Вишневка

                           Знаешь, я начала писать эту книгу не сразу. Сначала нужно было прожить мираж. Ту самую сладкую, приторную иллюзию, в которой мы купались те несколько недель после свадьбы — пока ещё верили, что всё позади. Что семь лет ада, ожидания, разлук, его падений и моих — всё это было только предисловием. А теперь — теперь начнётся нормальная жизнь. И когда этот день наступил, когда я вошла в башню как его жена, когда его вещи перемешались с моими, когда мы перестали прощаться по утрам, потому что утро теперь было общим, — я действительно поверила, что это оно. Что дальше будет то, что бывает у всех. Дом. Семья. Дети. Вся эта банальная херня, ради которой люди пишут в анкетах «ищу серьёзные отношения», а потом разводятся через пять лет и пишут снова. Я верила. И пока мы ещё плавали в этом мираже — в ощущении, что самое страшное позади, что все бури отгремели и теперь только тихая гавань, — я начала писать. Сначала просто набрасывала черновики. В блокнотах, в заметках в телефоне, на салфетках в кафе, пока он был в студии. Я ловила моменты, как бабочек, и прикалывала их булавками к страницам. Боялась упустить. Боялась забыть. Боялась, что однажды проснусь и не вспомню, как пахла та ночь в Берлине, как он смотрел на меня в коридоре «Kumpelnest», как звучал его голос, когда он сказал: «Спасибо, что спросила именно об этой». Семь лет. Семь гребаных лет ожидания, боли, счастья в крошках, разлук, которые резали без ножа, встреч, которые длились мгновения, но стоили всей жизни. Я хотела сохранить их все. Каждую секунду. Каждую слезу. Каждый смех. И я писала с убеждённостью, которой во мне никогда не было. Я знала: это будет хэппи-энд. Настоящий. Наш. Я знала, что читатель дойдёт до последней страницы, закроет книгу и подумает: «Они справились. Значит, и у меня есть шанс». Я так хотела в это верить, что не замечала, как миражи начинают таять. Как тишина становится слишком плотной. Как его молчание за завтраком перестаёт быть уютным и становится чужим. Как мы начинаем ссориться из-за вещей, за которыми прячется совсем другое — то, о чём страшно говорить вслух. Я всё ещё писала хэппи-энд. Я всё ещё убеждала читателей, что мы справились. Я просто ещё не знала, что справиться — не значит остаться вместе. Что иногда любовь — это не «навсегда под одной крышей». Что иногда она существует только в режиме ожидания, в разлуке, в тоске, в этой бесконечной гонке друг за другом. Что когда гонка заканчивается, заканчивается и она. Я не знала этого, когда набрасывала первые главы. Я узнала позже. Когда книгу уже напечатали, когда она лежала на полках с тем самым хэппи-эндом, который я придумала, поверив в него до конца. Но это уже совсем другая история. А пока — пока я просто сидела в башне, смотрела на замёрзший залив и писала. Потому что боялась забыть. Потому что хотела, чтобы это осталось. Потому что верила: мы справились.                     

***

                           Мы впервые за семь лет посетили моих родителей. Мой дом. Вот такие мы странные. Мы приехали в Портленд в марте. Там ещё лежал снег — наш, американский, который хрустит под ногами и пахнет яблоками из подвала. Мать встречала нас на крыльце, и я впервые не увидела в её глазах того, что она носила в себе последние годы. Даже на свадьбе. Того напряжения, той готовности защитить меня от него. Она просто смотрела на Вилле — на человека, который стоял на её крыльце в чёрной шапке, с синими кругами под глазами от перелета и руками, спрятанными в карманы куртки, — и улыбалась.       — Проходите, — сказала она. — Я поставила чай. И это было страшнее, чем если бы она закрыла дверь. Потому что это значило, что война кончилась. Что мы выиграли. Что теперь нам нечего делить с миром, и остались только мы вдвоём — в тишине, которая оказалась тяжелее любой осады. Мать учила его заваривать чай. Представляешь? Вилле Вало, который собирал стадионы, стоял у моей матери на кухне и слушал, как правильно ополаскивать заварник, чтобы лист раскрылся. Он кивал серьёзно, как ученик, и я видела, что ему это важно. Что он хочет понравиться. Что он хочет, чтобы его приняли — по-настоящему, не как гостя, а как своего.       — Запомнил? — спросила мать.       — Запомнил, — ответил он. И улыбнулся ей той улыбкой, от которой у меня всегда останавливалось сердце. Той, где нет ни сцены, ни сарказма, ни защиты. Только он. Отчим в тот вечер рассказывал ему про рыбалку. Про какую-то дурацкую историю с лодкой и соседом, который упал за борт. Вилле смеялся — по-настоящему, громко, запрокинув голову. И я смотрела на них со стороны и думала: вот оно. Вот чего я хотела все эти годы. Вот за что боролась. Он сидит на диване моего отчима, пьёт чай, который заварила моя мать, и смеётся над историей, которая не имеет никакого отношения к музыке, турам или славе. И мне было страшно. Потому что в этом мире, где мы наконец стали нормальными, ему нечем было дышать. Я видела это по тому, как он иногда выходил на крыльцо — просто постоять одному. Как задерживался взглядом на окнах, за которыми не было ни заснеженных елей Хельсинки, ни синего неона гостиничных номеров. Только тихий американский пригород, где даже снег падает как-то правильно, без той европейской тоски, к которой мы оба привыкли.       — Тебе здесь нравится? — спросила я его в ту ночь, когда мы лежали в моей старой комнате, на моей старой кровати, и за окном светил месяц, холодный и чужой для нас обоих.       — Нравится, — ответил он. И помолчал. — Очень тихо.       — Тебе не нравится тишина.       — Мне нравится всё, где есть ты. Он сказал это просто, без пафоса. И я поверила. Потому что он никогда не врал мне в таких вещах. Он врал, когда говорил, что всё хорошо, когда пил неделями. Он врал, когда говорил, что справится сам. Но в этом — мне нравится всё, где есть ты — он был честен до дна. Только вот беда была в том, что где есть ты — это был не дом. Не город. Не страна. Это был просто он и я. И когда мы оставались вдвоём, без внешнего мира, без туров, без разлук, без войны — мы не знали, что делать с этой тишиной. Мы научились любить друг друга в режиме «до встречи» и «после разлуки». А в режиме «просто так» — задыхались. Мать, провожая нас, обняла его сначала.       — Ты всегда здесь желанный, — сказала она тихо, чтобы я не слышала. Но я слышала. — Ты понял?       — Понял, — ответил он. И в его голосе было столько благодарности, сколько я не слышала никогда. Мы летели обратно в Хельсинки. Он заснул в кресле, положив голову мне на плечо. За иллюминатором была пустота — серая, бесконечная, ничья. И я смотрела на его спящее лицо, на эти тени под глазами, которые не уходили даже после месяца без алкоголя, и вдруг поняла то, что боялась признать всё это время. Мы сделали это. Мы победили. Мы получили друг друга — по-настоящему, насовсем, с благословения моей матери и чаем по утрам. И это убивало нас быстрее, чем любой запой.             

***

             Апрель наступал, но залив всё ещё держался подо льдом, сосны стояли чёрные, продрогшие, и ветер дул с такой силой, что стены башни, казалось, вибрировали — тонко, жалобно, как натянутая струна, которую вот-вот перетрут. Мы жили внутри этой вибрации. Мы сами стали ею. Сначала мы пытались делать вид, что это просто адаптация. Что после семи лет бесконечного ожидания, гостиничных номеров, украденных ночей и разлук — нормально чувствовать себя чужими в собственной жизни. Нормально просыпаться в одной постели и не знать, куда деть руки. Нормально завтракать вместе и молчать так, что молчание звенит в ушах громче любого крика. Мы оба знали: это не нормально. Но признаться — значило открыть дверь, за которой уже ничего не удержать. Он даже пропадать начал идеально, блять. Звонил всегда. Предупреждал: «Лия, я в студии, это надолго». Или: «Тур, малыш, две недели, потом буду дома, обещаю». И я должна была радоваться, да? Потому что раньше он просто исчезал — на дни, на недели, и я сходила с ума у телефона, глотая слёзы и гордость. А теперь он был взрослым. Ответственным. Мужем. И я ненавидела это. Потому что когда он пропадал раньше — я хотя бы знала, что делать. Ждать. Считать часы. Писать в пустоту. Жить в режиме «до встречи», который стал моей кожей за семь лет. А теперь я сидела в его башне — нашей башне, блять, и не знала, чем занять руки. Я добилась. Я выиграла. Он мой, он рядом, даже если где-то там, в студии или в туре. Он вернулся из тура. Должен был быть отдых — две недели только для нас. Я купила продукты, приготовила ужин, надела платье, и он вошёл, поставил сумку, посмотрел на меня — и я увидела в его глазах то же, что чувствовала сама. Растерянность. Пустоту. И ужас от того, что мы оба это видим.       — Привет, — сказал он.       — Привет, — сказала я. И мы стояли в прихожей нашей башни, муж и жена, и не знали, что делать дальше. Потому что ритуал встречи — тот, где ты бросаешься на шею, потому что видитесь впервые за месяц, — умер. Мы виделись две недели назад. Он звонил каждый вечер. Я знала, что он ел на завтрак в Кёльне и какой был мерч в Мюнхене. Не осталось ничего, что можно было бы наверстать поцелуями. Первая ссора случилась на третий день. Я уже не помню, из-за чего. Кажется, из-за посуды. Он оставил чашку на столе, я сказала: «Убери», он ответил: «Потом», я завелась: «Ты никогда ничего не убираешь, ты думаешь, я твоя прислуга?» — и понеслось. Но дело было не в чашке. Дело было в том, что я искала повод. Я искала его лицо. Не это спокойное, сытое, домашнее лицо человека, который пьёт чай, заваренный по рецепту моей матери, и читает книгу на диване. Я искала того Вилле — с диким взглядом, страстного, того, кто сжимал меня так, будто завтра война. И я нашла его.       — Ты специально? — заорал он, когда я швырнула ту самую чашку об пол. — Ты специально ищешь, за что зацепиться?       — А ты не специально живёшь со мной как с соседкой? — заорала я в ответ. — Я для тебя кто? Украшение интерьера? Жена для галочки?       — Для галочки?! — Он схватил меня за плечи, и я почувствовала знакомую силу его пальцев, ту, от которой всегда таяла. — Я женился на тебе, потому что… — Он осёкся. Выдохнул. Отпустил. — Блять, Лия. Мы опять?       — Опять, — сказала я тихо. И вдруг поняла, что мы не ссоримся. Мы репетируем. Мы раз за разом проигрываем один и тот же сценарий: боль, крик, хватка, граница, за которой — примирение. И примирение было единственным, что осталось от нас настоящих. Потому что в примирении была та самая правда, которую мы теряли в тишине. Мы мирились всегда одним способом. Телом. Языком, который не умеет врать. И в эти минуты — на полу, на столе, у окна с видом на соседей, — мы снова становились собой. Он забывал быть идеальным мужем, я забывала быть женой, которая добилась. Мы просто были — два зверя, которые нашли друг друга в темноте и не знают, как отпустить, потому что отпускать больнее, чем драться. А потом, лёжа на сбитых простынях, слушая, как он зажигает сигарету, я смотрела в потолок и думала: а что, если это всё? Что, если мы умеем любить друг друга только так — через боль, через разлуку, через преодоление? Что, если в мире, где нет войны, нам просто нечем дышать?       — Вилле, — сказала я тихо.       — М?       — Мы ссоримся, чтобы мириться? Он молчал долго. Потом повернулся, и в синем рассвете от окна я увидела его глаза — усталые, честные, без защиты.       — А ты только что поняла? — спросил он. И в его голосе было столько горечи, что я заплакала. Впервые за долгое время. Не от обиды, не от боли. От бессилия. Потому что он знал. Он всё знал с самого начала. И молчал, потому что боялся сказать это вслух — так же, как я боялась услышать.       — Что нам делать? — спросила я.       — Не знаю, — ответил он. И погладил меня по голове, как ребёнка. — Может, привыкнем? Со временем?       — А если нет?       — Тогда будем ссориться, — сказал он просто. — Я лучше буду ссориться с тобой, чем жить спокойно с кем-то другим. Я засмеялась сквозь слёзы. Потому что это было так по-нашему. Так по-идиотски. Так правильно. И мы уснули, обнявшись, как всегда. А утром он ушёл в студию, поцеловав меня в лоб, и я осталась одна в башне, с кольцом на пальце и с мыслью, которая въедалась в мозг, как та самая гравировка: мы не умеем жить иначе. Мы научились любви на войне. И в мире нам просто нечем дышать. Мы просто ссоримся. Это нормально. Все ссорятся. Все мирятся. Все женятся. И все расстаются. Мы не особенные. Мы не герои трагедии. Мы просто два человека, которые семь лет ждали друг друга, а когда дождались — поняли, что не знают, что делать со всем этим. Я начала гулять. Я ходила по магазинам. Выбирала вещи, которые были мне абсолютно не нужны. Свитера, которые никогда не надену. Книги, которые никогда не открою. Пластинки, которые не на чем слушать. Я складывала их в пакеты, приносила домой, ставила в угол и забывала. Потом смотрела на эти груды бесполезных вещей и думала: вот так же я собирала его — годами, по кускам, по мгновениям, по обещаниям, которые ничего не стоили. А он был где-то. В студии. В туре. В своей голове. И казалось, что всё как всегда. Я здесь. Он где-то там. Та же картинка, тот же паттерн, та же боль. Но что-то было не так. Раньше, когда его не было рядом, я задыхалась от пустоты. Я считала часы до звонка, дни до встречи, недели до того момента, когда смогу прижаться носом к его ключице и вдохнуть — наконец-то, наконец-то. Теперь, когда он был рядом, я задыхалась от него. Словно без него я не могу, а с ним мне становится невыносимо.              Я сидела у окна с ноутбуком, делая вид, что работаю над статьёй, которую никто не заказывал и никому не нужна. За спиной, на кухне, гремел посудой Вилле — собирался в студию. Наверное. Звуки были обычными: ложка упала, холодильник открылся, закрылся, чайник закипел. Обычными до тошноты.       — Кофе будешь? — спросил он.       — Сама налью. Коротко. Сухо. Без причины. Я слышала, как он замер. Пауза — слишком длинная, слишком тяжёлая. Потом шаги. Он вошёл в гостиную, остановился в проёме, прислонился плечом к косяку.       — Что?       — Ничего.       — Лия.       — Я сказала: ничего.       — Ты уже неделю на меня смотришь как на чужого, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. — Я что-то сделал?       — Ты ничего не сделал. — Я захлопнула ноутбук, повернулась к нему. — В этом и проблема.       — Объясни.       — Ты живёшь. — Слова выходили сами, я их не выбирала. — Ты просыпаешься, идёшь в студию, возвращаешься, ложишься спать. Ты не пьёшь. Ты бегаешь по утрам. Ты стал таким правильным, таким здоровым, таким… — Я запнулась, ища слово. — Таким нормальным.       — И это плохо?       — Это не мы! — крикнула я. Впервые за эту неделю. Голос сорвался, ударился о стёкла, отразился от них и вернулся обратно, жалкий, чужой. — Мы не умеем так, Вилле. Мы умеем ждать. Умеем скучать. Умеем вырывать друг у друга минуты между самолётами и концертами. А это… — я обвела рукой комнату, башню, залив за окном, нашу идеальную, выстраданную, невыносимую жизнь, — это клетка. Он молчал. Долго. Переваривал шок. Потом шагнул в комнату, сел на подлокотник дивана — не рядом, на расстоянии.       — Ты хочешь, чтобы я снова пил?       — Я хочу, чтобы ты был!       — Я здесь.       — Здесь — это не значит быть. Снова началось. Не ссора — война.       — Чего ты от меня хочешь, Лия? — спросил он. И в голосе прорезалось то, что он так старательно прятал последние полгода. Раздражение. Злость. Усталость от моей усталости. — Я сделал всё. Бросил пить. Прошёл клинику. Развёлся. Женился на тебе. Дал тебе эту чёртову свадьбу, которую ненавидел, потому что ты хотела. Что ещё?       — Ты ничего мне не дал! — Я вскочила, сама не зная зачем. — Ты дал мне место рядом с тобой, фамилию, кольцо. А где ты сам? Где тот, кто звонил в пять утра и просил включить радио? Где тот, кто писал мне финские слова в блокноте, чтобы я гадала, что они значат? Где он?       — Он устал, — сказал Вилле тихо. — Он семь лет был тем, кого ты ждала. А теперь он просто хочет жить.       — А я не умею просто жить! — выкрикнула я. — Я умею только ждать! Ты меня такой сделал! Вот оно. Первая кровь. Он поднялся, подошёл к окну, встал ко мне спиной.       — Значит, я виноват, — сказал он в стекло. — Я во всём виноват.       — Я не говорила…       — Ты не говорила. Ты кричала. Я закрыла рот. Внутри всё дрожало — мелко, противно, как перед обмороком. Я хотела подойти, коснуться его, сказать что-то тёплое, но вместо этого услышала свой голос — чужой, незнакомый, вымораживающий:       — Это не я женилась быстрее на другой. Он обернулся. Если бы он ударил меня — было бы легче. Если бы закричал, замахнулся, разбил что-то — появилась бы причина уйти, причина ненавидеть, причина оправдать эту бойню. Но он просто смотрел. Глаза стали прозрачными, как вода в ледниковом озере. Пустыми.       — Это не я бросил тебя, — сказал он тихо. Голос сел совсем, стал хриплым, как после многодневного запоя. — Это ты ушла. Ты. Решила, что так будет лучше. Для нас. Для меня. Для себя. Ты ушла, а я остался один. В дерьме. В полном дерьме, Лия. И да — я женился. Потому что не мог быть один. Потому что не умею быть один. Потому что ты научила меня, что быть одному — это смерть, а потом взяла и ушла. Он шагнул ко мне. Ближе. Вплотную.       — Ты знаешь, что я чувствовал, когда узнал, что ты чуть не сдохла? Что ты перебрала таблеток? Что ты могла умереть, а я узнал об этом от Моники? Я молчала.       — Я хотел умереть, — сказал он просто. — Не фигурально. Реально. Я сидел в своей квартире с той женщиной, которую ненавидел, и думал: если с ней что-то случится, я прыгну с балкона. Потому что ты — это всё, что у меня было. Ты, которая ушла. Ты, которая решила, что знаешь лучше. Слёзы текли по моему лицу. Я даже не заметила, когда они начались. Просто вдруг стало мокро, и я поняла, что плачу — беззвучно, судорожно, всем телом.       — Мы оба сломаны, — сказала я. — И мы починили друг друга. А теперь не знаем, что делать с целыми. Он протянул руку. Провёл большим пальцем по щеке, стирая слёзы, размазывая их в мокрые дорожки. Я смотрела на него. На его глаза — серые, голубые, прозрачные, зеленые, черт его разберет, — теряющие цвет в сумерках. Я любила его. Бесконечно. Навсегда. До самого дна. Но больше не нуждалась в нём, чтобы дышать.       — Что нам делать? — спросила я.       — Не знаю, — ответил он. — Может, ничего. Может, просто быть. Пока не рассосётся.       — А если не рассосётся?       — Значит, рассосёмся мы. За окном выл ветер. Так же, как в тот первый ноябрь, когда мы стояли под козырьком бара, и снег падал между нами, и он говорил, что будет плохо. Он не врал тогда. Не врал и сейчас. Плохо было. Но это было наше плохо. Другое, не такое, как раньше. Раньше мы страдали друг без друга. Теперь — друг с другом. И это оказалось страшнее.                     Я писала ночами. Когда он уезжал в студию или засыпал, уткнувшись лицом в подушку, я садилась у окна, и впускала в себя ту, восемнадцатилетнюю, в зелёном платье, такую же зелёную, как шёлк на её плечах. Я вспоминала запах вишнёвки, кирпичную стену в коридоре «Kumpelnest 3000», его пальцы на моей талии, когда мы танцевали под музыку, которая ещё не стала нашей, но уже была. Я думала: какая красивая история. Какая правильная. Девушка ждала семь лет — и дождалась. Рок-звезда бросил пить, женился, стал идеальным мужем. Хэппи-энд, блять, который можно продать в любом книжном. Я крапала эти строки с уверенностью, от которой сейчас тошнит. Я думала, что захлопну книгу довольная, поставлю на полку, буду иногда проводить пальцами по корешку и улыбаться. Я думала, что это будет памятник нашей любви. Надгробие, на котором напишут: здесь лежит боль. но мы её пережили. Он застал меня однажды. Вошёл в комнату тихо — я не слышала, потому что была в две тысячи первом, — в баре, когда он впервые приехал ко мне сам, потому что я написала ему целое полотно, пьяная. Я подняла глаза — он стоял в дверях, оперевшись плечом о косяк, и смотрел на мои исписанные листы.       — Что пишешь? — спросил просто. Без подозрения, без ревности. Просто интерес. Я захлопнула тетрадь быстрее, чем успела подумать.       — Так, — сказала я. — Ничего. Заметки. Он посмотрел на мои руки, которые всё ещё сжимали тетрадь, как врага. Потом на мои глаза. И я увидела, как в его лице что-то щёлкнуло — та самая защита, которая опускалась, когда он чувствовал, что его не пускают.       — Ладно, — сказал он. И ушёл на кухню. Я сидела и слушала, как он наливает себе воды. Как зажигает сигарету у открытого окна. И думала: почему я не сказала? Почему не позвала его, не посадила рядом, не показала? Мы же теперь муж и жена. У нас не должно быть тайн. Но я хотела, чтобы он прочитал это, когда всё будет готово. Когда книга станет настоящей — с обложкой, с тиражом, с запахом типографской краски. Я хотела, чтобы он держал в руках что-то весомое, что-то, что докажет: наша история была. Что все эти годы — не сон, не галлюцинация девчонки, которая слишком долго ждала у телефона. Что мы реальные. Я хотела подарить ему нашу любовь в твёрдом переплёте. Но подарила только боль.              

***

                    Месяцы тянулись, как резина. Мы прожили их в ссорах — страшных, выматывающих, до дна. Мы выкрикивали друг другу всё, что копилось годами. Я — про ту женщину, на которой он женился. Он — про то, что я бросила его, когда он был в дерьме. Мы кидались словами, как камнями, и каждый камень оставлял синяк, который не проходил неделями. А потом, когда слова кончались, мы расходились по разным углам и молчали. И в этом молчании было больше правды, чем во всех наших криках. Я не помню, когда именно решила, что хочу уехать. Может, в тот вечер, когда он пришёл домой и не поцеловал меня в макушку — просто прошёл мимо, в душ, даже не взглянув. Может, ночью, когда мы лежали в одной постели, спинами друг к другу, и между нами было расстояние в три сантиметра, которое казалось пропастью. Я не помню момента. Я помню только, что однажды поняла: так дальше нельзя. Я соврала. Сказала, что хочу уехать в Берлин. Пожить в квартире Моники, которую она все еще держала. Продавать не хотела, сдавать отказывалась. Сказала, что мне нужно уединение, разобраться в себе. Поработать. Что в Хельсинки слишком тихо, слишком пусто, слишком… нас. Я ждала, что он обидится. Что скажет: «Не смей». Что устроит сцену, будет кричать, ревновать, умолять остаться. Я ждала чего угодно, только не того, что случилось. Он просто кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Если нужно — езжай. Ни взгляда. Ни вопроса. Ни «когда вернёшься?» Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не от боли — от облегчения. Господи, от облегчения. Он тоже хотел, чтобы я уехала. Он тоже не мог больше дышать этим воздухом, который мы оба отравляли. Я собрала вещи за два часа. Квартира Моники пахла нафталином и её духами, которые уже выветрились, но всё ещё держались в шторах. Я сидела на зелёном диване, смотрела на жёлтый холодильник и ждала. Чего? Не знаю. Звонка не было три дня. На четвёртый я позвонила сама. Ночь. Три часа. Берлин спал за окном, редкие трамваи гремели где-то вдалеке. Я набрала его номер и слушала гудки. Длинные. Тягучие. Один, второй, третий.       — Да. Голос сухой, без интонаций. Он не спрашивал, как я. Не говорил, что скучает. Просто — да. Словно знал наперёд, что я скажу. Словно ждал этого звонка все четыре дня. Я молчала. В трубке было слышно, как он закуривает. Щелчок зажигалки, вдох, выдох. Знакомый до боли звук.       — Лия, — сказал он. Устало. Очень устало. — Не молчи. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Как сказать эти слова человеку, которого ты ждала семь лет? Который был твоим кислородом, твоей вишнёвкой, твоей самой сладкой и самой горькой зависимостью? Из-за которого ты чуть не умерла? К которому была готова ехать по первому звонку — неважно куда, неважно зачем, неважно ценой чего? Как сказать: «Я больше не могу»?       — Ты знаешь, — выдохнула я. Тишина. Только его дыхание и моё — в унисон, как тогда, в том коридоре, когда мы целовались, и мир исчез.       — Знаю, — сказал он. И в этом «знаю» было всё. Все семь лет. Все ссоры. Все ночи, когда мы не спали. Все поцелуи, которые ничего не решали. Все обещания, которые мы не могли выполнить.       — И что теперь? — спросила я.       — Заберёшь вещи, уедешь. Делай что хочешь, Лия. Голос ровный. Безразличный. Чужой. Меня должно было размозжить этим безразличием. Я должна была закричать, зарыдать, бросить трубку, набрать снова, умолять его сказать что-то другое, тёплое, спасительное. Но вместо этого я почувствовала что-то странное. Облегчение. Господи, прости меня, — облегчение.       — Ты тоже этого хотел, — сказала я. Не вопрос. Факт.       — Да.       — Давно?       — Не знаю. — Пауза. Он затянулся, выдохнул. Я представила дым, тающий в ночном воздухе. — Наверное, с тех пор, как понял, что ты перестала быть моей зависимостью.       — Что?       — Когда ты нужна была мне как воздух, я знал, зачем просыпаюсь. А теперь ты просто… есть. И этого мало. Для нас обоих мало. Я смотрела в окно. Берлин. Тот же город, где всё началось.       — Ты не злишься? — спросила я.       — На что?       — На меня. Что я ушла. Снова. Что звоню посреди ночи. Что… всё.       — Лия. — Он вздохнул. — Я злился на тебя за то, что ты ушла тогда. Но больше — на себя за то, что отпустил. А теперь… теперь я отпускаю снова. Потому что по-другому никак.       — Мне жаль, — сказала я.       — Не надо.       — Правда. Мне жаль, что мы не смогли.       — А мне не жаль. — Голос его дрогнул — впервые за этот разговор. — Мне жаль было бы, если бы мы не попробовали. Если бы я не надел тот дурацкий костюм на свадьбу. Если бы ты не надела то платье. Если бы мы не попытались быть нормальными.       — Мы не умеем быть нормальными.       — Да. — Он усмехнулся. Коротко, без веселья. — Мы умеем только гореть. А нормальность тушит пожар. Я не заплакала. Не закричала. Просто сидела на зелёном диване, прижимая трубку к уху, и слушала его дыхание.       — Прощай, Лия из Портленда, — сказал он.       — Прощай, Вилле из Хельсинки. Короткие гудки.              

***

             Мы развелись. Очень быстро. Быстрее, чем длилась любая наша ссора. Быстрее, чем я привыкла ждать его звонков. Быстрее, чем он привык забывать, что я есть. Вот так. Наш брак, за которым я гналась семь лет, который выстрадала, выносила, вымолила у судьбы, — закончился через полгода. Или год? Я перестала считать. Время после свадьбы текло иначе — не линейно, а кругами, как вода в воронке перед тем, как уйти в сток. Мы существовали дольше то лето, когда я только переехала к нему. Лето две тысячи седьмого — с его белыми ночами, с его надеждой, с его «давай попробуем». Тогда мы ещё верили, что справимся. Тогда романтический флёр скрывал пустоту. Мы смеялись. Мы строили планы. Мы были почти счастливы. А брак… брак был просто браком. Бюрократией. Штампом. Глупостью, которую мы совершили, потому что семь лет ожидания требовали какого-то финала. Красивого. Правильного. Такого, как в книжках. В книжках после свадьбы наступает «и жили они долго и счастливо». У нас после свадьбы корни сплелись, но тянулись в разные стороны. Туда, где можно страдать друг по другу. Я подписала бумаги и вышла из здания суда. Он курил на крыльце, спиной ко мне. Смотрел куда-то вдаль. Я подошла. Встала рядом. Мы молчали.       — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я думал, будет больнее.       — Я тоже.       — А мне просто… пусто.       — Мне тоже. Он обернулся. Посмотрел на меня. Глаза его были прозрачными, как вода в ледниковом озере. И такими же холодными.       — Ты как? — спросил он.       — Нормально. А ты?       — Тоже. Вот и весь разговор. Семь лет боли, страсти, ожидания, отчаяния, надежды — и финальное «нормально». Словно мы обсуждали погоду. Я села в такси. Он остался стоять на крыльце. В зеркале заднего вида я видела его фигуру — чёрную, тонкую, такую знакомую — пока она не растворилась в весеннем воздухе. Я не плакала.