Эйфория

Сознание вползает в меня на цыпочках, крадучись, как вор, боясь разбудить ту пульсирующую боль, что дремлет у меня в висках. Я не открываю глаза сразу. Я прислушиваюсь. Не к звукам, а к самой себе. К состоянию своей оболочки. В нос пробирается родной запах — пыли, старого дерева и лавандового средства для белья, которое так любит мама. Сквозь веки пробивается знакомый узор света — тот самый, что отбрасывает старый клен за окном на мои желтые обои. Я лежу в своей постели. Одеяло, то самое, с вытертыми до состояния облака уголками, прижато к подбородку. Это знание должно нести облегчение. Должно. Но оно приходит с ледяным ужасом отщепенца, вернувшегося в родной дом и не узнающего его. Потому что мое тело — не мое. Оно хранит память, отличительную от памяти этой комнаты. В мышцах — остаточная дрожь, глубокая, костная усталость, будто я таскала камни. В горле — привкус меди и страха. И между ног… там, где ткань одеяла трется о кожу, живет призрачное, стыдливое эхо давления. Точное, выверенное. Давление колена. Я не двигаюсь. Лежу и пытаюсь разделить реальности, как хирург разделяет сиамских близнецов. Одна реальность — здесь. Желтые обои, клен за окном, предсказуемость моего мира. Другая — та. Ледяная ванна. Горячее дыхание на шее. Два тела, прижатых к моему с такой интимностью, что стёрлись все границы. Ледяные глаза, наблюдавшие за моим пробуждением. Палец на моей губе. Бред? Сон? Галлюцинация? Или… что это было? Голова раскалывается не столько от физической боли, сколько от попытки сопоставить несовместимое. Это как пытаться вставить видеокассету с записью сатанинского ритуала в плеер, который всю жизнь проигрывал только диснеевские мультфильмы. Мозг отказывается обрабатывать. Воспоминания всплывают обрывками, лишенными хронологии, как кадры из сна: лакированный капот, его голос, рев мотора Тео, холод деревянного пола, а потом — прыжок прямо в его постель, в этот треугольник из тел, запахов и немых вопросов. Я медленно, с усилием, поднимаю веки. Комната плывет, потом встает на место. Все на своих местах. Книги, ноутбук, постер с Млечным Путем. Ничего не изменилось. Все, кроме меня. Я приподнимаюсь на локтях. Тело ноет, протестуя. Я смотрю на свои руки, будто ожидая увидеть на них чужие отпечатки пальцев. Ничего. Только обкусанные ногти и знакомая родинка на запястье. И тогда я вижу телефон на тумбочке. Черный, холодный прямоугольник, молчавший свидетель всего, что со мной случилось. Или не случилось. Мои пальцы тянутся к нему сами, будто это не устройство связи, а оракул, который может дать ответ. Я беру его. Вес, шероховатость стекла — все знакомо. Включаю. Экран вспыхивает, слепя в полумраке комнаты. И вот оно. Сообщение. Не всплывающее уведомление, а именно сообщение, выделяющееся в списке чатов. От Тео. От моего Енотика. «Детка, как проснешься, напиши мне». Я замираю, вглядываясь в эти слова, как археолог в древнюю надпись, пытаясь извлечь из них скрытый смысл, подтекст, подтверждение или опровержение моей безумной реальности. «Детка». Он всегда так меня называл. Но сейчас это слово звучит иначе. В нем нет привычной легкости, братской грубоватой нежности. В нем есть… тяжесть. Озабоченность. Вина? «Как проснешься». Как будто мой сон был не просто ночным отдыхом, а неким состоянием, выход из которого требует немедленного отчета. Как будто за время моего сна мир сдвинулся с оси, и он, стоя на твердой земле, ждет, когда же я к нему присоединюсь, выбравшись из трясины беспамятства. «Напиши мне». Давая мне возможность собраться с мыслями. Сформулировать вопрос, который я боюсь задать: «А то, что я помню… это было наяву?» Я сижу с телефоном в руках, и кажется, будто эти пять слов весят больше, чем я сама. Они — единственная нить, связывающая меня с тем, что было вчера. Они — доказательство. Если бы ничего не случилось, он написал бы что-то обыденное. Какой-нибудь мем или «го на кофе». Но это… это сообщение человека, который видел дно. И который знает, что я там была вместе с ним. Я опускаю телефон на колени. Голова по-прежнему болит, но теперь боль обрела смысл. Она — физическое подтверждение того, что это не сон. Сны не оставляют таких шрамов. Сны не заставляют лучшего друга писать сообщения, от которых по коже бегут мурашки. Я делаю глубокий вдох. Пальцы сами ложатся на клавиатуру. Что я ему напишу? «Привет. А мы вчера случайно не грелись втроем в кровати у Малфоя?». Нет. Я просто печатаю. Без мыслей. На автомате, повинуясь инстинкту, что велит подтвердить свое существование, свою связь с реальностью через него. «Проснулась». И отправляю. Всего одно слово. Но в нем — весь мой немой вопрос, весь мой страх и вся надежда, что он скажет, что я сошла с ума, и мы посмеемся над этим. Но я знаю, что не посмеемся. Потому что в тишине своей комнаты, в давящей тишине, я уже слышу гул того, что произошло. И этот гул громче любого ответа.