Вишневка

             

      повествование от лица Лии Морган

      Чёрт. Утром он просто начеркал мне в блокнот. Снова. Те же неровные, торопливые каракули, буквы, которые ложатся враскоряку, будто рука не поспевает за головой. Я смотрела, как он пишет, и чувствовала, как внутри сворачивается что-то тёплое, только что распустившееся. Он не поднял на меня глаза. Ни разу. Только скрип стержня по бумаге, только его пальцы, сжимающие мою ручку — и это слово, которое я буду прочитывать снова и снова. Почтовый адрес. И номер ICQ. И одна фраза, которую я выучила наизусть, пока ехала в такси обратно, пока поднималась по лестнице, пока Моника смотрела на меня с кухонного порога и молчала, впервые в жизни не находя слов. — Напишешь. Или не напишешь. Как захочешь. Вот что он сказал. Двухтысячные. Двадцать первый век, цифровой, стремительный, весь в синих экранах и зелёных огоньках модемов. Я должна была отписаться ему на почту. Войти в аську, дождаться, когда его ник загорится в списке контактов, и написать что-нибудь небрежное, лёгкое, ничего не значащее. Привет. Как ты? Как тур? — как будто между нами ничего не было. Как будто я не лежала вчера под ним, вцепившись пальцами в его татуированную руку. Как будто он не просил меня не бояться. Как будто не он отговаривал меня от себя. Он вышел из душа как ураган. Мокрые волосы, наспех приглаженные назад, джинсы на бедрах застёгнуты криво, футболка надета шиворот-навыворот и переодета заново — я видела, как он матерится сквозь зубы, стягивая её через голову. Он собирался торопливо, с лихорадочной скоростью человека, который опаздывает на поезд, на самолёт, на собственную жизнь. Рюкзак, куртка, телефон, блокнот. Всё летело в сумку без разбора, без системы. И я была просто пятном. Мешающим, лишним, неуместным пятном на этой кровати, на этом ковролине, на этом рассвете, который он явно не планировал и не знал, как теперь упаковывать в расписание. Я сидела, прижимая к груди одеяло, и смотрела, как он не смотрит на меня. Как его взгляд скользит по моему лицу, не задерживаясь, будто по зеркалу заднего вида. Как пальцы теребят ремень куртки, хотя куртка уже надета, уже застёгнута, уже готова к бегству. Он испугался. Я поняла это не тогда. Тогда я просто сидела и пыталась дышать ровно, пыталась убедить себя, что ничего особенного не случилось. Мы просто провели ночь вместе. Почти. Утром выпили кофе. Он дал мне контакты. Всё по-взрослому, всё без обязательств, всё так, как он и хотел в тот вечер в баре — глоток рок-н-ролла, быстрый, грязный, без обещаний. Я почти поверила. Я даже сказала себе: «Ничего не случилось». Повторяла это как мантру, пока надевала джинсы, пока искала под кроватью свою майку, пока застёгивала куртку и смотрела, как он стоит у двери, уже готовый уйти, но почему-то всё ещё медлящий. Я почти убедила себя, что эта ночь была для него тем же, чем стала для меня — ошибкой, случайностью, счастливой и одновременно ужасной. Но он испугался. Я знаю это теперь. Не знала тогда — только чувствовала кожей, той самой, которая помнила его пальцы, его губы, его шёпот на финском. Он испугался себя. Испугался меня. Испугался того, что случилось между нами — не секса, нет, секс был просто действием, просто механикой, просто первым разом, который забывается или помнится с иронией. Он испугался того, что было до. И после. Испугался, что я осталась. Испугался, что ему не хочется, чтобы я уходила. Испугался, что ему надо уходить. Уезжать. Неделю после я не могла найти себе места. Берлин в ноябре — серый, мокрый, бесконечный. Дождь лупил по окнам квартиры на Гёрлицер-банхоф, заливал балкон, просачивался в щели старой рамы, которую Моника всё собиралась заклеить на зиму. Я сидела на подоконнике, прижимая колени к груди, и смотрела, как капли бегут по стеклу, обгоняя друг друга. Эйфория отпускала медленно, нехотя, цепляясь когтями за рёбра. Первые два дня я ещё летала — вспоминала его голос, его руки, синий неон, въевшийся в сетчатку. Я ловила себя на том, что улыбаюсь в пустоту, и резко обрывала улыбку, потому что улыбаться было нечему и некому. Потом эйфория кончилась. Тоска налегла — тяжёлая, мокрая, под стать ноябрю. Я не могла написать интервью. Я открывала блокнот — тот самый, с его каракулями, с финским словом-паролем, с номером ICQ, выведенным неровным почерком. Я смотрела на чистый лист. Я закрывала блокнот. Слова не шли. Потому что каждое слово, которое я пыталась написать о нём, о группе, о музыке, — возвращало меня обратно в тот номер. В его объятия. В тот момент, когда он смотрел на меня сверху вниз и спрашивал, уверена ли я. Я не могла писать о нём как о фронтмене. Потому что он перестал им быть для меня в ту секунду, когда снял футболку и показал мне карту своего внутреннего мира, вырезанную на коже. Я не могла писать о музыке. Потому что музыка теперь была его голосом, его дыханием, его шёпотом на финском, который я не понимала, но запоминала сердцем. Я не могла писать о концерте. Потому что концерт — это было то, как он искал меня глазами в толпе и находил, находил, находил, будто я была единственным маяком в этом чёрном зале. Я входила в ICQ и смотрела на список контактов: три человека, все серые, все не те. Я не знала его ника. Он не дал мне ника. Только цифры, которые я вбила в строку поиска и замерла пальцем над кнопкой «добавить». Не нажала. Напишешь. Или не напишешь. Как захочешь. Я хотела. Боже, как я хотела. Но что писать человеку, который утром сбегал от тебя, как от огня? Который смотрел сквозь, мимо, в стену, лишь бы не встречаться взглядом с твоим отражением в зеркале? Я боялась, что он не ответит. Боялась, что ответит — сухо, вежливо, как отвечают незнакомым фанаткам, которых слишком много и всех не запомнить. Боялась, что мой голос, напечатанный в маленьком окошке аськи, будет звучать жалко, навязчиво, по-детски. И ещё я боялась, что он ждёт. Я не знала тогда, что страх — это зеркало. Что он смотрел в ту же бездну, что и я. Только с другой стороны. Я не написала. Не в тот день. Не на следующее утро. Я ждала — чего, сама не понимая. Знака. Сигнала. Слова, написанного его рукой, которое разрешило бы мне ответить. Прошло пять дней. Интервью я сдала на шестой. Сухое, фактологическое, бездушное — как протокол вскрытия. Даты, состав, дискография. Пару фраз. Ни одной живой ноты. Редактор похлопал меня по плечу и сказал: «Хорошая работа, Морган. Твёрдая четвёрка. В следующий раз добавишь эмоций». В тот вечер я включила компьютер. Долгий, мучительный вой модема, скрежет соединения, зелёный огонёк, загорающийся на мониторе. Я открыла ICQ. Вбила его номер в строку поиска. Нажала «добавить». В поле для сообщения я написала: Это Лия. Из Портленда. И нажала «отправить», прежде чем успела передумать.             

2000 год. Где-то между Берлином и очередным городом.

             Он ответил ей через сутки. Двадцать четыре часа. Лия не отходила от компьютера — только чтобы принять душ, налить себе чаю, который остывал, недопитый, на углу стола. Моника заглядывала в комнату, открывала рот, закрывала и уходила на кухню греметь посудой. Вой модема при каждом новом подключении резал слух, зелёный огонёк монитора горел в темноте, как глаз ночного хищника. ICQ молчала. А потом — на исходе вторых суток, когда за окном уже давно стемнело, а Лия почти перестала верить, что он вообще когда-нибудь появится в сети, — серый значок рядом с его номером вспыхнул зелёным. У неё перехватило дыхание. Курсор завис над его ником. Пусто. Без имени, просто циферки, которые она вбила в строку поиска два дня назад. Она смотрела на эти цифры, и они казались ей важнее всего, что она когда-либо читала. Окно чата открылось.

…привет

Одно слово. Без запятой, без восклицательного знака, без всего, за что можно зацепиться. Она смотрела на эти шесть букв и чувствовала, как внутри неё что-то падает — медленно, с эхом, как камень в глубокий колодец. Её пальцы зависли над клавиатурой.

привет — напечатала она. Стереть. Привет — с большой буквы.

Отправить. Три точки напротив его ника замигали. Он печатал. Долго, мучительно долго. Она видела, как точки загораются и гаснут, загораются и гаснут — он стирал, переписывал, снова стирал. Её сердце колотилось где-то в горле. Наконец сообщение пришло.

Я перечитал твоё сообщение. В нём ничего такого.

Пауза. Новое сообщение, почти без промежутка.

Я почти удалил его.

Лия смотрела на экран. Монитор слегка мерцал — старый, с толстой трубкой, купленный с рук. Синий свет ложился на её лицо, делая кожу почти прозрачной.

Зачем ты написала?

Она сидела, не двигаясь. Курсор мигал в пустой строке ввода, насмешливый, требовательный. «Зачем ты написала». Не «как дела». Не «я рад, что ты написала». Не «я тоже думал о тебе». Зачем. Она чувствовала себя ребёнком, которого поймали за рисованием на обоях. Глупой девчонкой, которая перепутала реальность с дешёвым романом. Он не ждал. Он почти удалил её сообщение. Оно было для него — ничем, помехой, лишней иконкой в списке контактов, которую можно стереть одним движением мыши. Её пальцы дрожали, когда она печатала ответ.

Не знаю. Думала, ты захочешь… не знаю.

Стереть.

Я просто хотела убедиться, что это был не сон.

Отправить. Она смотрела на экран, закусив губу. Во рту был привкус металла. Точки замигали снова — и погасли. Минута. Две. Она почти физически чувствовала его там, по ту сторону экрана, в сотнях километров от Берлина. В каком городе он сейчас? Гамбург? Кёльн? Франкфурт? Она не знала. Она ничего о нём не знала, кроме того, как пахнет его кожа после душа и какой звук он издает, когда засыпает. Новое сообщение.

Это был не сон.

Она выдохнула. Не заметила, что задерживала дыхание.

Но я не знаю, что с этим делать, Лия.

Её имя. Он написал её имя. Не «ты», не «маленькая американка». Лия. Три буквы, которые вдруг стали весить целую жизнь.

У меня концерт завтра. Послезавтра ещё один. Потом самолёт, другая страна, другой отель, другое интервью, где будут задавать те же вопросы и ждать тех же ответов. Это всё, что я умею.

Пауза. Точки.

Я не умею то, что было в тот вечер. Не умею просыпаться и видеть кого-то рядом. Не умею…

Лия смотрела на экран и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то горячее, отчаянное, совершенно неконтролируемое.

Я не прошу тебя уметь — напечатала она. Я просто… не знаю. Я тоже не умею. Я вообще ничего не умею, кроме как писать дурацкие статьи и теряться в чужих городах.

Отправить.

Ты не теряешься — ответил он почти сразу. Ты знаешь, где выход. Ты просто не хочешь им пользоваться.

Она замерла.

Откуда ты знаешь?

Долгая пауза. Точки горели, гасли, загорались снова.

Потому что я тоже.

Лия сидела в темноте, прижимая колени к груди.За окном моросил дождь — всё тот же берлинский ноябрь, бесконечный, как её ожидание.

Я не знаю, что мне делать — написал он. Ты сбиваешь меня с толку. Я не должен был… В тот вечер я не должен был ничего из этого.

Горький привкус разочарования подкатил к горлу.

Ты жалеешь? — спросила она.

Сердце колотилось где-то в висках, заглушая даже вой модема.

Нет.

Одно слово. Без точек, без восклицаний. Просто — нет.

Но я не знаю, что с этим делать.

Лия смотрела на его сообщения, перечитывала их снова и снова, пытаясь найти между строк то, что он не дописал. То, что пряталось за этими короткими, обрывистыми фразами. Страх? Неуверенность? То же самое, что разъедало её изнутри все эти двое суток?

Ничего не надо делать — напечатала она. — Просто… будь. Где ты есть. Я не прошу тебя быть рядом. Я прошу только…

Она запнулась. Что она просит? Право писать ему? Право знать, что он жив, что помнит, что та ночь не рассыпалась пеплом в его памяти, как окурки в гостиничных пепельницах?

Я не знаю, чего я прошу — призналась она. — Я просто хочу знать, что ты… что мы…

Не дописала. Отправила обрубок фразы, надеясь, что он поймёт. Он понял.

Мы существуем? — спросил он. — Где-то там, в параллельной реальности, где у меня нет туров, а у тебя нет бесконечного ожидания?

Да — ответила она. — Наверное.

Тишина зависла между ними, плотная, почти осязаемая. Лия слышала, как на кухне Моника ставит чайник, как дребезжит крышка, как льётся вода. Обычные звуки обычной жизни, которая шла своим чередом, пока она сидела здесь, в синем свечении, и разговаривала с человеком, который был одновременно ближе всех и дальше всех.

Я верю — написал он.

Она не поняла.

Во что?

В то, что мы существуем. Не в параллельной реальности. Здесь.

Она смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами.

Я здесь. — напечатала она.

Я знаю.

Пауза.

Я не знаю, когда мы увидимся. Может, через месяц. Может, через полгода. Может… не знаю. Но я верю, что это случится. Ты веришь мне, Лия?

Верю — ответила она.

И нажала «отправить». Долгое время он не отвечал. Точки напротив его ника загорелись, погасли, загорелись снова — и пропали совсем. Лия смотрела на пустой экран, на часы в углу, на дождь за окном. Минута. Две. Пять. Его ник погас. Стал серым, безжизненным, просто цифрами в списке контактов. Она не закрывала окно чата. Она сидела и смотрела на их диалог, на обрывки фраз, на недописанные мысли, на признания, которые никто из них не решился бы произнести вслух. На кухне закипел чайник. Моника позвала пить чай. Лия не ответила. Она всё ещё смотрела на экран, перечитывая его последние слова. Я верю, что это случится. Она не знала этого тогда. Но он не спал всю ночь. Тоже.                                  Неделя после того разговора растянулась в бесконечность.       Лия проверяла ICQ каждый вечер, каждый час, каждую свободную минуту между парами и сном. Зелёный огонёк монитора загорался в темноте комнаты, она входила в сеть, смотрела на список контактов — и выходила. Его ник оставался серым. Всегда серым. Мёртвым. Она придумывала оправдания. Тур, конечно. Концерты, переезды, смена городов и стран. У него нет времени сидеть в интернете, нет возможности, нет желания. Она придумывала — и не верила сама себе. Потому что если бы он хотел, он бы нашёл. Пять минут. Десять. Одну фразу, брошенную в пустоту чата. Но фраз не было. Берлин в начале декабря — серый, мокрый, бесконечный. Лия ходила на пары, сидела в библиотеке, писала конспекты, делала вид, что ничего не случилось. Что тот вечер в баре, та ночь в номере, те обрывки фраз в ночном ICQ-диалоге — просто случайность, просто стечение обстоятельств, просто глупая ошибка восемнадцатилетней дурочки, которая поверила в сказку. Моника молчала. Только иногда ставила перед ней чашку чая, когда Лия застревала взглядом в одной точке на кухонной стене, и уходила, не спрашивая. Экзамен она сдала на «отлично». Защита тянулась два часа — вопросы, уточнения, въедливые замечания профессора, который терпеть не мог журналистику и считал, что настоящие писатели должны умирать с голоду в мансардах, а не строчить статейки для глянца. Лия отвечала механически, выуживая из памяти факты, даты, имена. Где-то на задворках сознания пульсировала мысль: это всё неважно. Важно только то, что дома, в комнате, ждёт потухший экран. Когда объявили оценку, она кивнула, собрала бумаги и вышла в коридор. Студенты курили в раскрытое окно, обсуждали результаты, смеялись. Лия прошла мимо, не замечая лиц. В вестибюле она купила журнал со своим интервью. Глянцевые страницы, её имя мелким шрифтом, чёрно-белое фото группы на развороте. Она смотрела на это фото — он стоял чуть в стороне, в тени, и улыбался той самой кривой улыбкой, которую она запомнила в баре. С иголочки, с обложки, с экрана телевизора. Ничего общего с тем человеком, который курил в темноте гостиничного номера и боялся сделать ей больно. Лия сунула журнал в сумку и поехала домой.              

***

                    В квартире было холодно. Моника ушла к друзьям, оставив записку на холодильнике: «Еда в кастрюле. Если будешь сидеть в аське до утра — не шуми, мне завтра к девяти». Лия усмехнулась, приклеила записку обратно магнитиком и включила компьютер. Вой модема, скрежет, зелёный огонёк. Она открыла ICQ. Серый список. Пустота. Лия сидела, глядя на экран, и чувствовала, как внутри разливается что-то тяжёлое, вязкое, знакомое. Тоска. Она уже научилась её узнавать. Пальцы застучали по клавиатуре раньше, чем мозг успел остановить их.

Я сдала экзамен. Защитилась. Всё хорошо.

Пауза. Курсор мигал в конце строки.

Моника говорит, я должна радоваться. Первая публикация в журнале, первая победа. А я сижу здесь и думаю: зачем я тебе это пишу? Ты даже не ответишь. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-то знал. Чтобы ты знал. Даже если тебе всё равно.

Отправить. Она смотрела, как сообщение уходит в пустоту. Зелёный огонёк напротив его ника даже не дрогнул — он был не в сети, конечно, не в сети, как всю эту неделю. Она закрыла окно чата, выключила монитор и легла на кровать, не раздеваясь. За окном моросил дождь.                     Он ответил в третьем часу ночи. Лия не спала — лежала в темноте, слушая, как ветер бьётся в стекло, и считала проезжающие под окнами машины. Сигнал входящего сообщения прозвучал как выстрел. Она вскочила, подбежала к компьютеру, нажала кнопку включения монитора. Синий свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Его ник горел зелёным. Окно чата открылось.

Привет.

Она смотрела на это слово, не веря. Потом текст пополз дальше.

Я прочитал твоё интервью. Нашёл в киоске, когда ехал на концерт. Думал, буду злиться, если там всё враньё. Или смеяться, если там правда, которую ты обещала.

Пауза. Точки.

Я разочарован, Лия.

У неё оборвалось сердце.

Ты испугалась. Написала сухо, правильно, по учебнику. Даты, факты, цитаты из пресс-релизов. Ни одной живой строчки. Ни слова о том, что было на самом деле. Ты говорила, что напишешь правду. А написала то, что от тебя ждали.

Она сидела, вцепившись пальцами в край стола, и смотрела на экран. Буквы расплывались. Ей хотелось провалиться сквозь пол, сквозь этот старый берлинский дом, сквозь землю, прямо в метро, под колёса поезда. Он прав. Он абсолютно прав. Она открыла рот, чтобы закричать, завыть, объяснить — и поняла, что кричать некуда. Только клавиатура, только пустая строка ввода, только его зелёный ник, пульсирующий в темноте. Её пальцы застучали по клавишам. Быстро, зло, отчаянно.

Я не могла. Я не могла написать так, как чувствую. Понимаешь? Каждое слово, которое я пыталась сложить в предложение, возвращало меня обратно. В тот бар. В тот номер. В тот вечер, когда ты смотрел на меня и спрашивал, уверена ли я.

Стереть. Нет, отправить.

Я не могла писать о тебе как о фронтмене, потому что ты перестал им быть для меня. Ты стал просто… человеком. Который боится. Который не знает, что делать. Который просыпается и не смотрит в мою сторону, потому что ему страшно.

Пауза. Точки.

Я была готова писать всё что угодно. Хорошее. Замечательное. Гениальное. Но это было бы не интервью. Это была бы… не знаю. Исповедь. Признание в любви. Бред сумасшедшей, которая провела с тобой одну ночь и решила, что это навсегда.

Она нажала «отправить» и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Тишина длилась вечность. Потом пришёл ответ.

Я в автобусе. Едем в следующий город. За окном темно, все спят, только Линде в наушниках что-то слушает. Я сижу и читаю твои сообщения.

Пауза.

Знаешь, что я делаю?

Она не знала. Боялась представить.

Улыбаюсь. Как идиот. В темноте, в автобусе, сам себе.

Новое сообщение.

Ты молодец, Лия.

Она смотрела на экран. Две коротких фразы. «Ты молодец, Лия». Без «но», без объяснений, без продолжения. Она ждала. Минуту. Пять. Десять. Его ник погас. Зелёный стал серым, безжизненным, мёртвым. Он ушёл. Выключил компьютер, или уснул, или просто не захотел больше говорить. Лия сидела в темноте, перед мерцающим экраном, и смотрела на последнюю строчку диалога. Ты молодец, Лия. За окном поднимался серый декабрьский рассвет. Она не знала, напишет ли он снова. Она знала только, что будет ждать. Сколько нужно.