Вишневка

                    

      повествование от лица лии морган

                           На следующий день приехал его брат. Я знала, что у Вилле есть брат, но одно дело — знать, и совсем другое — видеть перед собой живого человека, в котором угадываются те же черты, та же порода, но мягче, светлее, проще. Йессе. На восемь лет младше, и эта разница чувствовалась во всем — в том, как он смотрел на старшего брата, в том, как держался чуть в стороне, в том, как улыбался, когда Вилле клал руку ему на плечо и что-то говорил по-фински. Хороший парень. Мы не сразу нашли общий язык — он стеснялся своего английского, я стеснялась всего остального, и первые полчаса мы просто сидели и глупо улыбались друг другу, пока Вилле переводил. Но сейчас, спустя годы, когда я вспоминаю тот день, я думаю: как же это все изменилось. Сейчас уже по-другому быть не может. И это одно из тех редких чудес, которые случаются, когда ты входишь в чужую семью и остаешься там навсегда. Но тогда я еще не знала, что будет дальше. Тогда я просто сидела за столом, слушала финскую речь, смотрела, как они общаются — эти двое, такие похожие и такие разные — и чувствовала себя немножко лишней. Немножко чужой. Немножко туристкой, которую пустили посмотреть на настоящую жизнь, но не дали в ней участвовать. Я помню, как мы лежали на кровати в ту ночь. Кажется, после ужина — на следующий день уже вылет, вещи собраны, билеты на руках, а мы лежали и просто смотрели друг на друга. Не говорили ни о чем важном. Может, вообще молчали. Я помню только его глаза — внимательные, с этим вечным финским холодом, который на самом деле оказывался теплом, если смотреть достаточно долго. Я знала, что через пару дней снова работа. У него — тур, интервью, переезды, гостиницы, чужие города, которые мелькают за окном автобуса. У меня — Берлин, стажировка, новые люди, попытки доказать, что я чего-то стою. Все снова станет таким… тем, что было всегда и казалось вечным. Разлука. Она казалась вечной. Невыносимой. Нормальной. Она была воздухом, которым мы дышали, водой, в которой плавали, единственной константой в отношениях, где все остальное было зыбким и ненадежным. Я не помню, когда мы первый раз серьезно поссорились. Правда не помню. Стерлось. Осталось только чувство — тяжелое, липкое, когда внутри все болит, а поговорить нельзя, потому что он в туре, потому что разница во времени, потому что его телефон разряжен, потому что сотня причин, которые на самом деле ничего не значат, но звучат убедительно. Но помню, что мы тогда не общались почти месяц. Месяц. Тридцать дней. Это бесконечность, когда ты ждешь. И его график не позволял — удачно сложилось. Удачно для кого? Для него? Для меня? Для этой паузы, которая должна была что-то прояснить? Я даже подумывала тогда, что это шанс. Для нас. Найти кого-то другого. Более подходящего. Под наши картины жизни — такие разные, такие несовместимые. Я заканчивала учебу, и мне предложили стажировку телеведущей. Настоящую. Не просто «принеси кофе, запиши на диктофон», а серьезную работу, где нужно было говорить, выглядеть, быть. Я не могла упустить этого. Не имела права. Поэтому мы продолжали мириться. Видеться в отелях. Где-то, где территория была ничьей. Гостиничные номера становились нашими общими воспоминаниями, нанизанными на нитку времени, как дешевые бусы. Города мелькали, лица расплывались, оставались только стены, кровати, окна с видом на чужие крыши и его руки, которые с каждым разом становились роднее, но и дальше одновременно. А потом я смогла снимать хорошую квартиру. В центре. Свою. Когда работа пошла в гору, когда мое лицо начало что-то значить, когда появились деньги, которые можно тратить не только на еду и проездные. Маленькая, но шикарная — так я ее называла. Высокие потолки, старый паркет, балкон, с которого видно Шпрее. Моя территория. Наконец-то моя. Моника, к тому времени, наконец съехалась с мужчиной. Он оказался дантистом — кажется. Я помню только, что у него были хорошие руки и спокойный голос. Он был действительно надежным. Из тех, кто не пропадает на неделю, не забывает перезвонить, не приезжает, когда удобно ему, а не тебе. Обычный. Нормальный. Такой, каких советуют матери. Я была рада за нее. Правда. Моника заслуживала счастья, заслуживала кого-то, кто будет рядом каждый вечер, кто разделит с ней быт, кто купит продукты и починит кран. Она заслуживала простого человеческого тепла, без надрыва, без ожидания, без вечного «он позвонит или нет». И я помню, как в 2004, сидя в своей маленькой, но шикарной квартирке, пила вино — хорошее, дорогое, которое могла теперь себе позволить — и поймала себя на мысли, что я завидую. По-доброму. Конечно. Без злости, без горечи. Просто тихо, по-женски завидую тому, что у нее есть. Простому быту с любимым. Утру, когда можно проснуться и не проверять телефон, не искать сообщения, не гадать, в какой он сейчас стране и помнит ли вообще, что у него есть девушка. Я сидела на своем шикарном балконе, смотрела на Берлин, который любила, вдыхала воздух, который был моим, и думала: вот она, взрослая жизнь. У меня есть работа. Есть квартира. Есть имя. Есть свобода. А у нее есть он. Каждый вечер. Каждое утро. Просто. И я завидовала. А потом наступил по-настоящему переломный момент. Он пил два года. Он буквально был пьяный все чертовы два года. Я не сразу это поняла. Когда живешь внутри процесса, но не видишь человека каждый день или через день, ты не замечаешь градуса падения. Тебе кажется, что это просто полоса. Что завтра все наладится. Что вот сейчас он допьет эту бутылку, выспится, и вернется тот самый Вилле, которого ты любишь.              

Но он не возвращался.

                          

      Берлин. 2005.       

                    Лия вернулась домой за полночь. Студия задержала — запись, перезапись, вечные «давай еще дубль, Лия, у тебя отлично получается, но можно чуть живее». Она устала так, что хотелось просто упасть лицом в подушку и не просыпаться до выходных. Но когда она открыла дверь своей квартиры — той самой, маленькой, но шикарной, с видом на Шпрее — она поняла, что не упадет. Свет в гостиной горел. Телевизор работал, но звук был выключен — на экране мелькали какие-то лица, открывались и закрывались рты, но тишина стояла мертвая. И в этой тишине она услышала дыхание. Тяжелое, пьяное, от которого у нее внутри все сжалось. Он спал на диване. Куртка валялась на полу. Одна рука свесилась вниз, пальцы почти касались пустой бутылки из-под красного вина, которая закатилась под диван. Лия стояла в дверях и смотрела на него. Он был красив даже так. Даже с опухшим лицом, даже с приоткрытым ртом, даже с этим ужасным цветом кожи — серым, нездоровым, каким-то прозрачным. Красив той страшной красотой, которая бывает у людей, которые слишком быстро сгорают. Она подошла, села на корточки рядом. Хотела разбудить, уложить нормально, раздеть, заставить почистить зубы — как ребенка, как больного, как кого-то, кто давно перестал быть тем мужчиной, с которым она знакомилась четыре года назад. Но не разбудила. Она просто сидела и смотрела, как он дышит. Слушала этот хрип. И думала о том, что он вообще словно существовал в отдельной вселенной, где Лия то была, то нет. Фон. Шум. Не более. Иногда она просыпалась утром и видела его трезвым. Тогда он был тем же человеком — тем, кто молчал, но умел смотреть так, что хотелось жить. Тем, кто клал руку на спинку ее стула, когда они ужинали с его родителями. Тем, кто шептал по-фински что-то, чего она не понимала, но чувствовала кожей. В такие дни она верила, что все наладится. Что это просто полоса. Что он справится. А потом снова был срыв. Снова скандал. Она пробовала умолять. Серьезно. Вставала на колени, брала его лицо в ладони, смотрела в эти глаза — мутные, чужие — и говорила: «Пожалуйста. Не надо.» И он смотрел на нее, и на секунду ей казалось, что он слышит. Что достучалась. Что сейчас он скажет «хорошо» и отставит бутылку. Но он не отставлял.       — Ты не понимаешь, — говорил он. Или не говорил ничего — просто выходил из комнаты, и через полчаса возвращался с новой бутылкой. Попытки умолять приводили к ссорам. Сначала тихим, сжатым, когда слова звучат как пощечины, но без крика. Потом — громким, с битьем посуды, с хлопаньем дверьми, с его уходом в ночь, от которого у нее сердце останавливалось, потому что она не знала, вернется ли он вообще. К 2005 году у него осталось три состояния. Первое — истерика. Когда что-то шло не так — а все шло не так постоянно — он взрывался. Кричал по-фински, швырял вещи, мог разбить телефон о стену, мог уйти и не появляться сутки. Потом возвращался, молчал, смотрел в одну точку. Второе — депрессия. Тихая, вязкая, когда он мог лежать на кровати целый день, не вставая даже в туалет. Когда не ел, не пил воду, только алкоголь, который приносила ему Лия, потому что боялась, что без него он умрет еще быстрее. В такие дни он не разговаривал. Вообще. Третье — выход на сцену. Это было отдельное искусство. Каким-то чудом он собирался, одевался, ехал на концерт и выходил к тысячам людей. В алкогольной коме. На автопилоте. Тело помнило движения, голос звучал, зрители ничего не замечали. А за кулисами его выворачивало наизнанку, и кто-то из техников подносил микрофон, и кто-то из гримеров промокал лицо полотенцем, и через двадцать минут он снова выходил на бис. Лия смотрела на это и не знала, плакать ей или смеяться. Или просто уйти. В ту ночь, когда она нашла его спящим на диване, она решила проверить карманы его джинсов. Не потому что искала что-то конкретное. Просто руки сами потянулись — убрать телефон, чтобы не разбил, вытащить мелочь, которая давит на ногу, сделать хоть что-то, чтобы он спал удобнее. В заднем кармане был чек. Из бара. Свежий. И на нем, на обороте, размашистым женским почерком — номер телефона и имя. Короткое. Она даже не запомнила какое. Просто поняла, что это не первый раз и не последний. Она смотрела на этот чек, на эти цифры, на него, и внутри у нее что-то оборвалось. Не больно. Не громко. Просто тихо лопнула последняя ниточка, которая держала ее в этих отношениях. Она не знала, спал ли он с кем-то. Подозревала, что да. Но дело было не в этом. Дело было в том, что ей стало все равно. Почти. Осталась только усталость — бесконечная, выматывающая, которая сидела в костях и не проходила даже после долгого сна. Невозможно было привыкнуть. Она понимала, что это просто затяжной конец. Что так не живут. Что нельзя любить человека и ждать, пока он убьет себя алкоголем, и при этом делать вид, что все нормально. Что она заслуживает большего. Что любая ее подруга, любая здравомыслящая женщина давно бы ушла. Но она не могла иначе. Потому что всегда были эпизоды, которые заставляли ее верить в чудо. Кажется, он приучился ревновать ее ко всему, что движется. К коллегам-мужчинам на студии. К операторам, которые работали с ней в кадре. К прохожим, которые, по его мнению, слишком долго смотрели на нее в кафе. К прошлому, которого у нее не было, но он умудрялся его придумывать.       — Ты уйдешь, — говорил он в пьяной истерике. — Ты уйдешь, как все. Ты найдешь нормального. Того, кто не пьет. Того, кто будет дома каждый вечер. Чего ты ждешь?       — Тебя, — отвечала она. — Я жду тебя.       — Сколько же ты умеешь ждать, Лия из Портленда? — усмехался он. И в этом было столько правды, что у нее перехватывало дыхание. Это была ужасная пора. Хуже всего, что Лия не нашла ничего другого, кроме как уйти. Решение созревало медленно. Как опухоль. Как яд, который копится в организме годами, а потом убивает в один день.              

повествование от лица лии морган

                           И я ушла. Я ушла, понимаешь? Я ушла с мыслью, что поступаю верно. С мыслью, что это единственный правильный выбор — для меня, для него, для всего, что когда-то было между нами. Я ушла не потому, что разлюбила. Я ушла потому, что любовь превратилась в бесконечное ожидание реанимации. В попытку откачать утопающего, который каждый раз сам толкал тебя под воду. Я ушла с мыслью, что он трахается уже с кем-то. С кем-то, кто с ним на одной волне. Кто его понимает. Не терпит, как я, а наслаждается. Кто-то, для кого его пьяные выходки — не трагедия, а часть образа. Часть той красивой картинки, за которой люди идут на концерты и вешаются на шею после выступлений. А что я? Я только и делала все годы, что терпела. Терпела разлуку, терпела молчание, терпела отсутствие, терпела все. Я стала профессионалом по терпению. Я могла бы тренировать людей — как ждать звонка, который не придет. Как улыбаться, когда внутри все болит. Как делать вид, что ты существуешь, даже когда тебя давно уже нет — ты просто функция при его жизни.

Я не знала тогда, что спивается он и потому, что сам не справлялся с разлукой. Что он тоже терпел — все то же самое, почти. Что его молчание было не отсутствием чувств, а их невозможностью. Что он пил не потому, что ему было весело, а потому что без этого было так больно, что он не мог встать с кровати. Что он сходил с ума в отелях, в автобусах, в чужих городах, где не было меня, и единственным способом заглушить это было вино. Вино, которое потом становилось ядом. Я не знала. Или не хотела знать. Потому что знать — значило бы остаться. А оставаться было нельзя. Я тогда как идиотка с ним рассталась. Без достоинства. Без красивой сцены, без мудрых речей, без «давай останемся друзьями». Я просто кричала. Я плакала так, что охрипла на следующий день и не могла вести эфир. Я швыряла в него слова — все, что копилось годами, всю эту боль, все эти бессонные ночи, все эти его пьяные звонки с чужим смехом на фоне, все эти его обещания, которые ничего не стоили. Я была уверена: чем сильнее истерика, чем тверже я ему заявлю, что все кончено, тем быстрее это пройдет. Тем быстрее я перестану чувствовать эту раздирающую пустоту внутри. Тем быстрее я стану той Лией, которой была до него — или хотя бы той, которая притворяется, что у нее все хорошо. Он уехал. Я помню, как закрылась дверь. Как щелкнул замок. Как я прислонилась спиной к этой двери и сползла на пол, и сидела так, пока не затекли ноги, пока не перестало темнеть в глазах, пока не кончились слезы. А он уехал. И казалось — мне казалось — что он тоже выдохнул. Что для него это было освобождением. Что он наконец-то свободен от моих упреков, от моих мокрых глаз, от моих бесконечных «пожалуйста, не пей». Что теперь он может жить так, как хочет. Пить, сколько хочет. Трахаться, с кем хочет. Быть тем, кем хочет. Я убедила себя в этом. Сильно. Чтобы было легче. Чтобы не сорваться, не набрать его номер, не закричать в трубку «вернись, я все прощу». А потом он позвонил мне однажды среди ночи. Телефон завибрировал на тумбочке, и я проснулась с этим дурацким стуком сердца, который всегда был у меня, когда звонил он. Даже после всего. Даже после расставания. Даже после того, как я тысячу раз сказала себе, что его больше нет в моей жизни. Я взяла трубку. Молчала. И он сказал. Сказал, что женился. Я не помню, что было дальше. Кажется, я положила трубку. Кажется, я слушала еще что-то — какие-то слова, объяснения, может быть, извинения. Не помню. Помню только это слово, повисшее в темноте спальни, в моей маленькой шикарной квартире с видом на Шпрее, в моей жизни, которую я так старательно строила без него. Женился. И где любовь? Где все то, что было между нами? Те ночи в отелях, утро на его кухне в Хельсинки, те его взгляды, от которых у меня подкашивались ноги, те его молчания, которые говорили больше любых слов? Где все это теперь? Испарилось? Растворилось в алкоголе? Заклеено новой женщиной, новым штампом в паспорте, новой попыткой быть нормальным? Что это вообще, блять, было? Я тогда не находила ответов. Я просто лежала в кровати, сжимая телефон, и смотрела в потолок, и думала: вот оно. Вот твой правильный выбор. Вот твое мудрое решение. Вот твоя взрослая жизнь, в которой ты ушла, чтобы спасти себя. Ты спаслась? Нет. Ты просто осталась одна. А он женился. И это был самый страшный момент — не сам уход, не расставание, не слезы. А этот звонок. Эта новость. Это подтверждение того, что ты была права, уходя, но почему-то от этой правоты хочется выть. Я не знала тогда, что через год он разведется. Что этот брак будет попыткой заклеить дыру, которая не заклеивается ничем, кроме времени и работы. Я не знала ничего. Я просто лежала и смотрела в потолок. И где-то внутри меня умирала последняя надежда, что все это было не зря. Что мы были не зря. Что любовь — это не просто слово, которым мы прикрывали свою неспособность быть друг без друга и неспособность быть вместе. Какая же это была херня.                    

Берлин. 2005.

                    Звонок разбудил Лию где-то в пять утра. Она уже знала, что это он. Где-то на подкорке мозга, в том древнем слое сознания, который не подчиняется логике и не заживает, как шрам. Телефон завибрировал на тумбочке, и она проснулась мгновенно — без раскачки, без тумана в голове, с сердцем, которое уже колотилось где-то в горле, хотя разум еще не успел включиться. Синее утро Берлина было молчаливым, густым, мрачным. За окном еще горели фонари, город замирал в те полчаса, когда ночь уже закончилась, а день еще не начался. Тишина стояла такая плотная, что ее можно было почувствовать на физическом уровне — и только вибрация телефона разрезала эту густоту, впуская в комнату что-то чужеродное, опасное, неизбежное. Она взяла трубку. Не посмотрела на экран. Знала.       — Да… — выдохнула она в темноту. Пауза. Длинная, тягучая, как патока. Она слышала его дыхание — и это дыхание было пьяным. Она научилась различать это за годы. Даже через телефон, даже сквозь помехи, даже спустя месяцы молчания.       — Лия… — его голос. Тот самый. Который она не слышала месяца три. Который когда-то шептал ей глупости по-фински в гостиничных номерах. Который срывался на крик в пьяных истериках. Который молчал сутками, когда он лежал лицом к стене и не вставал даже в туалет. Тот самый голос, без которого она когда-то не представляла жизни, а потом научилась жить, заглушая его звучание в голове работой, вином, чужими телами в своей постели позже.       — Я… я женился. Слова упали в синюю тишину берлинского утра, как камни в глубокий колодец. Без эха. Без всплеска. Просто исчезли. Лия замерла. Тело перестало существовать. Остался только слух — обостренный до боли, цепляющийся за каждый звук в трубке. Она слышала его дыхание — прерывистое, хриплое. Слышала, как где-то далеко гудит холодильник или кондиционер. Слышала собственное сердце, которое билось так громко, что он, наверное, тоже слышал. — Ты звонишь мне, в пять утра, чтобы сказать… об этом? — ее голос прозвучал чуждо. Слишком спокойно. Слишком ровно. Как будто не она это говорит, а кто-то другой — та Лия, которая умеет держать лицо перед камерой, даже когда внутри все горит.       — Я и сам не знаю, зачем звоню, — сказал он. Он правда не знал. Он просто набрал номер — тот самый, который помнил наизусть, который, наверное, вбит в его телефон с 2000 года и который он не смог удалить, даже когда решил начать новую жизнь. Он просто позвонил, потому что напился, потому что не мог не позвонить, потому что она все еще была той единственной, кому он звонил в пять утра, даже когда мир рушился. Или собирался заново. По кусочкам. Лия на мгновение оглохла. Тишина стала абсолютной. Она смотрела в окно на синий предрассветный Берлин, на фонари, которые гасли один за другим, на город, который просыпался и не знал, что прямо сейчас в одной из квартир умирает последняя надежда. Она не различала уже его слов, говорил ли он вообще? Может, он молчал. Может, что-то объяснял. Может, плакал. Она не слышала. Она положила трубку. Просто нажала кнопку, отключила звук, отбросила телефон на кровать. И осталась сидеть в этой синей тишине, глядя перед собой, не чувствуя ни рук, ни ног, ни собственного тела. Она не знала, как пережить эту ночь. Как пережить эту новость. Как пережить эту жизнь.                     Но она пережила. Потому что люди переживают все. Потому что тело устроено так, что продолжает дышать, даже когда душа уже умерла. Она научилась жить на автомате. Утро начиналось с чашки кофе и маленькой белой таблетки. Транквилизаторы, которые выписал врач после того, как она пришла к нему с тремором в руках и бессонницей, длящейся третью неделю. «Легкие», сказал он. «Временные», «Помогут пережить сложный период». Они помогали. Ровно настолько, чтобы встать с кровати. Ровно настолько, чтобы нанести макияж и улыбнуться в камеру. Ровно настолько, чтобы коллеги перестали спрашивать, все ли с ней в порядке. Работа заполняла дни. Эфиры, записи, встречи, бесконечные «давай еще дубль». Она была хороша — настолько, что никто не замечал пустоты за ее глазами. Она научилась включаться, как телевизор: нажала кнопку — и вот она, Лия, улыбается, шутит, задает умные вопросы. А потом кнопка выключалась, и она возвращалась в свою квартиру, в свою тишину, в свою пустоту. Вечера она заполняла мужчинами. Сначала это были случайные знакомства — кто-то с работы, кто-то из баров, кто-то, кого подсовывали подруги, уставшие видеть ее одну. Потом появился тот самый, который задержался дольше других. Абсолютная противоположность Вилле. Работал в офисе. Не пил. Не курил. Он был хорошим. Добрым. Надежным. Из тех, кто покупает цветы без повода и помнит дату первого поцелуя. Из тех, кого советуют матери. Из тех, с кем можно построить ту самую нормальную жизнь, о которой она когда-то мечтала, глядя на Монику и ее дантиста. Она пыталась. Честно пыталась. А потом случилось интервью. Обычное, рабочее, для какого-то журнала. Молодая девушка-журналистка, которая, конечно, знала историю ее отношений — кто ж не знал к 2005? — и в конце, уже почти выключив диктофон, спросила:       — А как вы относитесь к тому, что ваш бывший женился? Не обидно? Лия улыбнулась. Хотя, мир, кажется, замер на мгновение.       — Я счастлива за него, — сказала она. — Правда. У каждого своя дорога. И я тоже уже в отношениях. Все хорошо. Девушка кивнула, записала, поблагодарила и ушла. А Лия осталась сидеть в студии, чувствуя, как эти слова все еще висят в воздухе, как ложь, которая пахнет правдой, если достаточно долго в нее верить. Она не думала, что это интервью кто-то прочитает. Тем более он. Но он прочитал. Он всегда читал все, что с ней связано. Она не знала этого. Не знала, что даже после расставания, даже после женитьбы, он гуглил ее имя, смотрел ее эфиры, следил за ней из тени. Это не было любовью. Это было чем-то другим. Болезнью. Привычкой. Тем, от чего нельзя отказаться, даже когда очень хочешь. Поэтому, когда телефон зазвонил среди ночи, она даже удивилась. Благо она не спала. Она вообще почти не спала в те дни. Сидела на кухне, пила вино, смотрела в окно. Она взяла трубку. Не торопясь.       — Да…       — Значит, в отношениях?! — вот так просто. Без приветствия. Без «как дела». С места в карьер, с той самой злостью, которую она помнила слишком хорошо, которой стало слишком много последние пару лет. Она усмехнулась. Горько, беззвучно.       — Ты позвонил мне среди ночи, чтобы задать этот вопрос?       — Да, прочитал, как ты раздаешь душевные интервью! — голос его сорвался. — Просто блять, охуенно. Прямо мать Тереза. «Я счастлива за него». — Замолчал на долю секунды. — И кто он? Лия молчала. Смотрела на Шпрее, на отражения фонарей в темной воде, на свое собственное отражение в стекле — усталое, бледное, с бокалом в руке.       — Абсолютная противоположность тебе, — сказала она наконец. Тишина в трубке. Потом его дыхание — тяжелое, хриплое.       — Ты сука, Лия. Она даже не обиделась. Ей казалось, что это справедливо.       — Что ты хочешь? — она закрыла глаза.       — Работает в офисе? Не пьет, не курит? И сидит возле тебя целыми днями, как верный пес! Так?       — А твоя жена? Надеюсь, моя полная противоположность?       — Да, — выдохнул он. И в этом «да» было столько боли, что у нее перехватило горло. — Ты виновата. Ты не вынесла всего этого. Не смогла. А она… Лия молчала. Сжимала трубку так, что пальцы побелели. Смотрела на свое отражение и не узнавала себя.       — Я рада, что ты нашел любовь всей своей жизни, — сказала она тихо. Голос дрогнул, но она справилась. — Не то что я. Которая мечтала о семье. Которая не выносила твоей жизни, твоего алкоголя, твоего отсутствия. Которая просила просто иногда… тебя. Просто иногда быть рядом. Просто иногда помнить, что я существую.       — Как ты можешь…       — Ты меня не слышал, — продолжила она шепотом. — Ты вообще никогда меня не слышал. Она положила трубку. Она просто сидела у окна, смотрела, как над Берлином встает солнце, и думала о том, что любовь — это когда человек остается в тебе, даже если его уже нет. Когда ты ненавидишь его за все, но в пять утра все равно берешь трубку. Когда он женится на другой, а ты все равно ждешь звонка. И это не проходит. Ни через месяц. Ни через год. Ни через таблетки. Ни через новых мужчин.