Эйфория

Попытка подняться с кровати оборачивается маленькой смертью. Ноги — не ноги, а две ватные колонны, лишенные костей и воли, подгибающиеся в коленях с предательской мягкостью. Голова кружится так, будто я не лежала на матрасе, а бешено вращалась на гигантской карусели, которую только что остановили, и теперь вселенная не может поймать равновесие. Это не похоже на похмелье. Похмелье — это тяжесть, тошнота, знакомый распад. Это — иное. Это будто кто-то вынул мой мозг, прокатал его на американских горках, а затем вставил обратно, перепутав все провода. Так значит, какой-то придурок меня чем-то накачал. Не просто алкоголем, нет. Алкоголь — мой старый, почти что друг. Его отходняк предсказуем, как смена времен года: жажда, тошнота, раскаяние. Это — другое. Более остро, безжалостное, химически точное. И эта мысль обжигает сильнее любой тошноты. Господи, и во мне сейчас находится эта дрянь. Эта чужая, ядовитая формула, впрыснутая в мою кровь без моего согласия. Она в моих синапсах, в моих капиллярах, в жидкости между моими клетками. Она — насильник моего сознания, мой незваный сожитель. И когда она выйдет? И что это было? Меф? Кокаин? ЛСД? Я лихорадочно перебираю скудный арсенал своих знаний, почерпнутых из предупреждающих плакатов в университете и бородатых шуток Тео. Меф? Эта грязная, клубная пыль, выжигающая нейроны? Кокаин? Дорогой порошок для тех, кто хочет чувствовать себя богом, а потом разбивается о стену собственной депрессии? ЛСД? Чтобы мои кошмары обрели психоделические цвета и заговорили со мной голосами? Божечки, да какая разница? Яд есть яд. Суть не в названии. Суть в том, что мое тело, этот храм, который я так старательно оберегала правильным питанием, бегом и восемью часами сна, было осквернено. Взломано. Кто-то вломился в мой самый главный дом без моего разрешения и устроил там вечеринку с выходом из строя мебели. И теперь я пожинаю последствия, чувствуя себя не человеком, а половой тряпкой, которую использовали и выбросили в угол. Мне нужно умыться. Смыть с себя это липкое ощущение чуждости. Я бреду вниз по лестнице, цепляясь за перила, как старуха за посох. Каждый шаг — это расчет, усилие, маленькая победа над гравитацией, которая сегодня почему-то стала сильнее. И вот она, развилка реальностей. В одной — я, отравленная, разбитая, с чужеродным химическим составом в венах. В другой — мама. Запах жареных тостов и свежесваренного кофе. Звук утренних новостей из гостиной. Нормальность. Обыденность. Та, что была у меня вчера и что теперь кажется музейной экспозицией под стеклом «Жизнь до». — Доброе утро, ма. — Мой голос звучит хрипло, будто я не спала, а кричала всю ночь. — Доброе утро? Дорогая, уже пять вечера. Ты что, не спала всю ночь? Пять. Сука. Вечера?! Я потеряла целые сутки! Они не просто стерты. Они заменены на альтернативную версию, темную, пошлую, не мою. — Эмм… да, прости, засиделась в ноутбуке. Ложь выскальзывает сама собой. Ага, обычно я «засиживаюсь в ноутбуке», когда нахожу хорошее порно и мастурбирую, пытаясь заглушить навязчивый образ бледного торса с татуировками в окне напротив. Но Тео об этом не говорю. Мы смотрим порно вместе, как два товарища по несчастью, отрицая тот факт, что единственное, что нас по-настоящему возбуждает, — это невозможность обладать тем, кто находится прямо перед нами, на экране собственной жизни. И тогда мама произносит это. Ее взгляд скользит по мне с материнской заботой и легким недоумением. — Классная футболка. Тео подарил? Мир замирает. Звук приглушается, будто кто-то выдернул шнур из розетки вселенной. Я опускаю голову. Мой взгляд падает на ткань, в которую я одета. Серая, мягкая, дорогого кроя. На груди — едва заметный логотип какой-то нишевой марки, которую обожают богатые бездельники с безупречным вкусом. Я не узнаю эту футболку. Потому что она не моя. Она — его! Память обрушивается на меня не картинками, а ощущениями. Запах. Холодный, чуть сладковатый, с нотками одеколона и чего-то чистого, почти стерильного — запах его кожи, его постели, его дома. Текстура ткани под моими пальцами, когда он… когда они… Блять… Тео. Обманул меня. Мысль проносится белым раскаленным лезвием. Сука, ну и засранец же! Он не просто принес меня домой. Он инсценировал нормальность. Он сказал бы. Если бы все это был бред, галлюцинация, он бы сказал. Он бы прислал смайлик. Но он прислал «напиши мне». И теперь на мне — материальное доказательство. Футболка Малфоя. Как трофей. Как клеймо. Как окровавленная перчатка на месте преступления. Все было реально. Ледяная ванна. Его руки. Два тела, сжимающие меня с двух сторон. Его колено между моих ног. Его палец на моей губе. Это не сон. Это случилось. Со мной. — Я… Мне нужно в туалет. Я выпаливаю это, пролетаю мимо матери, не видя ее выражения лица. Мне нужно убежать. Не от нее. От себя. От этого знания, что границы моего мира не просто пошатнулись — они рухнули, и теперь я стою на руинах, вся в пыли и крови, и на мне — футболка мого палача и спасителя в одном лице. Я запираюсь в ванной, прислоняюсь лбом к прохладной двери и закрываю глаза, но вижу только его взгляд. Тот, что был в сантиметрах от моего. И понимаю, что тот стакан с наркотиком был не началом. Он был лишь дверью. А за ней — ад, в котором я, кажется, останусь жить. Навечно. Боже, я сбежала в беспамятство, как трус, потому что мое тело, мое предательское тело, отозвалось на этот жест не отвращением, а волной постыдного, всепоглощающего жара. Это был не просто физиологический отклик, как от случайной тряски в переполненном вагоне. Это было признание. Мое тело опознало его. Оно знало язык его прикосновения, даже когда мой мозг отказывался его понимать. Я поднимаю футболку и сажусь на холодное кольцо унитаза, и тут меня накрывает новая волна осознания. Меня тошнит. Но не от остатков наркотиков в крови. Меня тошнит от стыда. От этой чудовищной дихотомии. С одной стороны — ужас, гнев, ощущение нарушения всех границ. С другой — живой, пульсирующий рубец воспоминания о том, как это было… приятно. Как это было желанно. Я спускаю воду, чтобы заглушить звук собственного тяжелого дыхания. Звук воды — белый шум, который должен смыть не только физиологические последствия вчерашнего, но и психические. Но они не смываются. Они въелись, как татуировка, сделанная невидимыми чернилами, и теперь, под светом стыда, она проступает на моей коже уродливым, неизгладимым узором. А что было между нами тремя? Какие немые договоренности были заключены в той постели? Какие границы были переселены, какие союзы — заключены? Господи, да что вообще произошло??? И что мне сделать с Тео? Задушить его? Схватить за горло и трясти, вытряхивая из него правду, требуя объяснений, пока в его глазах не появится страх? Или молчать, делая вид, что ничего не знаю, что все это — дым, мираж, порождение химического взбесившегося коктейля в моей крови? Задушить — значит признать, что это было реально. Значит разорвать наш мир на части, уничтожить ту легкость, что была между нами. Значит остаться один на один с этим ужасом. А молчать? Молчать — значит носить в себе эту гниющую, ядовитую тайну. Значит позволить ему думать, что я не помню. Значит дать ему власть над моим молчанием. Это будет ложь. Тихая, разъедающая все изнутри ложь, которая превратит нашу дружбу в фарс. Я сползаю по двери на пол, обхватываю колени руками. Холод кафеля просачивается сквозь тонкую ткань пижамы. Я сижу здесь, в этой маленькой, безопасной комнате, а во мне бушует гражданская война. Одна часть хочет кричать, рвать и метать, требовать ответов. Другая — забиться в угол, притвориться мертвой и надеяться, что кошмар рассосется сам собой. А третья, самая тихая и самая страшная, шепчет: а что, если ты сама этого хотела? Что, если в темных лабиринтах твоей души всегда таилось желание оказаться между ними? Между светом и тьмой? Между преданностью и страстью? И этот наркотик… он просто стер запреты. Сделал явным то, что ты всегда боялась признать. Я подношу руки к лицу. Они дрожат. И я не знаю, от страха, от ломки или от стыда. Задушить его или молчать? Сжечь мосты или построить на них стену лжи? Пока я не знаю ответа. Я просто сижу на холодном полу и чувствую, как трещина, проходящая через мою жизнь, расходится все дальше и дальше, угрожая поглотить все, что я когда-либо знала.