Hatred

      Тубалькайн стоял в тени деревьев, глядя на идиллическую деревню мутантов. В окнах горел уютный свет, слышался смех, пропитанный той невыносимой патокой «счастья», которая вызывала у него физическую тошноту. Его лицо, изуродованное не стерильным скальпелем в закрытых боксах, а самой жизнью, было открыто ночному воздуху. Каждая складка на его коже была картой его личного ада, который он принес с собой в этот сказочный мир. — Вы, наверное, думали, что моя предыстория началась иначе, — негромко произнёс он в пустоту, обращаясь к невидимому зрителю, чьё присутствие он ощущал кожей. — Из какого-то подземного бункера? Тёмного ритуала? Вам было бы проще верить, что простой человек — ваш сосед, муж, отец — никогда не смог бы совершить ничего подобного. Вам жизненно необходимо верить в монстров из пробирок, потому что тогда вы — не при чём.       Он сухо усмехнулся, медленно, с наслаждением проверяя остроту ножа о подушечку большого пальца. Выступила капля густой, темной крови. — Нет. Моя история такова, какой я её сказал. Вы просто хотите снять с себя ответственность. Ответственность за то, что сделали со мной своим равнодушием. Вы ищете в моём прошлом «злых гениев», чтобы не признавать: я — это вы, лишенные иллюзий и получившие силу ответить. Моя ненависть не от химикатов. Химия — это просто топливо. А огонь разожгли вы своей бессердечностью.       Он сплюнул в траву, и в его взгляде промелькнуло бесконечное презрение к институтам власти старого мира. — Вы думаете, я — проект «Суперсолдат»? Оставьте эти сказки для дешевых комиксов. Моё состояние — это не триумф высокой науки, а случайный результат обычного, примитивного военного цинизма. Никаких тайных комплексов под землёй. Просто дешевые полевые испытания на парнях, чьи жизни в штабах котировались ниже, чем стоимость сраного патрона. Сыворотка ненависти была просто побочным продуктом вашего безразличия. Система штамповала живое оружие, и ей было абсолютно плевать на последствия для чьей-то там «психики». Мы были для них не героями, а датчиками на полигоне. Измерительными приборами боли. Он сделал паузу, и его голос стал еще холоднее, приобретая металлический лязг. — Но есть нюанс. Тысячи таких же, как я, глотали эту дрянь. Тысячи терпели унижения, чистили сапоги офицерам и подыхали в канавах, оставаясь послушными терпилами до самого конца. Овцы, не способные даже на внятный предсмертный хрип. Я видел их — сломленных, пустых, принимающих свою участь как должное, надеющихся на «справедливость» в конце пути. Я — исключение. Если годами относиться к мыслящему существу как к куску мяса, оно обязан начать огрызаться, но на это способны единицы. Остальные — лишь биомасса, удобрение для истории. Я же стал тем самым куском мяса, который вырвал глотку мяснику и забрал его нож. И всё же я лучше вас, паразитов, знаю, что такое бессилие. Он перевел дыхание, и его лицо исказила гримаса абсолютного, вымороженного презрения. — Я не выбирал, где мне родиться. И я не выбирал правила этой скотобойни. Я тратил годы, сжигал свои нервы, чтобы получить эти обоссанные бумажки — дипломы, справки, кредитные рейтинги — только ради того, чтобы в итоге отдать всё и набить карманы таким, как Самюэль Гольдберг. Я помню его лощеную улыбку. Улыбку существа, абсолютно уверенного в своей богоизбранности. Банкир, офицер, чиновник — они все на одно лицо. Лицо системы, которая жрёт тебя и требует, чтобы ты благодарил за возможность быть съеденным. И всё же он был прав. — Я верил, что если буду достаточно эффективным, если стану лучшим инструментом в их арсенале, то заслужу право на… что? На их прощение? На каплю милосердия от того небесного кукловода, который за всем этим наблюдает? «Хорошие» люди, его «любимчики», получали всё, просто за факт своего существования, а меня оставили подыхать в канаве, вывернутым наизнанку их сыворотками и их безразличием. — Вы верите в «справедливое возмездие», потому что это ваш единственный способ не сойти с ума. Вам нужно верить, что если маньяк поймает пулю, а тиран — петлю, то порядок восстановлен. Какая жалкая, рабская арифметика. Настоящее бессилие это не та слабость, когда ты не можешь поднять руку для удара. И это не тот страх, что заставляет скулить под сапогом. Настоящее бессилие — это когда ты стоишь над трупом того, кто разрушил твою жизнь, и понимаешь: ничего не изменилось. Чаши весов даже не качнулись. Ты вырвал один сорняк, а за твоей спиной расцветает целое поле ядовитого безразличия. Зло — это не поступок, но само состояние этой системы — инерция, с которой его мир перемалывает нелюбимых отроков в фарш просто потому, что так проще вращать свои адские шестерёнки. Как можно отомстить системе? Как можно наказать океан за то, что он тебя топит? Убить каплю? Это и есть бессилие — осознавать, что сколько бы глоток ты ни вскрыл, ты никогда не доберешься до ядра. Ты всегда будешь сражаться с тенями.       Тубалькайн сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев.        — Именно поэтому я выбрал АЭС.              Он снова сплюнул. — Вы думаете, я ненавижу людей просто потому, что вы гнилые? Нет. Я ненавижу вас потому, что среди вас есть — Его любимчики. Его драгоценные дети, которым Он прощает любую мерзость, любое лицемерие и любую слабость. А меня? Меня этот небесный петушок просто вышвырнул и оставил умирать. Он превратил мою жизнь в непрерывную пытку, чтобы на моём фоне ваши жалкие судьбы казались вам благословением. И за это я возненавидел Его. Раз я не мог добраться до шеи Творца, я решил резать глотки Его любимым детям.       Тубалькайн слизал собственную кровь с лезвия ножа. — Вы называете это грехом, а я называю это разоблачением. Если ваш Творец так любит свои создания, если они — его венец, то почему он позволяет мне делать с ними это? Почему он молчит, когда я вскрываю их, как консервные банки? Ответ прост, и он вам не понравится: либо его нет, либо он — худший из нас. Тот, кто создал систему, где выживание одного требует агонии другого, заслуживает того, чтобы его любимые игрушки были возвращены ему в виде кровавого лома. Истинная немощь это не коляска, а осознание того, что зло, причиненное тебе, не имеет конкретного лица. Оно размазано по миллиардам обывателей, по структуре самих физических законов этого проклятого мира. Ты можешь свернуть шею школьному обидчику, можешь выпустить кишки продажному копу, но это лишь попытка вычерпать океан чайной ложкой. Сколько бы глоток я ни вскрыл, чаша весов даже не дрогнет. Мой личный ад останется моим, а мир продолжит вращаться, делая вид, что всё идет по плану. Зло не должно оставаться безнаказанным. Но если наказать каждого виновного физически невозможно — значит, нужно для каждого устроить собственный Страшный Суд.       Его голос упал до зловещего, вибрирующего шепота. — Но в этом-то и кроется самая издевательская шутка мироздания. Я взорвал АЭС. Я превратил один из величайших городов Земли, миллионы этих «любимчиков», в радиоактивный пепел и тени на бетоне. Я думал, что вырвал сердце у этого мира. Но когда дым рассеялся… я осознал свою ошибку. Человечество — это раковая опухоль. Даже уничтожив Нью-Йорк, я не остановил механизм. Даже если бы я вскрыл ядерные арсеналы NORAD и сжег континенты — остались бы выжившие. Тараканы в бункерах. Элита в криокапсулах. Математика была против меня. У меня никогда не нашлось бы инструментов, чтобы вырезать этот мир до последнего вздоха, как бы я ни старался. Мое идеальное уравнение мести оказалось физически нерешаемым.       Он сделал долгую паузу, и его глаза, лишённые веков, блеснули холодным аналитическим блеском. — И всё же… если бы у меня это получилось? Если бы огонь был достаточно яростным, чтобы выжечь даже память о вас? Если бы я стал последним живым существом на остывающем камне, летящем сквозь пустоту? Я верил, что это будет финал. Мой триумф. Моя окончательная победа над тем, кто вас создал. Он горько, почти беззвучно рассмеялся, глядя на уютные огоньки в окнах деревни мутантов. — Но посмотрите на меня: я здесь. В другом мире, в другой сказке, окружённый той же самой патокой. Мой великий финал оказался всего лишь антрактом. Я сжёг миллионы, я превратил города в пепел, но даже это не принесло мне покоя. Оказалось, что у этой мерзкой пьесы бесконечное количество сцен. — Тубалькайн с яростью вонзил нож в землю. — Творец — или как вы там называете этого Небесного Садиста — просто перевернул страницу. Когда я нажал на кнопку на АЭС, я думал, что наконец-то дотянулся до Его яиц, оставив царапину на его любимой игрушке. Но Он просто достал из коробки новую. Ещё более нелепую, ещё более фальшивую. С этими мутантами, их «уютным» бытом и их жалкой верой в безопасность.       С щеки Тубалькайна скатилась слеза. — Я не хотел просто убить людей; я хотел уничтожить концепцию их «безопасного мира». Я хотел показать им, что их «свет», их «уют» и их «будущее» зависят от одной хрупкой оболочки, которую я — ничтожество, измерительный прибор боли — могу проломить одним движением. И всё же я — всегда кричал в пустоту. Осознание собственной ничтожности перед лицом мироздания — есть та самая высшая форма слабости.       Тубалькайн туже затянул ремешки своего бронежилета. — Теперь, я — Тубалькайн — тот кто превзошёл первого убийцу среди людей. Кузнец, который понял, что сталь нужна не для плуга, а для того, чтобы резать пуповину, связывающую раба с хозяином. Если мир — это ложь, то единственная правда — это боль, которую я причиняю. Если Он решил превратить вечность в конвейер по производству мишеней для моего ножа — что ж, я принимаю вызов. Это единственный честный диалог с Создателем. И пока я жив, пока сила ещё дёргает за трясущиеся мышцы — я буду бить его детей, чтобы он наконец посмотрел мне в глаза, чтобы сгореть без остатка и чтобы он почувствовал хотя бы тень того бессилия, которое он вшил в мой генетический код.       Тубалькайн двинулся вперёд. — А вы — его поделки — ищете во мне смысл, ищете «сломанную психику», чтобы успокоить себя — мол, «он просто болен». Нет. Я — самый здоровый из вас. Я просто перестал играть в вашу игру и начал свою. И если мой путь ведет в никуда, если я лишь «удобрение для истории» — что ж, если у меня хватит на это сил, тогда я стану самым едким удобрением, которое когда-либо разъедало почву этой вселенной. И сейчас, глядя на этот ваш «сказочный мир», я вижу лишь новую возможность доказать свою правоту. Вы думали, что здесь вас ждёт счастье? Что здесь правила другие? Нет. Правила всегда одни. Тот у кого в руках нож диктует условия тому кто его лишён.       Кем бы ни был Тубалькайн, но уж точно не лицемером. Чтобы убивать, ему не нужно было оправдание в виде «высшего блага». Солдаты, которых он разрывал в Нью-Йорке, шли умирать за идеи о чести, долге или деньгах — они верили в ложь. Для него же жизнь не имела смысла без процесса разрушения. Свою первую расправу он совершил ещё в школе: четырнадцатилетний мальчик, которого все считали тихим, просто свернул шею бульдогу обидчика с первой парты. Тогда в его мировоззрении, разделявшем мир на героев и злодеев, не было места подлому убийству, и он рассматривал его лишь как проявление высшей справедливости. Теперь же он перерос то время. Вспомнив тот случай, он задумался над тем, как странно было то, что сила словно испарялась всякий раз, когда требовалась не для атаки, но для защиты, как денежная купюра из магазина приколов, имеющая ценность только при обмене на леденцы.       Никогда ему не удавалось уйти от обидчиков целым, но всегда удавалось совершить свою месть. Его стратегический ум, способный просчитывать падение зданий до сантиметра, чтобы заслониться от ударной волны «томагавка», не помог ему построить даже хижину, но он идеально подходил для того, чтобы превратить тот мир в руины. Казалось, что все его выдающиеся качества были арендованы кем-то для каких-то очень узких задач. Что ж, если это было действительно так, то он не мог сделать плохо единственное, что у него получалось.       Однако теперь он вышел к тварям. Сам. Давая шанс уйти потому, что они не были людьми. По крайней мере теми, кто оставил его гнить и умирать. В представлениях Тубалькайна это было самым большим из допущений, которое обращало в прах все те уроки, которым старательно учила его жизнь. Может быть, их разум достаточно сильно отличается от людского, чтобы они могли пережить с ним встречу?       Огонь, рождённый в горлышке бутылки, жадно лизнул сухое дерево и соломенную кровлю хижины. Через мгновение пламя уже ползло вверх, вырываясь из окна с густым, чёрным дымом. Идиллия была порвана, как гнилая ткань. Вместо музыки и смеха воздух наполнился треском огня и первыми пронзительными визгами. — Съебали отсюда, — бросил Тубалькайн, выходя на свет к собравшимся мутантам. На мгновение в воздухе повисла тишина, и все взгляды устремились к Тубалькайну, опустившему руку на рукоять армейского ножа. Он ожидал ответа, который стал бы пальцем на спусковом крючке его гнева: — Это ты сделал?.. — нарушила тишину та самая дородная самка с огромной, словно коровье вымя, грудью соски, которой, словно, в дешёвом порно вставали из-под тонкой ткани, а затем указала на горящий дом. — Да. И сделаю это с вами всеми, если вы не унесёте отсюда свои жопы в течение… Тринадцать секунд. После этого здесь… — Я староста этой деревни, и мне неважно, если этот дом сгорит… — произнесла тёлка. — Верно! Ведь ты построишь для нас ещё один, когда станешь моим мужем, фу-фу… — произнесла молодая голубоглазая «корова» за исключением более мелкой груди один повторяющая внешность своей старшей версии, когда сзади на Тубалькайна обрушился здоровенный ствол дерева.       Однако прежде чем своеобразная дубина успела опуститься ему на голову — Тубалькайн в одно мгновение развернулся и, переломив дерево толщиной в предплечье локтем, контратаковал ногой с разворота в прыжке. Этот удар он отрабатывал не одну тысячу раз — движение, которое мастера из различных школ боевых искусств сочли бы непригодным для уличного боя. Неудивительно, что они могли подумать так, ведь удар предназначался не для драки в жабьем бою двуногих кусков мяса, а для бойни, являющей жертвоприношение в оскорбление Господа. То был удар мясника, обращающего своё тело в снаряд. Это был нечеловечески сильный удар, оборвавший не одну сотню судеб. Удар, которым он ещё будучи Неважно проламывал железобетонные ограждения и отправлял дюжину переломанных тел в полёт через окно. Шейные позвонки полуголой девчонки прорезали плоть. Если бы Тубалькайн взял чуть выше, то удар ноги рассёк бы воздух. Странно, но, несмотря на свои размеры, эта девчушка смогла пережить его атаку — пускай и лишь какое-то время. Спустя мгновение бронированный сапог обрушился на рогатую голову твари. Перед тем как она превратилась в фарш — Тубалькайн заметил вытянутые уши, как у рождественских эльфов. — Всегда ненавидел Рождество… — усмехнулся Тубалькайн.       Кровавые ошмётки разлетелись по траве, как конфетти на празднике, который никто не заказывал. Если бы в воздухе висел запах рождественских пряников, то теперь на его место пришёл аромат смерти — густой, липкий, как патока на дне банки. Деревенские мутанты — эти помеси скота и сказок — застыли в шоке. Их глаза, большие и невинные, как у кукол в витрине, расширились от ужаса. Все они выглядели как поразительно красивые человеческие девушки, чья привлекательность лишь подчеркивалась экзотическими звериными чертами. В старом мире, когда толпа гражданских сталкивалась с вооруженным насилием, они инстинктивно искали укрытие. Эти же просто ждали, замерев в оцепенении. Никакой оценки угрозы. Староста, та дородная женщина-корова, открыла рот, но из него вырвался только хрип — смесь мычания и всхлипа.       Тубалькайн не стал терять времени. Он мог бы назвать себя волком, охотящимся на стадо овец, но это было бы слишком неблагородным сравнением. Волк убивает, чтобы выжить. Он же был мясником, пришедшим на скотный двор, чтобы провести санитарную зачистку. И скот этот был до тошноты назойлив, но абсолютно беспомощен. Регулярная армия, какими бы трусами ни были её командиры, умела держать периметр и подавлять огнем. У этих тварей не имелось живых щитов, что слышали про слово «строй».       Шок на их лицах — этих миловидных, безупречно красивых, рогатых и мягких масках «невинности» — длился недолго, ровно столько, чтобы Тубалькайн влетел в их ряды, как ураган в стадо. Нож в одной руке сверкал, как вестник смерти, а пистолет в другой — не для стрельбы, а как импровизированный кастет, тяжёлый и безжалостный, чтобы дробить кости и рвать плоть. Он прорубался сквозь них, как сквозь густой лес из меха и наивности. Ирония жгла в груди: какими бы привлекательными женщинами они ни казались обычным людям, для него эти твари становились просто мясом под лезвием. «Неважно, кто вы, — бормотал он про себя, — вы все — просто очередное мясо, чья гниющая плоть накормит червей».       Вот девчонка, чьи безупречные черты лица и густая пушистая шерсть напоминали об овце. Её рога закручивались изящной спиралью, а глаза — огромные, влажные, полные фальшивой женской нежности — теперь расширились от первобытного ужаса. Она попыталась отскочить, рванув назад, но нож Тубалькайна вспорол её живот одним выверенным движением. Брюшина разошлась с мокрым звуком, вываливая наружу петли кишок — скользкие, парящие в холодном воздухе, как внутренности вскрытого на морозе двигателя. Белоснежная шерсть мгновенно пропиталась багровым, становясь тяжелой, липкой и бесполезной. Она споткнулась о собственные потроха, запутавшись в них, как шавка в поводке, и по инерции налетела на заточенный кол изгороди.       В Нью-Йорке Тубалькайн прорывался сквозь сектора, превращенные в зоны математического геноцида. Там земля была засеяна кассетными минами M74, чьи датчики цели реагировали не только на нажим, но и на изменение магнитного поля или вибрацию почвы. Стоило человеку оказаться в радиусе поражения, как электронный мозг мины давал команду на подрыв, превращая всё живое в решето из вольфрамовых осколков. Там он преодолевал спирали Бруно — многослойные заслоны из колючей проволоки, по которым был пропущен ток высокого напряжения. Он помнил запах жареного мяса «счастливчиков», запутавшихся в этих кольцах: электрическая дуга превращала их в обугленные мумии за секунды, пока проволока впивалась в кости. Тубалькайн обходил этот ад, используя тактику «живого моста» — он обрушивал многотонные рекламные щиты на проволоку или заваливал спирали горами трупов в армейском кевларе, чтобы создать изоляционный слой. Он шел по телам, пока под подошвами плавилась ткань и лопались черепа, превращая высокотехнологичную ловушку в обычную дорогу из гнили.       А эта рогатая биомасса с ангельским личиком убила себя об обычную палку, стоило лишь немного нарушить её вестибулярный аппарат. Заточенную человеком, который еще недавно был неважен в этой сказке, но теперь стал точкой невозврата. — Усни навечно, — усмехнулся Тубалькайн. — В моем мире даже проволока была умнее тебя.       Существо с розовыми волосами и хвостом, украшенное маленькими рожками, занесло руку для удара справа. Её лицо было воплощением эстетического совершенства, а кожа — гладким шелком с соблазнительным блеском, способным парализовать волю любого мужчины инстинктивным призывом к похоти. Она ринулась на него с визгом, и её ладонь вспыхнула колдовским пламенем — жалкой искрой, имитирующей силу.       Тубалькайн встретил этот выпад с холодным, горьким безразличием. Он помнил, как эксперты по баллистике в аналитических центрах DARPA и целые штабные институты бились в истерике, пытаясь разработать тактику его «сдерживания». Они не были глупцами, но они были недостаточно дальновидны. Они пытались завалить его математикой: высчитывали плотность заградительного огня, настраивали автоматические турели рассчитывающие упреждение на основе тысяч симуляций на его тепловой след и заливали сектора микроволновым излучением, которое должно было превращать кровь в кипяток. Они создавали алгоритмы, чтобы поймать того, кто уже давно не считал себя живым. Но всё их «высокотехнологичное превосходство» разбивалось об одну простую истину: Тубалькайн не просто двигался быстрее, он ненавидел глубже. Там, где автоматика ждала логического маневра, он шел напролом сквозь облака фосфора, выжигающие легкие, просто потому что его гнев был горячее любого армейского напалма. Эта девичья магия на его фоне была не более чем вспышкой дешевой зажигалки на ветру.       Прежде чем она успела завершить замах, её зеленые глаза встретились с бездонным провалом его взгляда. Сыворотка в венах Тубалькайна, та самая «ошибка» военных лаборантов, натянула его мышцы, как армированные тросы. Он не «ловил» её руку, он просто пресёк её существование в своём пространстве, мертвой хваткой вцепившись в рожки. Под его пальцами кость хрустнула с сухим, окончательным звуком — так ломается сухой лед под тяжелым ботинком. С сокрушительной, лишенной всяких сомнений инерцией маньяка, он впечатал её идеальное лицо в оконную раму горящей хижины. Стекло взорвалось мириадами бритв, кромсая безупречную кожу, а обугленное дерево с жадностью впилось в плоть. Она захлебнулась собственной кровью, а Тубалькайн уже отпустил её, не чувствуя ни жалости, ни торжества — только холодную необходимость продолжать зачистку.       Девка, напоминающая кролика — существо с длинными ушами, что трепетали от страха. Её мех был мягким, белым с розовыми пятнами. Она была быстрой — прыгучей, как пружина, — и попыталась уйти в скачок, но Тубалькайн был быстрее: нож вонзился в спину, рассекая позвоночник выше поясницы с точностью опытного хирурга. Хруст позвонков эхом отозвался в дыму, ноги её обмякли, парализованные, и она рухнула, пытаясь отползти на руках — когти скребли землю, уши прижались, хвостик-помпон задёргался в агонии. «Упрыгай теперь, — прошипел он, добивая ударом рукояти пистолета в висок. — Надо было лучше прыгать, ведь ты не оставишь потомства, кролик».       Дым клубился всё гуще, как саван над могилой. Тубалькайн выдернул нож из спины твари, лезвие вышло с чавканьем, и он повернулся ровно вовремя, чтобы встретить рептилоидную гадину. Мутант с чешуёй, что покрывала тело зелёными пластинами. Её хвост — мускулистый — хлестнул по воздуху. Она шипела, рот, полный острых зубов, распахнулся, а руки занесли меч над головой.       Что ж, следовало признать, что она довольно быстра. Не как боец спецназа посвятивший жизнь суровым тренировкам в пассивном экзоскелете, но всё же достаточно, чтобы представлять какую-то угрозу — её хвост хлестнул по тому месту где мгновение назад были ноги Тубалькайна в попытке сбить. Она действовала на инстинктах — предсказуемых, как падение камня. Он встретил удар её меча ножом — лезвие звякнуло о причудливый металл. Пистолет врезался в её плечо, пластины чешуи треснули с хрустом, как панцирь жука под каблуком. Кость внутри смялась, как мокрый картон. Она зарычала — низко, булькающе, кровь потекла по чешуе, окрашивая зелень в чёрный в свете пламени, — и отшатнулась, но не сдалась, когти длинные, чёрные, острые как бритвы на второй руке рванули к его горлу.       Тубалькайн уклонился, чувствуя запах мускуса — притягательный, как яд, — но его разум был холоден. «Красавица, с такой шкурой могла бы торговать в борделе, но придётся лежать в земле.». Кулак врезался в челюсть — зубы сломались, кровь брызнула алым фонтаном. Она отшатнулась, хрипя, хвост хлестнул по ногам — шипы чиркнули по ботинку, но он уже был в прыжке: локоть в висок, хруст черепа. Тело осело в грязь. «Неважно, сколько чешуи, сука. Ты — ползучая падаль».       Дочь старосты, та рогатая корова, ринулась на него с ревом. Голубые глаза полнились слезами ярости. Её шерсть топорщилась, рога изогнуты серпами. Она была прекрасна в своей мощи, как богиня урожая, но для него — просто ещё одна свинья в загоне. Тубалькайн шагнул в сторону, схватил за рога — крепкие, как стальные поручни в метро, — и рванул вверх, перекидывая её через себя. Тело перевернулось в воздухе, она взвыла от ужаса. Он упёр сапог в её зад — подошва вдавилась в плоть с треском, мышцы лопнули — и потянул за рога на излом. Шея хрустнула с мокрым чавканьем, туловище почти оторвалось от головы. Кровь хлестнула фонтаном. Голова в его руках уставилась пустыми голубыми глазами на горящий дом. — Фу-фу? — передразнил он, швыряя голову в огонь. — Вот тебе муж. И новый дом.       Тубалькайн не слышал криков. Все его чувства были переключены в режим абсолютной НЕНАВИСТИ. Твари осознали: сопротивление — самоубийство. Но они ринулись обратно к хижинам, чтобы спасать своих «мужей». Мужья — настоящие, живые люди. Здоровые, мускулистые, способные держать оружие, но слишком трусливые для этого. Это ударило Тубалькайна сильнее любого удара. Люди. Важные для этих чудовищ. Это было оскорблением всей его жизни. Люди, которых он считал отбросами, здесь были центром мира.       Всё внутри него взорвалось чёрной, вязкой ненавистью. Один из мужей — высокий, широкоплечий, с лицом, которое в его старом мире могло бы быть на плакате «идеальный солдат» — выскочил из горящей хижины, держа в руках детёныша-монстра. Он крикнул что-то, голос сильный, уверенный, и бросился к своей «жене» — рогатой твари, что уже падала на колени, кровь текла из разорванного живота. Он не был хилым. Он был человеком в самом лучшем смысле этого слова. В идеальной физической форме. И именно поэтому Тубалькайн пошёл прямо на него. Мужик увидел его. Увидел нож, увидел глаза, в которых не было ничего человеческого. Он поставил детёныша на ноги позади себя и шагнул вперёд, кулаки сжаты, готов драться до конца. За свою «семью». За монстра. За тварь. Он рванулся вперёд — быстрый, точный, профессиональный удар, отточенный, наверное, годами тренировок. Кулак прошёл в сантиметре от лица Тубалькайна. Тот даже не моргнул. — Ты… считаешь, что это удар? — тихо, почти ласково спросил он, глядя на сжатый кулак мужчины. — Вот настоящий удар, — добавил он.        И ударил. Не ножом. Он просто вложил в движение всё, что накопилось внутри: всю ненависть к людям, всю ярость к миру, который посмел сделать их важными, всю боль, которую он проглотил и перековал в оружие. Рука вошла в грудь мужчины точно в центр, как молот в наковальню. Грудная клетка вмялась внутрь с таким звуком, будто одновременно сломали десяток досок. Рёбра хрустнули, позвоночник выгнулся назад, шея неестественно вытянулась. А потом голова просто… оторвалась. Не от удара. От инерции. От того, что тело не успело за тем, что вложил в него Тубалькайн. Голова мужчины — красивая, сильная, с короткой стрижкой и глазами, полными решимости, — оторвалась от шеи с мокрым треском, как яблоко от ветки. Она пролетела метров тридцать, кувыркаясь в воздухе, оставляя за собой кровавый шлейф, и исчезла в лесу за деревней, с глухим стуком ударившись о ствол сосны где-то в тени леса. Тубалькайн отряхнул руку от обломков костей из разбитой грудной клетки. Он, даже не посмотрел вниз, когда тело маленькой овцы хрустнуло под его ботинком. — Твой папа вёл себя сегодня неважно, — произнёс он, раздавливая ботинком череп маленькой «овцы».       Он выпрямился, и его взгляд скользнул по застывшим в ужасе рогатым тварям явно относящимся к тому же виду, что и розоволосая. Эти твари могли бы соблазнить и одолеть почти любого другого мужчину в одиночку. Для него они были просто тараканами с избытком эстрогена.       Когда одна из них, издав гортанный рык, метнулась к нему, выпуская когти, Тубалькайн даже не изменил позы. Для разума, привыкшего вычислять траектории гиперзвуковых ракет, её атака была лишена всякой интриги — он видел каждый вектор её движения с отчетливостью стоп-кадра, задолго до того, как она сама осознала свой прыжок. Он просто выставил ладонь, ловя её лицо в полете. Пальцы сомкнулись на челюсти, и прежде чем суккуб успела осознать свою ничтожность, он вдавил её голову в ближайший дверной косяк. Череп лопнул, как перезрелый арбуз. Вторую он раздавил резким ударом ноги, наступив на грудную клетку в тот момент, когда та споткнулась. Причина её падения была до смешного примитивна — тоннельное зрение. В момент стресса разум этой твари сузил реальность до одной единственной точки — до фигуры Тубалькайна. Из-за адреналина она видела только его нож, игнорируя неровность мостовой и обломок телеги под собственными ногами. — Типичная домохозяйка, — прошипел он, глядя, как рёбра под его ногой пробивают лёгкие и сердце, превращая «соблазнительную» плоть в бесформенный мешок с костями.       Для него это было признаком высшей степени обывательского ничтожества. Тоннельный эффект — это удел тех, кто привык к безопасности, кто верит, что мир вращается вокруг их крошечного конфликта. Обыватель, столкнувшись с опасностью, замирает или несется вперед, ослепленный собственным страхом, теряя периферию, теряя контекст, теряя шансы на выживание. Это зрение жертвы, которая настолько заворожена хищником, что сама прокладывает себе дорогу в могилу.       Тубалькайн же был лишен этого дефекта. Там, где у обычного человека зрение схлопывалось в узкую трубу, его восприятие, наоборот, взрывалось панорамным охватом. Он никогда не смотрел на врага — он смотрел на сцену. Пока его сознание фиксировало микродвижение пальца противника на спусковом крючке, периферия уже считывала наклон соседнего здания, скорость ветра и тень снайпера в окне третьего этажа. Его разум не сужал тоннель — он поглощал пространство целиком, превращая хаос боя в упорядоченную баллистическую таблицу. — Мусор, — выдохнул он, переступая через дергающиеся конечности.       Земля содрогнулась. Из центральной площади, разламывая уютные мощеные дорожки, поднялась каменная громада — монументальная защитница деревни, слепленная из грубо отесанных валунов скреплённых пульсирующей магической глиной вокруг монументальной женской фигуры напоминающей ожившую античную статую. Её кулак размером с пивной бочонок обрушился туда, где мгновение назад стоял Тубалькайн.       Он не отступил. Он стоял в паре метров, глядя на это нагромождение минералов, и в его памяти всплыл эпизод из спального района близ Нью-Йорка. Армированная стена полицейского участка в округе Нассау. Спецбетон с керамическим наполнителем, рассчитанный на прямое попадание из гранатомёта. За стеной, в камере временного содержания, дрожал на нарах заключённый. Обычный мусор, который забыли эвакуировать. Не полицейский, не солдат — просто ещё одно ничтожество, чья жизнь не стоила и ломаного цента.       Тубалькайн не нуждался в проходе. Он мог обойти здание. Но он хотел, чтобы этот червь видел. Видел, как рушится его последняя надежда. Как бетон крошится под ногами того, кого весь город не мог остановить. Он бил в ту стену пять минут, слыша за спиной гудение полицейских вертолётов. Он не ушёл. Он пробил дыру, перешагнул через груду обломков, стряхивая с пальто бетонную крошку, и вошёл внутрь.       Заключённый прижался к противоположной стене. Лицо у него было разбито — оба глаза заплыли, под ними расплылись лиловые мешки гематом; губа рассечена, из уголка рта на подбородок засохла борозда крови. На щеках и скулах — рваные ссадины, оставленные железными прутьями решётки, сквозь которую он пытался протиснуться, панически скрёбся, раздирая кожу в мясо. Вены на худой шее вздулись, как черви, под кожей перекатывался желвак панического глотания. В камере воняло мочой — он уже намочил штаны, ещё до того, как послышался первый удар.       Заключённый смотрел на Тубалькайна единственным приоткрытым глазом, и в этом глазу было всё: первобытный ужас, мольба, немое «почему». Его рот открывался и закрывался, как у вынутой на берег рыбы, но он не мог выдавить ни звука — горло перехватил спазм.       Тубалькайн пересёк камеру в три шага. Не торопясь. Сапоги хрустели по бетонной крошке, рассыпанной по полу. Заключённый попытался сползти в угол, сжаться в комок, закрыться руками, но стена не пускала. Пальцы его тряслись, ногти обломаны до крови — всё те же прутья.       Тубалькайн молча протянул руку. Не замахнулся — просто взял. Пальцы сомкнулись на кадыке. Он чувствовал под подушечками хрящ, пульсирующую сонную артерию, липкую испарину на дряблой коже. Заключённый захрипел, дёрнулся, заколотил слабыми кулаками по его предплечью — бессмысленно, как младенец.       Тубалькайн сжал. Раздался влажный, тошнотворный хруст — негромкий, но отчётливый в тишине камеры. Хрящ кадыка провалился внутрь, трахея сплющилась. Заключённый захлебнулся собственным хрипом, тело выгнулось дугой, ноги в оранжевых штанах забились по полу, скребя подошвами кроссовок. Изо рта вывалился окровавленный язык.       Тубалькайн держал его ещё несколько секунд, глядя, как жизнь уходит. Как последние конвульсии сотрясают обмякающее тело. Как глаза мутнеют и закатываются, оставляя одни белки. Он разжал пальцы. Тело сползло по стене, оставляя за собой тёмный, мокрый след — на стене, где секунду назад был затылок, расплылось бурое пятно.       Теперь та же самая нога, что проломила взрывостойкую бетонную стену на пути в камеру встретилась с коленным суставом каменной твари. Удар. Глухой, влажный треск — не камень, а скрепляющая его сила дала трещину. Второй удар — в основание торса. Магическая конструкция содрогнулась, по телу громады пошли разломы. — Ты даже не бетон, — прошипел он, вкладывая в третий удар всю инерцию своего презрения. — Ты — глина. Глина, которую лепили дети.       Громада рассыпалась. Неведомая сила, державшая камни вместе, не выдержала. Тубалькайн прошёл сквозь облако пыли, даже не сбив дыхание. Он вспомнил того заключённого. Тот хотя бы заставил его попотеть. Эта же игрушка сломалась с третьего удара.       Из домов начали выползать змеехвостые девы. Их длинные, мускулистые хвосты извивались перед его ногами. Основные жительницы этой «идиллии» — красивые, грациозные, с чешуёй, переливающейся в свете пожаров. Их лица были безупречны, а гибкие тела — грациозны.       Одна из них попыталась обвить его кольцами, надеясь раздавить человеческие кости — тот же приём, которым уличные банды в Бронксе пытались завалить его толпой. Тубалькайн не стал уворачиваться. Он перехватил её хвост у самого туловища, прямо у того места, где нежная человеческая кожа переходила в грубую чешую, словно, приглашая на вальс и рванул на себя, погружая пальцы в живую, влажную плоть, чтобы затем прорвать ткани и ухватить твёрдые, но гибкие кости. Позвонки хрустнули, как сухие ветки. Она закричала — высоко, а затем притихла, когда вырвал из неё кусок позвоночника вместе с лобковой костью.       Следующая бросилась сзади, открыв рот в беззвучном крике. Он даже не обернулся — просто сделал шаг в сторону и полоснул ножом поперёк горла. Кровь хлынула тугой струёй, заливая его плащ. Он шагнул вперёд, оставляя её корчиться в луже собственной крови. Третью он поймал за челюсть и затылок, совершил резкое, мощное движение в разные стороны — и влажный хруст позвонков возвестил о том, что ещё одна тварь перестала быть проблемой.       Он наплевал на всякую тактику работая, как конвейер. Грубая физика человека, который ломал шеи бойцам SWAT в экзоскелетах. А эти? Видимо решили, что змеиный хвост даёт им какое-то преимущество, кроме длины тела.       В небе послышался резкий клекот. С ближайших скал, заслоняя луну, сорвалась стая крылатых дев во главе с их предводительницей. Около сотни тел с птичьими лапами, женскими лицами и расправленными крыльями пикировали вниз, сжимая в лапах связки стрел. В их мире, видимо, это был какой-то аналог десанта или ковровой бомбардировки.       Тубалькайн поднял взгляд. В Нью-Йорке по нему работали ударные вертолёты «Апач» с тепловизорами и ракетами «Хеллфайр». За каждым его движением следили спутники группировок «топаз» и «яогань». А здесь вместо бомб — стрелы, а вместо самолётов — куры с сиськами. Крылышки Буффало.       Во главе стаи, чуть выше остальных, на фоне дымного неба парила их повелительница. Она была как минимум вдвое крупнее своих сородичей, и в каждом её движении читалась та природная, не требующая доказательств царственность, какой обладают лишь хищники, никогда не знавшие угрозы сверху. На её голове вместо короны сиял венец из длинных, переливающихся радугой перьев; такие же перья, собранные в подобие мантии, ниспадали с плеч, прикрывая крылья в сложенном состоянии. Лицо — точеное, с высокими скулами и надменным, чуть прищуренным взглядом янтарных глаз — казалось отлитым из слоновой кости. Её тело облачено было не в грубые лохмотья, а в нечто, напоминающее античную тунику из тончайшей, почти паутинной ткани, сквозь которую угадывались идеальные формы. В когтях она сжимала не связку стрел, а короткое церемониальное копьё с навершием из полированного обсидиана, больше символ власти, чем оружие. Она даже не смотрела вниз — она снисходительно взирала на горящую деревню, как на разворошенный муравейник. Уверенная в том, что ни одно существо в её мире не достанет её с земли. — Дизайнерская игрушка для Небесного Петушка, — прохрипел он, сплёвывая вязкую, черную от вдыхаемой гари слюну.       Королева этих существ… гарпий?.. сделала грациозный вираж, и её янтарные глаза на мгновение встретились с его взглядом. Она ожидала увидеть там мольбу, благоговейный трепет или хотя бы животный ужас перед величием небес. Но в провалах глаз Тубалькайна не было ничего, кроме холодного, аналитического расчета. Для него она не была «царственной особой». Она была низколетящей целью со слабой защитой и предсказуемой траекторией. Она взмахнула копьем, давая сигнал к атаке. Чуть больше сотни гарпий сложили крылья, входя в пике. Воздух наполнился свистом сотен стрел — примитивных, костяных, лишенных какой-либо стабилизации.       Тубалькайн не стал искать укрытия. Он рванулся к куче щебня, оставшейся от Голема. Там, среди обломков магического камня, лежал увесистый кусок торса защитницы, сохранивший плотность армированного бетона. Его мышцы, натянутые сывороткой как стальные тросы, вздулись, когда он подхватил этот тридцатикилограммовый снаряд. — Угол атаки — тридцать градусов. Поправка на ветер — нулевая. Цель — самонадеянная сука, — пробормотал он.       В то время как стрелы рядовых гарпий вонзались в землю вокруг него или отскакивали от обломка голема, Тубалькайн совершил рывок. Это не был бросок спортсмена. Это был пуск катапульты, превращающей человеческое тело в единый механизм передачи кинетической энергии. Каменный обломок прошил воздух с гулом, который заглушил клекот стаи.       Королева гарпий даже не успела выставить свое обсидиановое копье. Камень врезался ей точно в грудину, сминая ребра и разрывая тунику вместе с плотью. Её «царственность» мгновенно сменилась жалким хрипом. С перебитыми крыльями и раздробленной грудной клеткой она рухнула вниз, прямо в центр горящего муравейника вместо с ещё несколькими сородичами, которым также не посчастливилось оказаться на пути камня.       Гарпии, лишившись Королевы, не спешили опускаться. Даже в состоянии хаоса их инстинкт самосохранения диктовал единственно верное решение: сохранять дистанцию. Они кружили высоко в дымном небе, оглашая окрестности яростным, надтреснутым клекотом, готовясь к новому залпу костяных стрел. Для них земля была территорией смерти, и они не собирались отдавать своё преимущество.       Тубалькайн взглянул вверх, щурясь от едкого марева. Его разум мгновенно оценил ситуацию не как заминку в бою, а как задачу по аэродинамике и термодинамике. — Слишком высоко для кур, — прохрипел он. — Исправим плотность среды.       Он не стал ждать атаки. Сделав рывок к ближайшей, еще не догоревшей дотла избе, он мощным ударом ноги вышиб подпорные балки. Тяжелая соломенная крыша, пропитанная дегтем и жиром — местным аналогом утеплителя — обрушилась внутрь, высвобождая столб яростного, багрового пламени. Но Тубалькайну был нужен не свет. Он подхватил тяжелый чан с помоями и остатками животного масла, стоявший у порога, и швырнул его прямо в центр пожарища.       Результат был мгновенным. Огромное облако жирной, маслянистой копоти, густого черного дыма и раскалённого пара взметнулось вверх, подхваченное мощным восходящим потоком раскаленного воздуха. Дым не просто поднимался — он расширялся, создавая над площадью непроницаемую, токсичную завесу.       Для гарпий это стало катастрофой. Их легкие, приспособленные к чистому разреженному воздуху, начали захлебываться сажей. Турбулентность, созданная тепловым взрывом, ломала их строй, а копоть мгновенно забивала тонкую структуру перьев, лишая крылья подъемной силы. Небесные хищницы начали вываливаться из дымного облака — не грациозно, а камнем, беспорядочно хлопая отяжелевшими крыльями.       Небесные хищницы начали вываливаться из дымного облака — не грациозно, а камнем, беспорядочно хлопая отяжелевшими крыльями. Те, кто секунду назад олицетворял «небесную кару», теперь приземлялись с глухими, влажными шлепками, оставляя на камнях жирные следы копоти.       Тубалькайн проводил взглядом одну из особенно крупных особей, которая, кувыркаясь в воздухе, рухнула прямо в кучу дымящегося навоза. — Подкопчённая курица с доставкой на землю, — прохрипел он, не сводя глаз с затянутого гарью неба. — Осталось только ощипать лишние перья.       Сделав шаг к ближайшей гарпии, которая отчаянно чихала, пытаясь выплюнуть забившую легкие сажу, он наступил ей на основание крыла. Раздался отчетливый хруст — сухой и чистый, как у пережаренной косточки. — В моем мире за такое качество прожарки повара бы уволили, — добавил он, вонзая нож в основание черепа твари. — Но для этой НЕВАЖНОЙ дыры — в самый раз.       Теперь это была его дистанция.       Тех, кто падал, Тубалькайн встречал еще до того, как они успевали осознать твердость земли под лапами. Он работал в режиме промышленного шредера. Хватал за дезориентированно раскинутые крылья, ломая хрупкие трубчатые кости об колено с сухим, мерзким треском. Вбивал их головы в камни мостовой короткими, поршневыми ударами, превращая «ангельские» лица в кровавую кашу из пуха и раздробленных челюстей. Одна из гарпий, всё же сумев скоординироваться, попыталась вцепиться ему в плечо в отчаянном прыжке. Тубалькайн, не глядя, перехватил её за горло, используя инерцию её собственного веса, и с глухим стуком впечатал в бревенчатую стену, буквально раздавив шейные позвонки. — Крылышки Буффало заказывали? — усмехнулся он, стряхивая липкое перо с ножа.       Но триумф физики прервали те, кто не нуждался в крыльях для полёта. Из колышущихся теней, возникших на границе огня и дыма, выскользнули всё те же твари с хвостами и кожистыми крыльями. Пять особей. Они двигались с пугающей плавностью, их тела, казалось, игнорировали гарь и жар. Воздух вокруг них задрожал от неведомой силы — неестественная, приторная похоть волнами исходила от их движений, пытаясь нащупать брешь в человеческом разуме, парализовать волю и превратить воина в податливое мясо. Для Тубалькайна эта «магия» была лишь еще одним видом шума, как треск балок или жар пожара. — Ваши жизни не стоят моего времени, — бросил он, даже не сбив дыхание. Когда первая девка метнулась к нему, её когти были нацелены в его горло, а на губах застыла торжествующая, порочная улыбка. Тубалькайн не стал блокировать удар и не отступил. Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до критической, где её длинные когти становились бесполезны. Резкий, короткий удар лбом в переносицу — и хруст ломаемого хряща прозвучал громче её неозвученного заклинания.       Пока она, ослепнув от боли, оседала на колени, Тубалькайн уже перехватил запястье второй. Одним выверенным рывком он вывернул её локоть в обратную сторону — так, что белая кость с влажным треском прорвала кожу. Не давая ей упасть, он использовал её конвульсирующее тело как живой щит, принимая на её спину удар когтей третьей твари. Это всё меньше походило на драку. Все сюрпризы, которые были у них в рукаве закончились. Теперь для Тубалькайна, как для какого-то садовода оценившего новый цветок наступило время рутинной уборки территории и в этот самый момент реальность вокруг него начала меняться. Площадь замерла. Те, кто не успел сгореть или попасть под нож Тубалькайна — несколько тварей и горстка «мужей», — жались к обгоревшим стенам. Их взгляды были прикованы к центру пепелища. Там, где огонь доедал остатки плоти и дерева.       Огонь пожаров, только что ревевший багровым пламенем, вдруг приник к земле и сменил цвет на мертвенно-синий. Температура упала мгновенно, превращая влагу на камнях в корку льда. Звуки стихли, сменившись нарастающим белым шумом, от которого заломило зубы. Из центра кучи растерзанных тел медленно выплыла фигура.       Призрак? Её тело состояло из мерцающей эктоплазмы, полупрозрачное, колышущееся, словно отражение в неспокойной воде. Она парила в метре над землей. Губы сложены в подобии улыбки, но лишённой тепла и всего человеческого, чем дышала её внешность. Выжившие твари осторожно наблюдали из тени за ней. Для них это было что-то вроде жеста отчаяния?       Тубалькайн не стал рассуждать. Рефлексы сработали быстрее мысли. Он подхватил с земли увесистый обломок стены и с рывком швырнул его в центр мерцающего торса. Камень пролетел сквозь фигуру, даже не замедлившись, и с грохотом разнес стену дома позади. Призрак даже не дрогнула. — Нематериальный объект, — констатировал он, уже вскидывая «Кольт».       Три пули калибра .45 прошили плазму. Тубалькайн видел, как они всколыхнули голубоватое марево, словно капли дождя на поверхности озера, и ушли в темноту. Искусственная и мёртвая улыбка твари стала шире. Она плавно, но невроятно быстро подплыла к нему, вытянув эфемерные руки, от которых исходил могильный холод.       Когда её ледяные пальцы прошли сквозь его грудную клетку, Тубалькайн почувствовал, как сердце на мгновение пропустило удар. Мороз был запредельным и всколыхнул что-то в самой глубине его разума — нечто, погребённое под слоями бетонной крошки и выжженной земли. Страх? На долю секунды он сам почти поверил в это, озадаченный внезапным сбоем в своей безупречной внутренней системе. Но это был не страх перед мерцающей тварью, стоявшей напротив. Это была ассоциация, наведённая этим неестественным холодом, который внезапно обрёл форму нечёткого, абстрактного монолита в его сознании. В памяти всплыло ощущение присутствия чего-то колоссального и древнего, чьё дыхание было способно превращать звёзды в ледяную пыль — первобытный ужас, не имеющий ни лица, ни имени, исходящий из бездны, по сравнению с которой эта тварь была лишь сквозняком из открытой могилы. Этот далёкий, пульсирующий за краем сознания образ вызвал в нём мимолётную дрожь, которую он тут же подавил, осознав: холод в его груди лишь жалкое эхо того с которым он уже когда-то соприкоснулся.       Но Призрак совершила фундаментальную ошибку. Чтобы вырвать душу, нужно, чтобы она была.       Тубалькайн смотрел ей прямо в пустые глаза, и в его взгляде она не заметила ни страха, ни жизни. Только мертвый, холодный расчет инженера, оценивающего неисправный механизм. Его «душа» сгорела в реакторе Нью-Йорка, она была выжжена сывороткой и годами геноцида. — Ошибка в протоколе, сука, — прохрипел он через силу, чувствуя, как иней покрывает его губы. — Внутри меня нечего замораживать.       Превозмогая оцепенение, он рванулся назад. Его взгляд зацепился за верстак разрушенной кузницы. — Моя душа сгорела в реакторе Нью-Йорка, сука, — прорычал он.       Превозмогая парализующий холод, который превращал кровь в иголки льда, он рванулся назад, разрывая контакт. Его взгляд, лишенный тоннельного зрения, зацепился за развороченную кузницу. Железо.       В его мире против него использовали орбитальные лазеры и гиперзвуковые ракеты, но физика всегда оставалась физикой. Плазма — это ионизированное состояние материи, а эта мерцающая дрянь явно имела ту же природу, как бы её тут не называли.       За долю секунды в мозгу Тубалькайна всплыли обрывки старых историй, которые он слышал когда-то ещё в школе — те самые глупые суеверия о «холодном железе», мифы о том, что кованый металл — единственный якорь, способный разорвать связь нечисти с реальностью. Тогда, в мире бетона и цифры, это казалось чепухой для детских страшилок, но сейчас его аналитический ум, работающий на запредельных скоростях, мгновенно выстроил логическую цепь. Теперь он увидел в этих «байках» лишь народную интерпретацию нестабильности эктоплазмы в присутствии ферромагнетиков. Легенды старого мира не лгали в одном — чистое железо работало как идеальный заземлитель для этого «магического» мусора.       Эктоплазма — это ионизированное состояние материи, удерживаемое в стабильном контуре низкочастотным электромагнитным полем. А любой контур можно нарушить.       Он бросился к верстаку, пока призрак, озадаченная его сопротивлением, медленно разворачивалась. Тубалькайн схватил тяжелую железную цепь и горсть стальных опилок, оставшихся после точки топоров. Из разгрузки он выхватил неодимовый магнит — деталь системы наведения, которую он таскал как талисман рассчитывая получить потенциальную возможность посредством него деактивировать некоторые противопехотные мины.       Когда призрак снова оказалась в метре от него, уверенная что загнала его в угол, Тубалькайн резко выбросил вперед руку. Облако железной пыли, подхваченное магнитным полем неодима, врезалось в голубоватое марево.       Раздался звук, от которого у всех выживших в деревне потекла кровь из ушей — визг короткого замыкания на линии электропередач.       Железные опилки впились в эктоплазму, став мириадами микроскопических заземлителей. Магнитное поле неодима разорвало тонкий контур, удерживавший форму Призрака. Её тело начало схлопываться, обретая плотность. Мутное, серое, осязаемое — теперь она была материей. А с материей Тубалькайн умел обращаться. — Попалась, — прошипел Тубалькайн.       Не дав ей опомниться, он обмотал кулак железной цепью. Теперь это не была магия против человека. Это было железо против искаженной материи. Он обрушил удар прямо в центр её теперь уже плотного лица. Вместо того чтобы пройти сквозь нее, кулак встретил сопротивление, похожее на битое закаленное стекло перемешанное с мокрым песком.       Тубалькайн бил методично, как кузнечный молот. Каждый удар цепи вырывал из неё куски затухающего света. Он повалил её на колени, и теперь в глазах «неприкасаемой» он видел то, что привык видеть всегда: осознание того, что её существование подходит к концу. Её вопли были песней для его ушей.       Он наступил сапогом ей на горло. Теперь оно ощущалось как тугой, перетянутый кабель. — Вы все считаете себя важными. Богинями. Высшими сущностями. Принцессами, — он медленно перенес вес, наслаждаясь тем, как под подошвой лопается магический каркас. — Но под правильным давлением вы все — просто компост. И ты тоже — электроблядь.       Он раздавил ей шею. Последняя вспышка синего света озарила его лицо, оставив на камнях лишь горсть серого пепла, пахнущего озоном и жженой проводкой. Тубалькайн выпрямился, вытирая кровь и копоть с лица. Площадь была мертва. Идиллия была уничтожена.

***

      Тубалькайн стоял посреди руин. Деревня, которая ещё десять минут назад была «идиллией», превратилась в его привычную среду обитания — в кладбище. Он вытер нож о подол платья мёртвой змеехвостой девы и посмотрел на свои руки. Они дрожали — не от страха, а от того, как сыворотка ускоряла метаболизм и чистой, нерастраченной ярости. Творец снова подсунул ему кукол. Но куклы ломались слишком быстро.       Его взгляд скользнул по телам — прекрасным, идеальным, с искажёнными агонией лицами. Мясо. Всё мясо. Даже их красота была оскорблением — напоминанием о том, что он потерял, что ему никогда не принадлежало. — Кто следующий? — спросил он в пустоту.       Никто не ответил. Вместо смеха — треск огня. Вместо идиллии — санитарная зона. Он прислушался и тогда, сквозь шелест огня доедающего остовы зданий, прорвался другой звук — нарастающий, низкий гул. Он исходил не из зданий, а из самого центра площади, уцелевшего в кольце пожаров. Свет там был не от пламени — он пульсировал изнутри тесной группы фигур, матово-багровый, и в его ритме угадывалось тяжелое, коллективное дыхание. Доносилось бормотание — не молитва, а что-то влажное, захлебывающееся, перемежающееся всхлипами и стонами. Староста и оставшиеся твари. Они не прятались. Они сбились в кучу, как стадо перед закланием, и что-то делали.       Тубалькайн замедлил шаг, его взгляд скользнул от горящих домов к источнику этого странного свечения. Уголок рта дёрнулся. Багровый свет выхватывал из темноты силуэт женщины с тяжёлыми коровьими рогами, которая возвышалась над другими, её руки были раскинуты, а голос, хриплый от страха и ненависти, вел этот немыслимый хор. Это был их жест отчаяния вроде того ритуала, что он в полубессознательном состоянии провёл тогда сам? — Все овечки в одном загоне… удобно, — усмехнулся он.        В этот момент его сапог наткнулся на что-то твердое, лежащее в кровавой жиже у его ног. Не камень. Аккуратная, маленькая коробка, обернутая в глянцевую, ядовито-красную бумагу и перевязанную золотой лентой. Совершенно чистая, будто только что упавшая с неба. На ней не было ни копоти, ни брызг.       Он замер на секунду. Инстинкт заставил его отшатнуться, рука потянулась к гранате. Но нет... форма, упаковка. Он пнул коробку ногой. Она перевернулась, лента развязалась, бумага порвалась о камень. Из неё высыпались на окровавленную землю патроны. Блестящие, новые. И рядом с ними, неестественно чистый, лежал LSAT — по виду современный, почти футуристический с подствольником и причудливо сияющей оптикой. Совершенное орудие. Подарок.       Тубалькайн смотрел на это, потом на пульсирующий клубок мутантов, потом снова на оружие. В его глазах не вспыхнуло ни алчности, ни надежды. Только холодное, абсолютное презрение, густое, как кровь под его сапогами. — Всегда ненавидел Рождество... — произнёс Тубалькайн и ударом ноги отбросил коробку в сторону