. Лишаться прав будешь. Я медленно, театрально, достаю из дверного кармана черный кожаный кошелек. Не папин. Мой. Тот, что я заполнил сам. Крипта — моя верная шлюха, которая приносит мне все, что я хочу, пока эти бараны вкалывают за свои гроши. Я получаю всё, что хочу. Все, что получают остальные — это удар в еблет. Я расстегиваю его и вытаскиваю пачку купюр. Толстую. Такую, чтобы у него скулы свело. — Вряд ли, — говорю я тихо, протягивая деньги. Я не сую их ему в руку. Просто держу на виду. — У тебя, я слышал, дочка на выпускной собирается. Платье купить надо. Красивое. Его глаза бегают от моего лица к деньгам и обратно. Вижу, как в его тупой башке шестеренки проворачиваются, взвешивая риски и выгоду. Жадность побеждает. Она всегда побеждает. — Это… нарушение, — бормочет он, но рука уже тянется, быстрая, как у вора. — Это — твоя премия, которую я тебе ежемесячно выписываю, — отчеканиваю я, выпуская пачку из пальцев. — Ведь государство вас, блядей, не ценит. А я — ценю. Он прячет деньги в нагрудный карман, лицо расплывается в ухмылке. — Смотри там, Малфой, не гони. Дороги не резиновые. — Иди нахуй, Морс, — говорю я беззлобно, поднимая стекло. Он даже не обижается. Он уже мысленно считает, сколько бутылок виски сможет купить. Я врубаю первую, и тачка с рыком срывается с места, отвечая послушным визгом шин. Эти выблядки еще долго будут стоять на обочине, деля мои кровные. Прохладный ветер бьет в лицо, но не может сбить эту ебучую температуру внутри. Уроды в форме спустили мои обороты из-за превышения скорости. Заставили потратить две минуты жизни на их жалкое, алчное существование. Я всовываю им купюры, и они тают на их тупых рожах. Да, пацаны, жрите. Ваша жизнь стоит ровно столько, и ни цента больше. Мои пальцы сжимают руль. Холодный и резкий воздух бьет в лицо, но внутри все равно жарко. Голова гудит. Этот момент у окна всплывает снова, как навязчивый кадр. Она, запрыгивающая на мотоцикл к этому ушлёпку Нотту-еноту, прижимается к его спине, как к единственному спасательному кругу. И этот ебучий укол... чего? Раздражения? Досады? Что-то теплое и кислое одновременно, как несварение желудка, только в душе. Не знаю, как это назвать. И ненавижу это чувство. Ненавижу, потому что не могу его контролировать. Окно открыто, воздух свистит в ушах, смывая запах дешевого полицейского кофе. Напиздел Забини, что заправляю тачку? Да. Напиздел, не моргнув глазом. А почему? Потому что в тот момент, когда он писал, я стоял у окна и видел, как они уезжают. И все мое существо, все клетки взбунтовались против поездки на тупую пьянку к Блейзу. К Кайле, которая трется о косяк, как сучка в течке. К этим девчонкам, которые готовы надрачиваться на мой вид. Это стало скучно. Предсказуемо. Пусто. А она… она непредсказуема. Она — вызов. Я отмахиваюсь от мысли, будто от назойливой мухи. Нахуй. Нахуй все эти чувства. Меня Кайла ждет. У меня виски, который Забини выльет, если я не явлюсь. У меня целая толпа, готовая смотреть на меня, как на божество или как на исчадие ада — мне плевать, лишь бы смотрели. Но почему она? Почему эта Грейнджер с ее взглядом, полным такой чистой, незамутненной ненависти, встает у меня в голове поперек всех этих простых, понятных вещей? Въезжаю в район вилл, притормаживаю. Дом Блейза уже виден, оттуда несется грохочущий бит. Я останавливаю тачку в паре кварталов, и на секунду наступает тишина, в которой слышен только звон в ушах. Но я хочу ее. Не просто тело, хотя, блять, я изучил каждую ее кривую, каждый изгиб, когда она ходит по комнате в одном топике и трусиках. Когда прыгает на кровати в наушниках, а после закидывает ноги вверх, и я визуально представляю, как вхожу в нее в этом самом моменте. Я каждый раз заставляю свой стояк утихомириться, трахая какую-нибудь блондинку, которая кричит мое имя. Это ее неприступность заебала. Эта ненависть в ее глазах, за которой я научился видеть то, что она пытается спрятать. Тот самый голод. Тот самый огонь. Она единственная, кто не дается. Единственная, кто смотрит на меня не как на трофей или билет в высшую лигу, а как на проблему. Как на врага. И в этом есть какая-то ебучая честность, которой нет больше ни у кого. Интересно, почему у нас так? Почему она ненавидит меня? В голову вламывается другая картинка, старая, выцветшая, как забытая фотография. Первый день в этом городе. Пафосный новый дом, пахнущий краской и деньгами. И они. Мать — уставшая, но с доброй улыбкой. И она. Девочка с непослушными каштановыми волосами и слишком умными, слишком взрослыми глазами для своего возраста. Они несут этот гребаный пирог. Знак «добро пожаловать в соседи». Помню, как мы сидели за моим столом, друг напротив друга. Я — сынок новых богатых хозяев жизни, она — дочь из мира, который я должен был презирать по умолчанию. Но я не презирал. Я ее изучал. Она не опускала глаз, не лебезила. Она смотрела. Смотрела на мои только что купленные дорогие кроссовки, на мою новую, неудобную рубашку, на мое лицо, руки, на которых еще не было всех этих татуировок и цинизма. И в ее взгляде не было зависти. Было... любопытство. Оценка. Как будто она с первого взгляда пыталась разгадать мой шифр. Я что-то говорил, какую-то стандартную хуйню, которой меня учили родители, пытался произвести впечатление, как учил отец — снисходительно и напыщенно. А она просто слушала. И в уголках ее губ играла тень улыбки. Не насмешки. Скорее... понимания. Как будто она видела всю эту игру, всю эту бутафорию, и ей было слегка смешно. Но внутри у меня все сжималось от скуки и презрения. Этот их пирог. Их улыбки. Их наивная вера в то, что мы, Малфои, такие же, как они. Что мы играем по одним и тем же правилам. И что я сделал? Я, конечно, нахал. Ответил ей колкостью. Сделал вид, что она — никто. Потому что ее взгляд, этот спокойный, всевидящий взгляд, заставлял меня чувствовать себя голым. Он обнажал ту пустоту, которую я тогда пытался заполнить деньгами и пафосом. С тех пор прошли годы. Я стал тем, кем стал. Королем руин. Хозяином своего хаоса. Она стала... ею. Острой, ядовитой, неприступной. И ее ненависть ко мне — это единственное, что осталось от того первого взгляда. Но это не та ненависть, что рождается из ничего. Это ненависть-память. Ненависть-напоминание о том дне, когда я мог выбрать другой путь. Когда я мог быть другим. И теперь, каждый раз, когда наши взгляды сталкиваются, я вижу в ее глазах не просто злость. Я вижу отражение того мальчика за столом. И я ненавижу его еще сильнее, чем она ненавидит меня. Она следит за мной. Через этот дурацкий бинокль. Думает, я не знаю? Я знаю. Я всегда знаю, когда ее взгляд на мне. Он физический, как прикосновение. Я играю для нее. Эти подтягивания на рассвете... это для нее. Этот медленный танец одевания... для нее. Я выставляю напоказ свое тело, свой распорядок, свою жизнь, как товар, который она хочет, но не может позволить себе купить. А сегодня, когда я поймал ее... этот ее испуганный прыжок за штору. Это было лучше любого оргазма. Потому что это было настоящее. Настоящая, ничем не разбавленная эмоция. Не маска ненависти, а чистая, животная паника. В кармане звонит телефон. Наверное, Забини, интересуется, где я. Я не беру трубку. Я смотрю в темноту перед собой и представляю ее лицо. То, каким оно было сегодня, когда она упала с велосипеда. Беспомощное, злое, покрасневшее от стыда. И то, каким оно было, когда она смотрела на меня — с ненавистью, в которой я прочел вызов. Прямой вызов. «Ты никогда не коснешься меня». Ее слова звенят у меня в голове. Я усмехаюсь в темноте салона. Ошибаешься, Грейнджер. Ошибаешься. Это просто дело времени. И времени этого осталось совсем немного. Я завожу тачку и медленно, включив фары, продолжаю движение. Кварталы позади. Останавливаюсь. Выходу из тачки, хлопнув дверью. Звук будто выдергивает меня из прошлого. Я снова здесь. Я — Драко Малфой. Мне нет дела до соседских пирогов и взглядов из окон. Я толкаю дверь дома Блейза, и на меня обрушивается стена звука, тепла и запахов — дорогой парфюм, дешевый дым, алкоголь. И сразу же на меня оборачиваются десятки глаз. Женские взгляды — голодные, оценивающие. Мужские — завистливые, подобострастные. Забини, уже пьяный, машет мне бутылкой виски. — Малфой! Черт, думал, не приедешь! Кайла тут как тут, ее руки сразу обвивают мою шею, тело прижимается, обещая все, что угодно. Она красива. Предсказуема. Проста. — Началось без тебя, — шепчет она губами в сантиметре от моих. Я обнимаю ее за талию, механически, мои пальцы чувствуют тонкую ткань ее платья. Я улыбаюсь ей той самой улыбкой, что сводит их всех с ума. Улыбкой, за которой ничего нет. — Ничего не начинается, пока я не приду, — говорю я, и мой голос звучит уверенно и цинично, как и должен. Я беру у Забини бутылку, отпиваю прямо из горла. Виски обжигает горло. Я отдаю бутыль обратно, и мой взгляд скользит по толпе, по этим лицам, жаждущим моего внимания. Но где-то на задворках сознания, как заноза, сидит образ. Образ девочки с пирогом. И девушки у окна с биноклем. И ответ на вопрос, который у меня заезженно крутился в голове. Грейнджер. Она ненавидит меня за то, кем я стал. А я... я ненавижу ее за то, что она единственная, кто помнит, кем я был.