Вишневка

                    

Начало 2006. Берлин.

                    Очередная попытка закончилась неудачей. Она сидела на кровати, сжимая в руках телефон, и не могла понять, как до этого докатилась. Свидание было отличным. По всем параметрам. Скучный парнишка — но скучный в хорошем смысле, из тех, кто не создает проблем, не исчезает на неделю, не пьет до потери пульса. Нормальный. Правильный. Они ужинали в том самом месте, куда она ходила, когда хотела чувствовать себя взрослой и состоявшейся. Он шутил, она смеялась. Он платил, она позволяла. Он проводил ее до дома, и она сама пригласила его подняться — потому что так надо, потому что так делают взрослые люди, потому что пора уже двигаться дальше. В квартире было темно и уютно. Горели свечи — она зажгла, когда поняла, к чему идет. Он целовал ее — аккуратно, бережно, как целуют женщин, которых боятся спугнуть. Она отвечала — и даже чувствовала что-то похожее на желание, на тепло, на нормальную человеческую реакцию на симпатичного мужчину. Они раздевались. Медленно, в полумраке, под тихую музыку, которую она включила для фона. Его руки скользили по ее телу, и она закрывала глаза, и почти верила, что это работает. Почти верила, что она может быть с другим. Почти. А потом он коснулся ее груди, и она дернулась. Не от отвращения. Не от боли. От чего-то другого — от того, что эти руки были чужими. От того, что пахло иначе. От того, что сердце билось слишком ровно, слишком спокойно, слишком нормально для того, что должно было случиться. Она открыла глаза и увидела над собой чужое лицо. Доброе. Нормальное. Чужое.       — Извини, — сказала она, садясь в кровати. — Я не могу.       — Что? — он не понял. — Все хорошо? Я что-то не так сделал?       — Нет, — она уже натягивала футболку, уже вставала, уже искала его джинсы, чтобы подать ему. — Ты все правильно сделал. Это я. Я не могу. Прости. Пожалуйста, оденься и уходи. Не сегодня, ладно? Он что-то говорил. Кажется, спрашивал, в чем дело. Кажется, предлагал поговорить. Кажется, обижался. Она не слышала. Она стояла у двери, держа его куртку, и смотрела сквозь него, и ждала только одного — чтобы он ушел. Он ушел. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Тишина. И тогда ее прорвало. Она сползла по стене на пол, прямо в прихожей, и завыла. Беззвучно, как воют собаки, когда им больно, когда они не понимают, откуда эта боль и почему она не проходит. Слезы текли по лицу, капали на колени, на футболку, на паркет. Она задыхалась, хватала ртом воздух и не могла вдохнуть, и казалось, что сейчас сердце просто остановится, не выдержит этого груза — одиночества, чужой кожи под пальцами, своей собственной неспособности быть как все. Она не помнила, как добралась до кровати. Кажется, просто переползла. Села, обхватив колени руками, и тряслась, и плакала, и не знала, что делать дальше. А потом руки сами нашли телефон. Сами набрали номер. Тот самый, который невозможно забыть, даже если очень хочешь. Тот самый, который она набирала тысячи раз — в ожидании, в надежде, в отчаянии. Гудок. Еще один. Еще.       — Лия? Его голос. Сквозь шум, сквозь музыку, сквозь пьяный гул где-то на фоне. Она услышала, как он зашевелился, как что-то сказал кому-то резко, по-фински, как хлопнула дверь — он ушел, закрылся, отгородился от всего мира ради этого звонка.       — Лия, — повторил он. Уже тише. Уже без фона. Только его дыхание и ее всхлипы. Он был пьян. Она слышала это по голосу, по той легкой заторможенности, по хрипотце, которая появлялась после третьей бутылки. Но когда он услышал ее — ее молчание, ее слезы, ее дыхание — что-то случилось. Он словно протрезвел. Не физически — там, внутри, где-то в том месте, которое всегда было только ее.       — Я... — она всхлипнула и не смогла продолжить.       — Ты что плачешь? — его голос стал жестким, напряженным. — Что случилось? Он тебя обидел? Скажи просто, как есть.       — Нет! — выдохнула она.       — Лия, блять, говори, — он не мог выносить неизвестности. Никогда не мог. И ее слез тоже не мог выносить — они вышибали его из колеи, заставляли забывать обо всем: о жене, о гордости, о том, что они больше не вместе. — Кто он? Где он? Что он сделал?       — Никто, — она зарылась лицом в колени, чтобы заглушить рыдания. — Никто ничего не сделал. Все было... отлично. Свидание. Ужин. Он проводил меня. Мы почти... Она замолчала. Не могла сказать это ему. Не могла сказать, что пыталась лечь под другого.       — Что «почти»? — голос в трубке сел. Он понял. Конечно, понял.       — Мы почти переспали, — выдохнула она. — А потом... я не смогла. Я выгнала его. Просто вытолкала за дверь, как собаку. И теперь сижу и реву, как идиотка, и не понимаю, что со мной не так. Тишина.       — Лия, — сказал он наконец. Голос стал другим — мягче, теплее, тем самым, каким он говорил с ней в гостиничных номерах, когда они лежали и просто смотрели друг на друга. — С тобой все так. С тобой все правильно.       — Что? — она не поняла.       — Ты не смогла, потому что это не то, — сказал он. — Потому что ты не такая. Потому что ты не можешь просто так, с кем попало. Ты всегда была такой. Помнишь? Ты ждала. Ты умела ждать. Ты ждала меня — неделями, месяцами, через туры, через молчание, через все. Это не недостаток. Это твой дар. Твоя проклятая способность любить по-настоящему. Она замерла. Слезы все еще текли, но уже тише, спокойнее, как дождь, который перестает быть ливнем и становится просто моросью.       — Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я не знаю, как жить дальше. Я знаю, что ты женился. Я знаю, что я сама ушла. Я знаю, что между нами все кончено. Это просто истерика, просто момент слабости, просто мне нужно было услышать чей-то голос... Но почему... Он молчал. Слышно было только его дыхание — и где-то далеко, за дверью, гул голосов, музыка, его другая жизнь, которая ждала его в баре.       — Помнишь 2002-й? — спросил он вдруг. Она всхлипнула.       — Что?       — 2002-й. Та ночь, когда мы гуляли по городу, я не помню уже город... Помнишь?       — Не знаю, — выдохнула она.       — Мы тогда говорили о всякой ерунде. О том, что будет, если мы расстанемся. Ты спросила, сможем ли мы остаться друзьями. А я сказал... ты помнишь, что я сказал? Она закрыла глаза. И вспомнила. Ночь. Летняя свежесть. И легкость.       — Ты сказал, что даже если мы расстанемся, ты будешь рядом, — прошептала она. — Что я всегда смогу тебе позвонить. Что ты всегда ответишь.       — Я всегда отвечаю, — сказал он тихо. — Ты звонишь — я беру трубку. Даже когда сплю. Даже когда пьян. Даже когда... неважно. Пауза. Она слышала, как он трет лицо рукой — она знала этот жест, знала каждое его движение.       — А еще, — продолжил он, — мы купили те кулоны. На том фестивале, в 2003-м, кажется. Ты еще смеялась, что они дурацкие, но все равно надела. Она невольно коснулась шеи. Его там не было давно. Украшение валялось где-то в тумбочке. Маленький металлический кругляш, стертый от времени, но все еще хранящий их историю.       — Он у меня, — сказала она. - Где-то здесь. Дома.       — И у меня, — ответил он. И в голосе его было столько всего, что у нее снова защипало глаза. — Он всегда со мной. Даже когда я в туре. Даже когда... когда все плохо. Он напоминает мне, что это было. Что это есть. Что это никуда не делось. Где-то всегда в сумке. Найди свой.       — Вилле... — она не знала, что сказать.       — Послушай меня, Лия из Портленда, — его голос стал тверже. — То, что произошло сегодня — это не провал. Это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит, что ты не готова. Что ты еще не встретила того, кто тебе нужен. Или что ты еще не отпустила того, кто тебе нужен был раньше. Я не знаю. Я не могу за тебя решать.       — Я не знаю, как отпустить, — прошептала она. — Я пыталась. Правда пыталась.       — Знаю, — сказал он. — Я тоже пытался. Они помолчали. В трубке было слышно, как где-то далеко открылась дверь, как кто-то крикнул что-то по-фински, как он отмахнулся, прикрыл трубку рукой, что-то ответил резко, коротко. А потом снова вернулся к ней.       — Мне пора, — сказал он нехотя. — Там... меня ждут.       — Твоя жена, — сказала она. Не вопрос — утверждение.       — Да, — коротко. И в этом «да» было столько всего, что она зажмурилась.       — Вилле, — сказала она быстро, пока он не положил трубку. — Спасибо. За то, что ответил. За то, что... за то, что ты есть.       — Лия, — его голос дрогнул. — Если бы ты только дала мне знак. Если бы ты сказала... я бы все бросил. Все. Прямо сейчас. Понимаешь? Она понимала. И не понимала одновременно. Потому что знала, что это неправда — или правда, но только в эту минуту, только под влиянием ее голоса и своего собственного опьянения. Завтра все будет по-другому. Завтра он снова уйдет в запой, снова станет тем, от кого она ушла.       — Я знаю, — сказала она мягко. — Но не надо. Живи. Живи свою жизнь. А я... я попробую жить свою.       — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Сильнее меня.       — Неправда, — выдохнула она.       — Правда, — ответил он. — Просто ты не знаешь, через что я прохожу. И слава богу, что не знаешь. Что тебя там нет.       — Вилле...       — Иди спать, Лия, — сказал он мягко. - Завтра будет новый день. И послезавтра. И когда-нибудь ты встретишь того, с кем сможешь проснуться и не захотеть сбежать.       — А ты? — спросила она шепотом.       — А я... — он усмехнулся горько. — А я буду пить дальше. Потому что не знаю другого способа не сойти с ума. Но это пока. Времени нет. У меня слишком много работы. Она хотела что-то сказать — остановить, предупредить, умолять. Но не сказала. Потому что не имела права. Потому что он был женат на другой. Потому что она сама ушла. Потому что между ними теперь была стена из его брака и ее попыток жить нормально.       — Пока, Вилле, — сказала она.       — Пока, Лия из Портленда, — ответил он. Связь оборвалась. Может быть. Когда-нибудь. ...