Эйфория

Сознание возвращается ко мне не волной, а серией коротких, прерывистых сигналов, будто неисправный датчик. Сперва — сухость во рту, шершавая и липкая, как после ночи, пропитанной сигаретным дымом и чужими обещаниями. Потом — тяжесть в конечностях, свинцовая, парализующая, словно меня придавили плитой. И наконец — дыхание. Два потока. Один — у моего затылка, ровный, глубокий, с едва уловимым шелестом, будто кто-то раздувает крошечный огонек внутри моей черепной коробки. Другой — прямо перед лицом. Теплый, насыщенный, с привкусом дорогого виски и чего-то острого, запретного, что я не могу опознать, но что заставляет что-то в глубине моего живота сжаться в тревожный, знакомый комок. Сухость во рту настолько всепоглощающая, что кажется, кто-то высыпал туда песок с пляжа. Глоток воды. Ради всего святого, всего один глоток. Я медленно, с усилием, будто разрывая невидимые паутины, разлепляю веки. Мир плывет, расплывается в мутных пятнах, и я моргаю, пытаясь сфокусироваться. И тогда пиксели начинают складываться в картинку. И я замираю. Передо мной — лицо. Не просто лицо, а тот самый ландшафт, что преследует меня в кошмарах и, будем честны, в самых потаенных фантазиях. Темные, густые ресницы, отбрасывающие легкие тени на подушку, которые могли бы служить эталоном для резца скульптора. Вижу идеальную линию его губ, расслабленных во сне, лишенных привычной насмешливой кривизны. Драко Малфой. Спящий. В двух дюймах от меня. Это что, сон? Но сны не бывают настолько тактильными, настолько… детализированными. Я чувствую исходящее от его кожи тепло, вижу крошечную белую полоску старого шрама над бровью, едва заметную, будто кто-то провел кончиком карандаша. Это гиперреалистичный сон, порождение моего отравленного подсознания, которое даже в отключке не может от него избавиться. Нет. Это не сон. Это опасно, шокирующе реально. И я не могу оторвать взгляд. Застываю, как кролик перед удавом, парализованная этой близостью, этой интимностью, на которую я никогда, даже в самых смелых фантазиях, не позволяла себе по-настоящему надеяться. Он такой красивый, что это физически больно — эта бледная, почти готическая красота, что дышит спокойной силой и абсолютной властью даже во сне. Но тогда откуда это второе дыхание у меня за спиной? Оно парит на моей шее, и в нем есть что-то такое, от чего сжимается сердце. Это ощущение чужого присутствия, другого тела, прижатого к моей спине, заставляет меня вновь напрячься. Инстинктивно, преодолевая одеревенение мышц, я приподнимаюсь на локте, с ощущением, что я совершаю что-то запретное и поворачиваю голову. Мое сердце, которое только начало оттаивать, снова замирает, превращаясь в ледышку. Тео. Его темные кудри растрепаны по подушке, рука закинута за голову, а вторая… а вторая лежит на моей талии. Тяжелая, уверенная, привычная. Но в этом контексте — взрывоопасная. Шок. Абсолютный, парализующий. Я, как в замедленной съемке, перевожу взгляд обратно, сканирую пространство между нами. Мы — сплетение конечностей, живой триптих необъяснимой близости. Их руки — его и его — лежат на мне, каждая на своем участке талии, будто негласно поделили меня на сферы влияния. Моя нога, черт возьми, закинута на Малфоя, бедром ощущая твердый мышечный рельеф его ноги. А его колено… находится между моих ног. И это колено почти, почти касается той самой, сокровенной, пульсирующей точки, которая вдруг просыпается и заявляет о себе огненным, стыдным сигналом. Я что, голая? И на мне чья-то футболка! Господи, что произошло? Я пытаюсь насильно вскрыть запечатанный скотчем ящик памяти, выдать хоть какой-то фрагмент, но в ответ — только раскатистая, гулкая боль в висках, пустота и обрывки: Вечеринка. Забини. Яркий свет, музыка, давящая толпа. Драко с какой-то белобрысой сучкой. Его тяжелый и оценивающий взгляд на мне, пока он целует ее. Жар стыда и гнева вновь разливается под кожей. Потом… парень. Стакан. Что-то сладкое и обжигающее. И затем — провал. Черная дыра, на краю которой я сижу, свесив ноги в неизвестность, и от этого становится до тошноты страшно. Я снова опускаюсь на подушку, закрываю глаза, пытаясь подавить накатывающую панику. Это не помогает. Потому что, как только моя щека тонет в мягкости подушки, я чувствую на себе взгляд. Не спящий. Не безразличный. Я открываю глаза и… замираю. Он смотрит на меня. Драко. Не спит. Его глаза, цвета зимнего неба перед бурей, ясные и абсолютно трезвые, прикованы ко мне. В них нет ни сонной мути, ни удивления. Есть лишь… ожидание. Хищное, холодное любопытство. Он наблюдал. Наблюдал, как я просыпаюсь, как обнаруживаю их обоих, как пытаюсь сообразить, что к чему. Он видел мой ужас, мое замешательство. И он ждал этого момента. Ждал, когда наши взгляды встретятся в этом сюрреалистичном утреннем свете. И я не дышу. Воздух застревает в горле, становясь колючим комом. Потому что в этом взгляде нет насмешки, к которой я приготовилась. Нет его привычной, разъедающей душу улыбки. Есть нечто гораздо более опасное. Глубокое, неумолимое знание. Знание того, что произошло этой ночью. Знание того, почему мы здесь. И знание того, что я сейчас чувствую. И меня подхватывает, и бросает на эту самую гребаную карусель. Она раскручивается с бешеной скоростью, и я не могу сойти. Этот вихрь стыда, страха и, предательского проблеска чего-то еще, какого-то запретного интереса, который пробивается сквозь ледяной ужас, как росток сквозь асфальт. И так по кругу. Шок. Страх. Спокойствие. Возбуждение. Они сменяют друг друга с головокружительной скоростью, и я лежу, парализованная этим внутренним ураганом, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук, не в силах оторвать взгляд от его глаз, которые, кажется, видят каждое вращение этой проклятой карусели внутри меня. Мы не двигаемся. Мы просто смотрим друг на друга в утренних сумерках его спальни, и тишина между нами гуще не куда. В ней плавают невысказанные вопросы, неловкость и то странное, невероятное доверие, которое рождается, только когда ты просыпаешься в одной постели с двумя парнями. И в этой тишине звучит лишь бешеный стук сердца и беззвучный вопрос, висящий на кончике моего языка: «Что вы со мной сделали?». И еще более страшный: «Что я сейчас хочу?». Гребаное, предательское возбуждение разливается по жилам горячим нектаром от точки соприкосновения с его коленом. Оно нарастает с каждым ударом сердца, смешиваясь со стыдом, и я чувствую, как краснею, ощущая, как влага проступает там, внизу, на грани касания. Он видит это. Черт бы его побрал, он все видит. Он делает микроскопическое, почти неуловимое движение ногой. Просто шевельнул мышцей. Но этого достаточно, чтобы давление усилилось. Я замираю, вжимаюсь в матрас, внутренне умоляя всех богов, которых никогда не признавала, чтобы он не двигался. Но он, будто прочитав мои молитвы и решив их исполнить с точностью до наоборот, делает ровно противоположное. Он не просто шевелится. Он намеренно, с дьявольской точностью, прижимает свое колено прямо ко мне, усиливая давление на ту самую пульсирующую, оголенную точку. Это не грубо. Это точно. Как будто он знает анатомию моего желания лучше, чем я сама. Воздух вырывается из моих легких тихим, сдавленным стоном. Мои губы сами собой приоткрываются, чтобы поймать глоток спертого, наполненного им воздуха. И в этот миг я вижу, как его собственные губы тоже приоткрываются, повторяя мое движение. Мы — как в зеркальном отражении. Два существа, связанные этим немым, постыдным, электризующим контактом. А потом происходит нечто, что перечеркивает все границы. Он медленно отрывает свою руку от моей талии. Движение кажется бесконечно долгим. Я заворожено слежу за его длинными пальцами, которые приближаются к моему лицу. Он не смотрит на свою руку, его взгляд прикован к моим глазам, будто он хочет увидеть сам момент, когда его прикосновение прожжёт меня насквозь. Его большой палец касается моей нижней губы. Медленно, с невыносимой нежностью, он проводит по ней, от одного уголка к другому. Кожа на губах, пересохшая и растрескавшаяся, под его прикосновением кажется единственно живой частью моего тела. Я не дышу. Не могу. Весь мир сосредоточен на этом касании. И я закрываю глаза. Потому что больше не могу выдерживать интенсивность его взгляда. Потому что в темноте проще притвориться, что это все еще сон. Потому что, закрывая глаза, я отдаю себя во власть этого момента, этого прикосновения, этой тихой, разрывающей душу катастрофы, которая пахнет мятой и тайной, которую я, возможно, никогда не смогу разгадать. Я начинаю считать про себя. …Один. …Два. …Три. Дыхание все не приходит. …Пятнадцать. И на пятнадцатой секунде я растворяюсь в темноте.