Эйфория

Я сижу на кровати, подогнув под себя ноги, словно пытаясь свернуться в тот самый компактный клубочек, из которого меня когда-то извлекли в этот нелепый и жестокий мир. Взгляд уставлен в одну точку на обоях — микроскопическую трещинку, что внезапно обрела вселенский смысл, став порталом в никуда. Я механически, один за другим, отправляю в рот мармеладных мишек, которых принес Тео. Они безвкусные, резиновые, будто я жую кусочки собственного онемевшего отчуждения. А он, сидит в моем компьютерном кресле, и я вот уже 15 минут слушаю, как он рассказывает о том, как они с отцом разбирали карбюратор. Грёбаный карбюратор. Его голос — это фон, далекий гул, словно доносящийся из-за толстого стекла. Я слышу отдельные слова: «поршень», «прокладка», «гаечный ключ на десять». Они отскакивают от моего сознания, как горох от стенки. Каждый его звук — это ложь. Нет, не ложь в фактах. Возможно, карбюратор они и вправду разбирали. Но сам факт этого рассказа, этой показной, нарочитой нормальности — это самая изощренная ложь из всех возможных. Это попытка построить хлипкий мостик над бездной, в которую мы оба смотрим, делая вид, что ее нет. Класс. Знал бы он, в каком аду сейчас горит моя психика. Знал бы, что каждый его звук — это игла, вонзающаяся в мой слух, напоминание о том, что мы играем в игру. Игру, правила которой он установил, не спросив меня. Он что-то говорит о жиклерах, о подаче топлива, а я в это время мысленно примеряю на себя роль вдовы на похоронах нашей дружбы. Или, может, палача. Он что-то говорит дальше, но его голос — всего лишь отдаленное гудение, которое тонет в громоподобном гуле моих мыслей. Они крутятся бесконечной, болезненной каруселью: Он лжет. Он был там. Он видел. Он притворяется. Почему? Зачем? Что это была за ночь? Что он чувствовал, глядя на меня? Что он чувствует сейчас? Ненавижу. Ненавижу его за это спокойствие. Ненавижу себя за эту слабость. Ненавижу эту сладкую, прилипшую к небу мармеладную дрянь. — Эй, детка. Ты со мной? Голос прорывается сквозь шум. Я медленно поднимаю на него взгляд. О да, малыш. Я с тобой. Я всегда с тобой. И в просмотре порно, и в поездке на мотоцикле, и в твоем гараже, пахнущем маслом, и в твоих шутках, и в твоих объятиях. И даже, блять, в КРОВАТИ У ДРАКО МАЛФОЯ! Я с тобой настолько, что уже стирается грань, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. И именно поэтому твое предательство — если это предательство — ощущается как ампутация части меня самой. — Что с тобой? Тебе не плохо? Мне? Мне очень плохо. В моем организме — наркота, в голове — пустота, а в словах моего лучшего друга — полнейший пиздеж, приправленный мармеладом. Это новый вид токсикоза — отравление нормальностью. — Все хорошо? — он наклоняется вперед, его взгляд выдает легкую тревогу. Но что скрывается за ней? О, да. Все просто прекрасно. Особенно тот факт, что мой лучший друг, мой «Енотик», мой брат по оружию, скрывает от меня, что мы провели ночь, греясь втроем в постели у человека, которого я якобы ненавижу и теперь он разыгрывает спектакль в одном акте под названием «Как ни в чем не бывало». Все просто супер. Просто великолепно. Я чувствую, как истерический смех подкатывает к горлу, и я с силой его глотаю, вместе с остатками мармеладного медвежонка. — Ми! Его голос становится настойчивее, он вырывает меня из водоворота. Я моргаю, отмираю на секунду, и, склонив голову набок, впиваюсь в него взглядом. Я пытаюсь найти в его глазах хоть каплю вины, хоть тень того общего безумия, что нас связало. Но вижу только озабоченность. Гребаную, искреннюю озабоченность. Это сводит с ума. — Извини… задумалась, — выдавливаю я, и мой голос звучит отстраненно, будто доносится из другого конца туннеля. — Нет, малыш. Так не пойдет. Ты что-то скрываешь! Да ну? А ты нет? — кричит во мне каждая клетка. Ирония ситуации настолько густа, что ей можно резать хлеб. Он строит из себя детектива, разгадывающего мою мелкую тайну, в то время как между нами лежит труп слона с большой буквы С — труп той ночи, огромный, вонючий и совершенно неприкасаемый. — Давай, колись. Ты обиделась на меня? — он встает с компьютерного кресла, и его тень медленно ползет по моей кровати. Он становится больше. Реальнее. Опаснее. — С чего бы? — Я не могу удержаться от язвительности. Она вырывается, как пар из перегретого котла. Действительно. С чего? Причин вообще нет. Ни одной. Только мелкие недоразумения вроде совместного сна с врагом и последующего сокрытия этого факта. Господи, моя язвительность меня же и доканает. Я вижу, как он вздрагивает от моего тона. — Ну… не знаю. Может, я что-то сделал? Он медленно надвигается на меня, как танк, и я откладываю пакет с мишками в сторону. Инстинкт самосохранения, дремавший под слоем апатии и злости, просыпается. Он приближается, и вместе с ним приближается момент истины. — Тео… — мой голос звучит с предупреждением, низко и хрипло. Это последний рубеж обороны. — Что? — Он уже близко. Я чувствую его запах — кожи, бензина и чего-то простого, человеческого, того самого, что всегда ассоциировался у меня с безопасностью. Теперь этот запах пахнет предательством. — Стой… — Не-а, — его ухмылка — это вызов. Он всегда так делает, когда хочет вытащить меня из уныния. Он качает головой, и в его глазах вспыхивает знакомый озорной огонек. Тот самый, что обычно предвещает какую-нибудь дурацкую, но безобидную выходку. — Тео! — это уже не предупреждение, а панический вопль загнанного в угол зверька. Он наклоняется, и его руки, сильные, привыкшие к работе с металлом, схватывают меня за лодыжки. Резкий рывок на себя. Мир смещается. Я вскрикиваю, когда моя спина с глухим стуком падает на матрас, и он раскладывает меня на кровати, как куклу. — Тео, стой! Что ты делаешь? — Я пытаюсь вырваться, но его хватка железная. Это уже не игра. Или все еще игра, но правила сменились на какие-то первобытные. — Сейчас тебе будет пиздец, детка. — Его голос полон той самой братской, немного хулиганской нежности, что всегда меня успокаивала. Но сейчас она звучит как приговор. И он залезает на меня сверху, зажимая своим весом, и начинает щекотать. Его пальцы впиваются в мои бока, под ребра, в самые уязвимые места. И я… я изливаюсь диким, истерическим смехом. Он вырывается из меня против воли, судорожный, прерывистый, болезненный. Я бьюсь под ним, пытаясь сопротивляться, отталкивая его руки, но смех ослабляет меня, делает беспомощной. Это физиологическая реакция, древний рефлекс, против которого бессильны все мои обиды, весь мой гнев и вся моя боль. В этом смехе есть что-то унизительное — он разоружает меня, заставляя реагировать телом там, где должна была бы говорить душа. — Нет-нет-нет, прошу Тео. Прошу тебя. — Но он не останавливается. Это наш танец. Наш ритуал. И он знает, что я сейчас просто обоссусь от смеха и бессилия. — Да, детка. Проси меня. — он смеется вместе со мной, но в его смехе есть что-то новое. Что-то хриплое, темное. И я знаю, что он кайфует от этого. Осознание приходит, как удар ножом в промежутке между смехом и вздохом. От того, что сидит на мне, зажав меня бедрами. От того, что касается меня, пусть и в шутку. От того, что доминирует надо мной, пока я беспомощно бьюсь и взвизгиваю. Я вижу это по его лицу — по затемненному, горящему взгляду, по напряженным скулам. Чувствую по его телу, которое становится все жестче, все менее «дружеским». А еще, блять, по вставшему члену, что давит на меня через слои одежды! — Прошу Тео. Прошу тебя. Умоляю. Остановись. И он останавливается. Резко. Его дыхание прерывистое, как и мое. Он не отпускает мои запястья, прижимая их к кровати над головой. Он нависает надо мной, и мы просто дышим, выдыхая друг в друга этот спертый, электрический воздух. Кислород между нами густой, сладкий от мармеладных мишек и горький от невысказанного. Его ладони, шершавые от возни с мотоциклом, сжимают мои запястья с такой силой, что под кожей проступает жар, обещающий синяки. Синяки, которые завтра будут напоминать не о щекотке, а о том, как легко он переступил грань, которую мы годами рисовали мелом на полу между нами. Я чувствую его. Всего. Каждым нервным окончанием, каждой порой, каждым предательской мурашкой, что бежит по коже под его весом. Это не вес врага. Это вес друга, который вдруг стал чужим. Или, может, всегда им был, а я просто отказывалась видеть, предпочитая верить в миф о нашем платоническом рае. И я, предательница своего же спокойствия, опускаю голову. И я не могу не сказать. Слова вырываются, прежде чем мозг успевает их отфильтровать. — Тео. — Да. — Он не отводит глаз. Он ждал этого. — У тебя член встал. Констатация факта. Голая, неприукрашенная, лишенная даже намека на кокетство. Я не смущаюсь. Я — обвинитель, предъявляющий улику. Доказательство того, что наша дружба — это театр, где мы играем роли, за которыми прячутся совсем другие желания. Он смотрит вниз, туда, где его тело выдает то, что он так тщательно скрывает за ухмылками и шутками. И он… усмехается. Не смущенно. Не извиняюще. А так, будто я только что произнесла самую остроумную шутку в мире. И возвращает взгляд на меня. — Это для тебя. Вот так. Всего три слова, чтобы обесценить всё. Чтобы свести мое обвинение к уровню дурацкой, привычной игры. «Это для тебя». Не «да, я хочу тебя». Не «прости, я не могу это контролировать». А — «это для тебя». Как будто его эрекция — это не физиологическая реакция на мое тело под ним, а некий абстрактный подарок, курьез, повод для очередного прикола. Как говорится — если хочешь скрыть правду, скажи её в шутку. И я, побежденная его наглостью, его способностью превращать любую катастрофу в комедию, выдыхаю: — Придурок. Это не оскорбление. Это — капитуляция. Белый флаг, который я поднимаю, потому что у меня нет сил сражаться с призраком, который отказывается являться в своей истинной форме. Легче назвать его придурком, чем признать, что мой лучший друг только что признался мне в желании самым примитивным и непреложным способом, каким может признаться мужчина. Но в этом слове благодарность за то, что он снова дает нам алиби. За то, что не заставляет меня признать, что я это почувствовала. Что этот твердая, горячая упругость против моего тела отозвалась любопытством. Дрожью. Предательским теплом, разлившимся по низу живота, которое так похоже на то, что я чувствую, когда наблюдаю за Малфоем, но в тысячу раз страшнее, потому что его я могу ненавидеть. А Тео… Тео я должна просто любить. Как брата. Как друга. Как «Енотика». Я скидываю его с себя. Он разваливается рядом на кровати, как будто только что мы не балансировали на лезвии ножа, а просто дурачились. Его смех еще висит в воздухе, но в нем теперь есть фальшивая нота. Он знает. Он знает, что я не купилась на его шутку. Я лежу, глядя в потолок, и чувствую, как его возбуждение, это немое, настойчивое свидетельство его лжи, медленно остывает в воздухе между нами. Мы больше не Гермиона и Тео, два друга против всего мира. Мы — парень и девушка, разорвавшие свой негласный договор. И я не знаю, что страшнее: то, что он хочет меня, или то, что он притворяется, будто это — просто шутка. Он приподнимается на локте, и его взгляд снова на мне. Он видит бурю в моих глазах. Видит все те вопросы, что роятся во мне, как разъяренные пчелы. И он, как всегда, предлагает выход. Не разговор. Не объяснение. Не «давай, наконец, поговорим о том, что было вчера и что только что произошло». Нет. Он предлагает побег. — Едем кататься? Видосы поснимаем. А потом на заезд поедем. И я замираю. Потому что «заезд» — это не просто слово. Это — ключ, который поворачивается в замке моего страха. Это тот самый мост, который он перекидывает из нашей теплой, хоть и абсурдной, реальности в мир настоящей, неприкрытой опасности. Когда он гоняет на своем мотоцикле, вжимаясь в виражи, стирая асфальтом колени, он не просто рискует. Он играет с тем самым хаосом, что живет внутри него. И я ненавижу это. Потому что в эти моменты он перестает быть моим «Енотиком». Он становится кем-то другим — незнакомцем, одержимым скоростью и смертью, и я теряю его. Каждый раз я боюсь, что это будет последний раз, когда я вижу его живым. — Нет, Тео, только не это. — Мой протест — это слабый шепот, потому что я знаю, что не могу его остановить. Я никогда не могла. Но потом он говорит: — Нет, сегодня только авто. И меня это немного успокаивает. Это его уступка мне. Его молчаливое признание, что он слышит мой страх. Что он, возможно, и сам не готов сегодня к той абсолютной свободе падения, которую дает ему мотоцикл. И в этом «сегодня авто» я слышу что-то еще. Я слышу: «Я не хочу тебя пугать. Я не хочу, чтобы ты боялась за меня. По крайней мере, сегодня». Это его способ сказать «я люблю тебя», не произнося этих слов. Его способ извиниться за член, за вчерашнюю ночь, за все невысказанное, что висит между нами тяжелым, душащим покрывалом. И я киваю. Потому что он не катается на машине — он просто наблюдатель. Потому что это отсрочка. Потому что пока мы мчимся вместе на мотоцикле по ночным улицам, под громкую музыку, снимая видосы для его дурацкого канала, мне не придется смотреть ему в глаза и думать о том, что его тело реагирует на мое. И о том, что мое, чёрт возьми, возможно, реагирует на его. Я поднимаюсь с кровати, и мое отражение в зеркале говорит мне, что я бледна, а в глазах — паника. Но я делаю глубокий вдох. Я выбираю побег. Всегда легче бояться за его жизнь на трассе, чем признать, что ты, возможно, хочешь его тела в своей постели. И тогда я совершаю ритуал. Ритуал возвращения к нормальности. Я стягиваю домашние шорты и остаюсь в трусиках и топике. Это должно быть знаком доверия. Так было всегда. Мы — свои. Мы — не стесняемся. Но сегодня этот жест дается мне дорогой ценой. Я чувствую его взгляд на своей коже, и он уже не братский. Он — тяжелый, влажный, ощутимый, как прикосновение. Он скользит по изгибам моего тела, по линии бедер, по вырезу топика, и я знаю — он вспоминает. Вспоминает, как это тело лежало между ним и Малфоем. Как оно было беспомощно. Я иду к шкафу, поворачиваясь к нему спиной, и чувствую, как его глаза горят на моей заднице. Каждое движение теперь — это спектакль. Каждая оголенная кожа — это вопрос. Я натягиваю широкие спортивные штаны, прячась в их мешковатой ткани, создавая барьер. Но барьер уже прорван. Он был прорван в ту ночь. И мы оба это знаем. Это наша тихая игра. Мы делаем вид, что все по-прежнему. Что он — мой «Енотик», а я — его «детка». Что между нами ничего не изменилось. Но это — ложь. Самая опасная ложь — та, в которую мы оба решили поверить, потому что правда слишком страшна. Правда в том, что наш мир треснул. И мы теперь не просто друзья. Мы — сообщники в молчании. Соучастники вожделения.