Hatred

      Воспоминание врезалось в разум Тубалькайна, как ржавый нож в старую рану — медленно, с хрустом, выворачивая всё внутри наизнанку. Он стоял посреди пепелища этой деревни мутантов, где тела тварей догорали в углях, а их «мужья» — эти крепкие, мускулистые люди, которых он ненавидел вдвойне за то, что они осмелились быть важными для монстров, — корчились в хижинах, и вдруг прошлое ударило в висок. Неважно. Имя, которое стало приговором. Но в тех воспоминаниях он был ещё «он» — маньяк, машина разрушения, до ядерного апокалипсиса, до этого вывернутого мира и до начала его геноцидального похода. Это было в его старом аду, в заброшенном складе на окраине, где ржавые контейнеры громоздились как гробы в общей могиле. Он выбрал их — пятерых. Разных. Незнакомых друг другу. Каждого — за то, что они представляли собой частички того мира, который он ненавидел. Каждый — символ. Каждый — мясо для его мясорубки.       Первой стала девушка, за которой он ухаживал когда-то, в те редкие моменты, когда пытался притвориться нормальным для того, чтобы не вызвать подозрение у живых щитов. Она была красивой, с мягкими волосами цвета спелой пшеницы и глазами, что когда-то смотрели на него с надеждой. Он подкатывал к ней в кафе, кормил комплиментами, даже целовал под дождём. И она была без ума от него. Знала ли она, что он е даст ей ничего, кроме инвалидного кресла, гвоздями к которому теперь были приколочены её ладони. Гвозди были ржавые, впивающиеся глубже с каждым дёрганьем. Её брат — лежал на столе, уже разделанный: топор врезался в плоть с чавканьем, кости трещали как сухие ветки, органы вываливались мокрыми комьями.       Второго — отца, который пытался отомстить ему за гибель своего ребёнка. Тот пацанёнок — девятилетний сопляк — просто оказался в неправильном месте: Неважно раздавил его машиной в одной из первых «акций», когда ещё учился убивать. Отец — крепкий, седеющий бугай с руками как кувалды — выслеживал его месяцами, даже попытался раздавить на своём внедорожнике в переулке. Теперь он был здесь, прибитый, глаза полны ненависти, что зеркально отражала его собственную. Жена отца — та, что рыдала на похоронах сына — стала первым блюдом: он жарил её мясо на сковороде, запах заполнял склад, и затолкал в разведённый винтовой распоркой рот, ложка за ложкой. — Нужно больше специй для большей остроты? — усмехнулся Тубалькайн. — Некоторые люди верят, что духовная, ментальная боль сильнее любой физической. — Хм. — хмыкнул он. — По твоему лицу так не скажешь.       Третий — детектив, тот упрямый ублюдок из убойного отдела, который копал под него, собирал улики, допрашивал свидетелей. Худой, с лицом как у ищейки, с глазами, что видели слишком много трупов. Он почти схватил его однажды — засада в мотеле, но Неважно ушёл, оставив за собой тела копов… точнее гору гниющих фаронов. Теперь детектив был здесь, прибитый, с гвоздями, что напоминали ему о его «правосудии». Его напарник — молодой идеалист — стал мясом: Неважно ампутировал ему ноги ножовкой, визг металла по кости эхом отдавался в стенах, и скормил куски детективу, день за днём. Четвёртый — сотрудник секретной службы при президенте, элитный ублюдок в костюме, с тренированным телом и холодным взглядом. Тот, кто охотился на него после первых больших «акций», когда власти поняли, что это не случайный псих, а угроза. Он был крут — подкрался однажды и почти взял его. По крайней мере он думал так. Его соратникам повезло больше — они угодили на пехотные мины. Замаскированные и одномоментно активируемые, что он оставил им рядом со складом оружия. Теперь он был здесь, прибитый, мышцы бесполезны, как впрочем с самого начала, когда во время борьбы он ударил Неважно бейсбольной битой, что сломалось о его локоть. Как и все его «секреты» теперь в этом угрюмом месте. Его семья — жена и дочь — стали «десертом»: он разделывал их заживо на глазах у него, его армейский нож танцевал по коже, срезая лица, выкалывая глаза.       Пятый — политик, жирный кабан в дорогом костюме, с лицом, что лоснилось от коррупции и улыбок на камеру. Тот, кто покрывал всё — войны, где Неважно потерял всех кто не плевал ему в лицо, тюрьмы, где его ломали, систему, что сделала его «неважным» сверху имени. Он был из тех, кто жмёт кнопки, посылая других на смерть, а сам жиреет за кулисами. Неважно выследил его в отеле, вколол снотворное в шампанское. Переломал шеи дуболомам охранникам, а тех кто попытался поднять тревогу превратил в мешки с раздробленными костями. Теперь он был здесь, прибитый, пот льётся по лбу, глаза полны страха, которого не показывал на трибунах. Его любовница — молодая, силиконовая кукла — стала «закуской»: он резал её медленно, на глазах у него, мясо шипело на гриле. Мясо жены и детей решил попробовать сам, но оно пропало не уместившись в холодильник раньше расчётного срока годности. Теперь кабану предстояло съесть и их.       Полтора месяца ада. Он кормил их мясом родных. Разделывал тела на их глазах: топор врезался с чавканьем, кости трещали, органы вываливались. Сковородка шипела, запах жареного заполнял воздух. «Ешьте, — шептал он, пихая ложку, — это ваша любовь. Ваш сын. Ваш напарник. Ваша семья.» Они давились, рыдали, но ели — потому, что не могли не есть. Мясо кончилось — настала очередь их тел. Ножовка визжала по костям, ампутируя ноги, руки — под трёхкратно разведённым местным обезболом, чтобы они видели каждый сантиметр, но не сдохли раньше отведённого срока. «Вам не нужны ноги, — бормотал он. — Вы — обрубки. Неважные.» Блины их мяса жарились, он кормил ими.       В большом зеркале они видели своё отражение — мешки дерьма без конечностей, лица искажённые. Скальпель танцевал: носы отрезаны, губы срезаны, щёки выкроены, уши сорваны. Паяльная лампа выжигала волосы, кожу. Шланги в зад, мочевой, горло. Провода к голове и соскам — старый добрый «звонок адвокату». «Через десять лет, — сказал он, — я вернусь и скажу, почему я поступаю так с вами.»       И ушёл.       В его мире он уничтожил город. Но воспоминание наполняло чёрное сердце приятным теплом: те пятеро — подключены к системам жизнеобеспечения в его подвале, аппараты пикают, поддерживая в обрубках жизнь, а запаса хрючева, что вливается в них по трубкам хватит ещё лет на двадцать. В это время в их VR-очках — трансляция: пытки и убийство родных, близких, друзей, зацикленные бесконечной петлёй. Мать, сын, напарник, жена, дочь, любовница — раз за разом корчатся под топором, мясо жарится, крики эхом. Существование в агонии где плавятся под электрическими импульсами, то ослабевающими, то усиливающимися — их мозги. — Я сделал это просто так, — произнёс Тубалькайн. — Потому что вы — теперь неважные ни для кого. Впрочем, мне не сильно нравится выставить себя лжецом.       Он усмехнулся в дыму деревни. Понимание того, что где-то прямо сейчас в агонии корчатся объекты его ненависти — придало сил. — Что же придумать мне в эту отсталую эпоху? — спросил у себя Тубалькайн с дулом автомата наперевес двигаясь к сиянию.       Тубалькайн двигался по пепелищу, где воздух всё ещё дрожал от жара догорающих хижин, а земля была усеяна обугленными телами некогда соблазнительных мутанток — их мех слипся в чёрные комки, чешуя потрескалась, как старая кожа, а кровь запеклась коркой, пропитывая почву сладковатым, тошнотворным запахом. Он вытирал нож о тряпки ближайшего трупа, когда реальность треснула — не вспышкой, а утробным гулом, будто сама ткань мироздания рвалась под напором иной воли, как гнилой шов на старом пальто. Его взгляд вернулся к пульсирующему багровому свечению в центре площади. Староста, та самая дородная корова, чью дочь он только что превратил в фарш, стояла на коленях. Её массивное тело содрогалось в конвульсиях, не имеющих ничего общего с экстазом — только с агонией и запредельным напряжением воли. Вокруг неё, образовав идеальный круг, расположились остатки её стада: рептилоидные девы с потухшими глазами, пара дрожащих гарпий со сломанными крыльями, несколько змеехвостых тварей, чья чешуя потускнела от копоти. Все они вторили ей — низким, гортанным гулом, который вибрировал в грудной клетке Тубалькайна, пытаясь нащупать там отголоски страха. Но находил лишь пустоту.       Вдруг, земля задрожала, воздух сгустился, пропитавшись озоном и чем-то приторным, как дешёвый парфюм, скрывающий гниение. Яркая вспышка — чёрный вихрь с фиолетовыми прожилками, как вена на горле умирающего, — и из него шагнули они. Женщины. Воительницы в тяжёлой броне, что лязгала при каждом движении, как цепи в аду. Пять рыцарей, но все — женщины. «Чёрные Рыцари» — подумал Тубалькайн и горло свело от чувство тошноты. Они не визжали, пока, и были явно более дисциплинированны, чем другие обитатели этого поселения. Их доспехи — чёрные, с гравировками рун, что пульсировали красным, как вены под кожей, — облепляли тела, подчёркивая формы, что могли бы соблазнить слабого, но для него были просто мясом в консервной банке. Женщины, что вели себя, как машины для убийств, но с той грацией, что делала их похожими на теней из кошмара. В центре — их предводительница, маленькая фигурка с козлиными рогами, чёрной шерстью и взглядом, полным похоти, что жгла, как кислота, обещая не смерть, a нечто худшее — подчинение. То, что они делали здесь с этими слабовольными червяками — Тубалькайн видел дальше и потому с его губ сорвалось одно тихое не слова, а шипение: — Паразиты ебанные… — он осёкся потому, что поймал в некотором роде дежавю. Только теперь ему противостояли не мужчины в тяжёлой броне с автоматическим оружием, а женщины и вокруг были не канализационные отходы, а лес и горящая деревня.       Дисциплинированный авангард Хаоса. Они не были похожи на тех испуганных овечек, которых Тубалькайн вырезал минутами ранее. В центре этого строя очевидно стояла та, кто ими командовала. Хотя она и была ростом всего лишь с человеческого ребёнка с рожками, которые казались слишком большими для её тонкой шеи. Она оглядела пепелище, и её детское лицо исказилось. Глаза, в которых до этого плескалась высокомерная похоть, расширились от дикого, непереваренного ужаса. Она видела не просто трупы — она видела результат тотального, механизированного истребления своих сородичей. — Столько боли… столько гнева, — произнесла одна из рыцарей. — Сестры… — выдохнула другая, сжимая рукоять меча. — Куроферуру-сама, посмотрите на это… Это не работа меча. Это… — Человеческая жестокость в самом беспредельном её проявлении. Найти его, — прошипела она, и её голос, неестественно глубокий для такой малютки, разнёсся над руинами. — Я хочу видеть, как его воля ломается. Мы выжмем из него каждую каплю этого гнева и превратим его в безмозглую игрушку.       Тубалькайн вышел из тени догорающего остова хлева. В его руках привычно легла M16. Для него перед ним не было «великих воительниц» или «древних сущностей». Он видел пять «железных баб» и одну «рогатую мелочь». — Снова вскрывать консервы… — прохрипел он, глядя на выставленную напоказ плоть в прорезях доспехов. — Даже копы в Нью-Йорке понимали, что сталь должна закрывать ливер, а не рекламировать его. Выглядите как бракованная партия с завода — слишком много лишних вырезов. Тем легче будет превратить вас в фарш. — Значит, это ты… — тихо произнесла мелкая, глядя на Тубалькайна. — Больное существо не знающее ни ласки, ни жалости. Ты — ошибка, которую мы исправим. Девочки, в строй! Мы свяжем его душу, вырежем из него всё человеческое уродство и превратим в покорного раба. Он станет лучшим инкубом в нашей коллекции, когда мы закончим ломать его волю. — Взять его! — завизжала она.       Чёрные Рыцари разошлись полукругом. Их движения были выверены столетиями тренировок. Они начали плести — заклинания, подавляющие саму суть мужчины. Воздух стал вязким от ментального давления, пробуждающего неестественный жар в плоти, которого Тубалькайн не чувствовал уже около десяти лет, а пульсирующие нити чёрной энергии потянулись к павшим мутанткам, пытаясь поднять их на помощь.       Рыцари атаковали синхронно. Двое рыцарей вскинули руки, воздвигая мерцающий фиолетовый барьер, призванный парализовать волю любого мужчины. Сама рогатая ударила ментальным импульсом, который должен был выжечь разум Тубалькайна, заменив его рабской преданностью.       И всё это разбилось вдребезги.       Тубалькайн даже не замедлился. Его ненависть дарованная сывороткой не ослабела ни на миг. Она была настолько плотной и ледяной, что магические волны просто соскальзывали с него, как капли воды с раскалённого металла. Там, где должна была быть воля к жизни или инстинкты, была лишь кристаллизованная пустота и желание уничтожать.       Тра-та-та-та-та!       Тяжёлые пули M16 с оглушительным грохотом ударили в магический щит. Мамоно привыкли, что их барьеры останавливают мечи и заклинания, но они не были готовы к узконаправленной кинетической энергии бронебойной пули, трижды обгоняющей скость звука. Щит лопнул со звоном битого стекла. Пуля 5.8 мм пробила бронелифчик первой воительницы, вырывая кусок грудной клетки вместе с магическим ядром. Она рухнула замертво. — Невозможно! — взвыла рогатая, видя, как её «сестра» падает, а её душа, которую она пыталась связать, просто исчезает в облаке металлической пыли, но едва выронив слово, она бросила сгусток энергии в то место где уже не было… НИ-КО-ГО.       Тубалькайн на бегу выхватил противотанковую гранату и швырнул её во вторую пару рыцарей. Взрыв разметал тяжёлые доспехи и тела восставших монстров, как картонные декорации. Другие из числа тех кто пытался воскреснуть по зову некромантии, были тут же расстреляны в упор из дробовика — он вбивал их обратно в грязь быстрее, чем магическая энергия успевала наполнить их мёртвые вены и размазывал головы ботинками по земле. Это было так… привычно.       Он прорвался сквозь всю их защитную магию, как бульдозер через песчаный замок. Когда одна из рыцарш попыталась обрушить на него столб черного пламени, Тубалькайн просто прошел сквозь него. В отличии от горящих в напалме тел это пламя, даже, не согревало существо, которое не способный вынести тяжести его грехов Ад изверг из себя. Для него это был лишь физический жар, доставляющий дискомфорт через огнестойкую ткань его чёрного пальто. На ходу он выхватил «коктейль Молотова», поджёг его от этого же магического огня и швырнул в лицо кастующей. — Гори в своём же дерьме, — бросил он, уходя за укрытие и на вылете выбивая ногой доску из стены. Одним движением он превратил обломок в кол и вогнал его в горло горящей твари, которая пыталась сократить дистанцию.       Горящая мутантка, с колом, торчащим из шеи, издала вопль, в котором похоть утихающая похоть пополам перемешалась с агонией боли, и рухнула в грязь. Тубалькайн даже не обернулся. Его взгляд был прикован к багровому разлому, который и не думал закрываться. Гул портала усилился, переходя в ультразвуковой свист. Из марева, чеканя шаг, вышли ещё шестеро. Чёрные Рыцари, свежие, в сияющих вороненых доспехах, мгновенно оценив обстановку, перестроились в боевой порядок «черепаха», закрывая своего лидера — маленькую рогатую тварь. Теперь их было десять против одного человека, и воздух вокруг буквально искрил от избытка маны.       Тубалькайн почувствовал, как затвор его M16 лязгнул, досылая последний магазин. Ствол винтовки был раскалён настолько, что марево над ним мешало прицеливанию. Он мельком глянул на ту странную коробку с LSAT — футуристическая пушка манила своей чистотой и мощью, обещала решить все проблемы одним нажатием гашетки. Но для человека, что назвал себя Превзошедшим Мастерство Каина — это было слишком низко. К тому же это могло быть каким-то колдовством, а не проявлением доброты неизвестного благодетеля решившего проверить на прочность его принципы. Он лишь сплюнул густую, перемешанную с гарью слюну. — Обойдусь, — прохрипел он, и его голос напомнил скрежет ржавой пилы по кости. — Я не беру подарков от незнакомцев. Особенно от живых.       Шесть новых рыцарей синхронно ударили щитами о землю. Ударная волна магического давления должна была сбить его с ног, вывернуть суставы, но Тубалькайн лишь плотнее вжался подошвами сапог в липкую землю. Теперь он понимал: эти «консервные банки» — лишь прикрытие. Настоящую опасность представляла эта мелкая, стоящая за их спинами. В её руках концентрировалась такая мощь, что казалось, что само пространство вокруг неё идёт рябью. — Разрушьте тело, если не можете взять душу! — завизжала маленькая тварь, и её голос эхом отозвался в головах рыцарей. — Разорвите его на куски, мы соберем его заново в подземельях Саббата!       Рыцари пошли в атаку. Двое рванули с флангов, выставив длинные мечи, гудящие от багровых разрядов. Тубалькайн не стал тратить драгоценные патроны предпоследнего магазина на щиты. Он вскинул M16 и дал короткую очередь по ногам идущих в центре, заставляя их замедлиться, а сам кувырком ушел в сторону, за остатки каменной изгороди.       Клинок ближайшей воительницы с визгом врезался в гранит там, где секунду назад была его голова. Осколки гранита полоснули по его щеке, но он даже не моргнул. Тубалькайн не стал тратить патроны — палец даже не дрогнул на спусковом крючке. Вместо этого он шагнул вперёд, внутрь её защиты, на дистанцию, где длинный меч был бесполезен. Его левая рука молниеносно выбросилась вперёд и перехватила винтовку за раскаленный ствол, прямо перед цевьём, рванув оружие на себя с силой.       Он использовал её же инерцию, её уверенность в ударе, как рычаг. Развернувшись всем телом, Тубалькайн вложил в движение вес всего своего существа и, используя винтовку как дубину, с короткого, мощного разворота впечатал массивный металлический приклад прямо в центр её забрала.       Раздался не звон, а именно хруст — хруст ломающегося металла, рвущейся кожи и крошащейся носовой перегородки. Её голова откинулась назад с неестественной резкостью. Идеальный доспех, чёрный и отполированный, в который секунду назад можно было смотреться как в зеркало, мгновенно перестал быть важным. Он стал всего лишь оболочкой, из-под которой хлынула алая струя. Мутантка отлетела на несколько шагов, споткнулась, но, к удивлению Тубалькайна, не упала. Она удержалась, одной рукой схватившись за искалеченное забрало, из-под которого хлюпала и булькала кровь.       Из разбитого шлема донёсся не крик боли, а низкое, яростное рычание. Она выпрямилась, сбросила с лица обломки металла, обнажив окровавленное, но всё ещё довольно изящное лицо частично скрытое розовато-белыми растрепавшимися волосами. Горящие алым светом глаза устремились на убийцу. Её свободная рука взметнулась в сложном жесте, пальцы сплетаясь в сакральный знак. Воздух вокруг неё затрепетал и загудел, наполнившись сладковатым, одурманивающим жаром. Это был не просто огонь — это была магия по истине чудовищной силы.       Волна невидимого, обволакивающего жара вновь накатила на Тубалькайна. Он почувствовал его — как физическое ощущение повышения температуры воздуха, как дуновение из топки. Но на этом всё снова и закончилась. Сыворотка ненависти была лучшим антифризом против их «страсти». Жар, призванный растопить волю, вновь ударился в ледяной, абсолютный нуль его существа и рассеялся, как пар о броню. Он просто прошел сквозь стену огня, даже не прикрыв лицо. Его кожа не покраснела. В зрачках не вспыхнуло и искры помешательства. Он, даже, не отвлёкся на это, когда вскинул ствол своей M16 и направил дуло подавление других целей, чей строй тут же дрогнул, когда пули пробили магические и физические щиты, а затем распался. Впрочем, к огорчению Тубалькайна он не задел серьёзно ни одну из тварей. Хотя, броня не останавливала пули, но благодаря ей они теряли достаточно кинетической энергии и начинали рикошетить… от плоти? В лбом случае это было странно, но Тубалькайн сразу же отбросил эти мысли вновь переключившись на ближайшую к нему цель.       В её горящих глазах мелькнуло недоумение, сменившееся чистой яростью. Её заклинание не сработало. Оно не просто не подействовало — оно было проигнорировано, как шёпот в урагане. С рыком, больше похожим на отчаяние, чем чистую ярость, она ринулась вперёд снова, её меч засверкал, на этот раз окрашиваясь в багровый оттенок подпитывающей его элементальной магии. Удар был быстр и смертоносен, рассчитан на то, чтобы рассечь его пополам, как и приказала её хозяйка.       Тубалькайн парировал удар… встретив лезвие клинком своего армейского ножа. Причудливый металл встретился со сталью, но вместо отскакивания нож, движимый чудовищной силой, врезался в магический клинок и, с оглушительным визгом, вырвал его из её рук, отправив меч кувыркаться в темноту. Её глаза расширились от шока, но боевой инстинкт не подвёл — её рука потянулась к кинжалу на поясе.       Она не успела. Рука Тубалькайна, всё ещё сжимающая винтовку за ствол, снова взметнулась. На этот раз не для удара прикладом. Он нанёс удар самим стволом, как копьём, резким тычком в центр её грудной пластины. Удар был сокрушающим. Латы прогнулись, передавая импульс внутрь грудной клетки. Тубалькайн услышал, как внутри лопаются легкие.       Тубалькайн не дал ей опомниться. Он бросил винтовку — она стала неважна — и шагнул вперёд. Его руки, подобно тискам, сомкнулись на её шлеме по обе стороны от сорванного забрала. Он не стал пытаться сорвать его. Он просто начал сжимать.       Металл заскрипел, протестуя. Украшения, руны, знаки отличия — всё это сплющивалось, теряя форму под давлением его пальцев. Она билась в его хватке, царапая латами по его броне, пытаясь ударить коленом, но её движения уже теряли координацию. Её мир сузился до давящего, неумолимого давления на виски и до лица, которое она видела в сантиметре от своего. Лица без тени усилия, без гнева, без чего-либо вообще. Только пустота, наблюдающая за уничтожением.       Глаза сперва вылезли из орбит, а затем вывалились и повисли на зрительных нервах переплетённых с лопнувшими сосудами. — Твоя магия, — произнёс он на удивление тихо, его голос заглушал скрежет металла, — не поможет тебе не сдохнуть.       Форма головы начала меняться, а затем зазвучал треск — теперь уже кости черепа, когда с последним словом он дожал. Шлем, а вместе с ним и то, что было внутри, поддался с глухим, влажным хрустом. Хватка ослабла. Тело в искореженных, некогда идеальных доспехах осело к его ногам, безвольное и окончательно лишённое какого-либо значения. Тубалькайн разжал пальцы, позволив обломкам упасть в пыль, и поднял взгляд и дуло винтовки на другие цели.       Вторая была уже рядом. Она пыталась обнять его, надеясь на магию плоти, которая парализует жертву при контакте. Тубалькайн встретил её прямым ударом кованого сапога в живот, а когда она согнулась — схватил за загривок и использовал как живой щит против магических стрел, выпущенных из глубины строя. — Глупые суки… — прорычал он, доставая из кобуры дробовик. БАБАХ!       Дробовик выплевывал сноп огня и свинца. Рыцари, привыкшие к благородному фехтованию, терялись перед этой варварской, прямолинейной жестокостью и странном чуждом «колдовстве». Тубалькайн действовал как отлаженный механизм уничтожения: он стрелял, бил, топтал упавших, не давая им времени произнести ни единого заклинания.       Он видел, как мелкая рогатая тварь начала лихорадочно перелистывать свой светящийся гримуар. Она была «большой шишкой» в этом театре абсурда, и именно она знала ответы. Где он? Что это за место? И почему здесь всё пропитано этой тошнотворной, приторной «магией»?       Чтобы добраться до неё, нужно было проредить «лес».       Тубалькайн выхватил последнюю противотанковую гранату. Он не стал её кидать. Он прикрепил её к куску арматуры, торчащему из стены, и, когда трое рыцарей навалились на него скопом, пытаясь придавить массой доспехов, выдернул чеку и прыгнул в подвал разрушенного дома.       Взрыв был направленным. Направленный взрыв превратил площадь в филиал бойни.       Когда пыль немного осела, Тубалькайн выбрался наружу. Весь в крови — своей и чужой, — со свистящим дыханием, он шел к Бафомету. Из одиннадцати рыцарей на ногах стояла лишь одна. Кто-то пытался ползти, кто-то бился в конвульсиях, пытаясь регенерировать травмы, но Тубалькайн просто размазывал их головы ботинками по земле, проходя мимо. Это было проще, чем ломать шлема предназначенные для отражения некоторых винтовочных пуль и разгона беспорядков. И в то же время было так привычно… так правильно.       Тубалькайн стоял среди изувеченных тел, тяжело дыша. Воздух, пропитанный гарью и испарениями демонической крови, обжигал легкие, но ярость в его жилах работала лучше любой анестезии. Он посмотрел на свои руки, покрытые смесью копоти и розовой сукровицы — «элита» этого мира оказалась такой же хрупкой, как и обычное мясо, если приложить достаточное количество кинетической энергии и чистой, беспримесной злобы из которой состояла его суть.       Но портал не закрылся. Напротив, его края запульсировали с новой силой, выплевывая следующую волну.       Из марева вышли еще двенадцать Чёрных Рыцарей, мгновенно выстроив стену из щитов. Но в этот раз за их спинами появились новые фигуры. Двое в изящных, но пугающих одеждах, с длинноствольными мушкетами в руках, инкрустированными багровыми кристаллами. «Чёрные Рыцари, теперь Чёрные Мушкетёры, а дальше Кавалерия на Чёрных Единорогах?!» — подумал про себя убийца метнувшись к укрытию. Их оружие не нуждалось в порохе — оно заряжалось чем-то иным. Это стало ясно, когда на протяжениии минуты по позиции где его уже не было они вели огонь на подавление сгустками, которые выглядели, как концентрат тьмы.       А рядом с ними, плавно и неестественно грациозно, скользнула фигура, окутанная белым сиянием. Большая. Белая. Змея. Её присутствие ощущалось иначе — не как разрушение, а как ледяной, стерильный «порядок», который был Тубалькайну ещё более омерзителен.       Куроферуру, лишившаяся былого величия, зашлась в истерическом визге. Её детское личико превратилось в маску чистого безумия. Слёзы ярости бороздили сажу на её щеках. Она вскинула руки, и сложнейшие геометрические круги из мерцающих лиловых рун развернулись в воздухе, питаемые её болью. Небо над головой лопнуло, как перезрелый плод, и на землю начали обрушиваться столбы фиолетового пламени. — УМРИ! ПРОСТО СДОХНИ, ТЫ, НЕДОСТОЙНОЕ ПЯТНО НА ЭТОМ МИРЕ! — визжала маленькая Бафомет. Сквозь ненависть прорывалась детская обида существа, впервые столкнувшегося с чем-то, что отказалось играть по её правилам. По правилам самого её мира.       Тубалькайн не стал искать укрытия. Его тело, накачанное сывороткой ненависти, выдало рывок, на который не был способен ни один олимпийский атлет. Он буквально взлетел в воздух, используя поднятые взрывом обломки стены как трамплин. Столб магического огня ударил в то место, где он стоял долю секунды назад, но Тубалькайн уже был в высшей точке прыжка.       В полёте он не переставал стрелять. Это был не хаотичный огонь, а хладнокровная хирургическая работа. Одиночные, выверенные выстрелы из M16, ложившиеся в короткие, контролируемые очереди, били не чтобы убить, а чтобы калечить и деморализовать. Пули свистели в сантиметрах от её лица, вгрызались в основание её рогов, сбивая позолоченные украшения и заставили щит вибрировать. Каждый точный удар заставлял её дёргаться, нарушая сложнейшие мысленные вычисления, необходимые для управления ритуалом. Очередной слепой столб «Великого Саббата», выпущенный в мучительной судороге концентрации, ударил не в цель, а в группу её же собственных, оглушённых рыцарей, превратив их в вопящие факелы. Их крики добавились к общему хаосу. — Тварь… — выдохнул он, приземляясь на перекате, гася инерцию и мгновенно поднимаясь на ноги.       Маленькая Бафомет, увидев, что её тотальное заклинание лишь губит её же сторонников и не может настичь цель, в бешенстве сконцентрировала остатки энергии. Перед ней вспыхнул плотный, пульсирующий магический щит — полупрозрачная лиловая полусфера, испещрённая вращающимися защитными рунами.       Тубалькайн двигался на сближение. Его движения были лишены изящества, лишь чистая, грубая эффективность. Зажав гашетку M16, он одной рукой вёл почти непрерывный огонь по центру щита. В то же время его другая рука дёргала спусковой крючок Калашникова, стреляя короткими, рваными очередями «по-македонски». Два ствола, два разных ритма, два потока «свинца», сливающихся в один сокрушительный шквал. Тра-та-та-та-та!       Десять, пятнадцать, двадцать пуль долбили в одну и ту же точку щита, а затем их поток сместился на пару сантиметров вниз. Магическая преграда начала бешено вибрировать, издавая высокий, болезненный визг. Лиловое свечение стало меркнуть, покрываясь паутиной растущих, светящихся трещин. Куроферуру держалась из последних сил, её лицо покраснело от перенапряжения. В этот момент, оказавшись в пяти шагах от треснувшего кокона, Тубалькайн бросил почти пустую M16 на ремень, позволив ей болтаться на груди, и в одно непрерывное движение выхватил из-за спины свой дробовик. Не было паузы, не было перезарядки — только смена инструмента, когда расстояние сократилось до идеальной для подходящего орудия дистанции. — Мой черед, — прорычал он.       Громовой выстрел в упор стал последней каплей. Кинетика 12-го калибра, наложившаяся на ослабленную точку щита, буквально вмяла магию внутрь. Раздался звук лопающегося пространства. Энергия щита, свернувшись, ударила по самой заклинательнице. Вспышка, хруст кости, и правая рука маленькой Бафомет, та самая, что удерживала «Гримуар», отлетела в сторону, оторванная по плечо взрывной волной и свинцовой картечью.       Куроферуру рухнула, захлебываясь собственным криком, её кровь, слишком яркая и пахучая, окропила землю. — Теперь вы, — Тубалькайн развернулся к мушкетёрам.       Те уже вскинули свои стволы. Вспышка багрового света — и две магические пули прочертили воздух. Тубалькайн дернулся, но одна из них все же задела плечо, мгновенно прожигая огнестойкое пальто и вгрызаясь в мясо. Боль была острой, пропитанной чужой похотью, пытающейся заставить его мышцы расслабиться в экстезе. — Опять это дерьмо… — он вырвал пулю из раны пальцами, даже не поморщившись, и швырнул её в сторону. — У вас пугачи не того калибра.       Тубалькайн двигался зигзагами, используя трупы рыцарей как живые щиты, когда мостовая под ногами отозвалась низким, рокочущим шуршанием. Из марева портала скользнула… белая змея.       Это была особь с торсом женщины, но её пропорции заставляли инстинкты убийцы кричать об опасности. Массивная, полногрудая, с широким костяком и литыми мышцами, которые плавно перетекали под кожей, не нарушая хищного изящества её силуэта. Она была «полнее» прочих во всех смыслах — от огромных, упругих грудей, едва сдерживаемых тканью одеяний, до мощных бёдер, переходящих в длинный хвост, чей диаметр обещал сокрушительную силу захвата. Ослепительная белизна её чешуи резала глаза. Хвост с тяжелым шелестом перепахивал грязь и кости, возвещая о её приближении. Одним властным жестом она заставила пространство вокруг взорваться метелью из белых лепестков, создавая иллюзию святости над этой бойней. — Остановись, несчастный, — произнесла она голосом, полным ложного милосердия. — Твоя душа смердит ненавистью так сильно, что даже боги отвернулись от этой земли. Позволь избавить тебя от этой боли…       Тубалькайн остановился на секунду, глядя на это белое видение. Его губы искривились в оскале, обнажая зубы. — Очистить меня? — он рассмеялся, и этот смех был страшнее любого выстрела. — Это говорит мне блядина со змеиным хвостом, которая вознамерилась отобрать то единственное, что заставляет меня хотеть жить?!       Широхеби нахмурилась. Её лепестки начали превращаться в острые, как бритвы, чешуйки. — Мне не нужно твоё согласие, но ты можешь умереть, — холодно сказала она. — Я умру в крови, — отрезал Тубалькайн, вскидывая M16. — …но ты пойдешь первой. — Он понимал, что эта змеиная тварь быстрее и опаснее рыцарей. Она была верховным хищником этого мира. Но для Тубалькайна она была просто еще одним препятствием на пути к Куроферуру, которую он поклялся себе допросить.       Дюжина рыцарей начала смыкать кольцо, мушкетеры взяли его на прицел, а перед ним стояла «богиня», готовая превратить его в пыль своим «очищением». Тубалькайн мельком глянул на коробку с LSAT, которая всё ещё лежала в грязи, чистая и манящая. — Ну давай, — прошептал он, обращаясь то ли к себе, то ли к неизвестному дарителю. — Посмотрим, насколько хватит вашего «милосердия» против хорошей порции свинца. Он нажал на спуск, начиная свой танец смерти в окружении четырнадцати монстров.       Первая багровая вспышка мушкетного выстрела опалила воздух в дюймах от его виска, но Тубалькайн уже не был там. Он двигался со скоростью, которую его изношенное, перекроенное сывороткой тело выжимало на пределе.       Дюжина рыцарей рванула вперед, пытаясь задавить его массой и магическим жаром своих доспехов. Тубалькайн не стал отступать. Он прыгнул прямо в центр их строя. M16 в правой руке и Калашников в левой выплевывали свинец в упор. Он не целился в щиты — он стрелял под обрез, в сочленения доспехов на бедрах, в ступни, в зазоры под мышками. Тра-та-та-та!       Две рыцарши рухнули, когда пули раздробили их колени. Тубалькайн, не останавливаясь, использовал голову одной из них как опору, взмывая в воздух и перелетая через первый ряд. В полете он развернулся всем телом и выпустил остатки магазинов в головы мушкетёров. Одной пуля вошла точно в глазницу, вышибая из затылка фонтан черной маны и розовых мозгов. Вторая успела вскинуть приклад, но Тубалькайн уже приземлился рядом. Ударом приклада M16 он снес ей челюсть, а следующим движением вогнал нож в горло, прокрутив лезвие. — Двенадцать… — прохрипел он, выбрасывая пустые магазины.       Змеюка взвизгнула от ярости. Её лепестки-бритвы закружились в смертоносном вихре, срезая куски с его пальто, полосуя кожу на щеках и руках. Боль была холодной, стерильной, она пыталась принести успокоение, но Тубалькайн лишь сильнее стиснул зубы. Его кровь, густая и темная, капала на землю, но он не чувствовал слабости. Наоборот, он чувствовал себя лучше, чем когда-либо прежде. — Твое «очищение» — это просто самый интригующий вид рабства! — выплюнул он, уходя от очередного выпада её змеиного хвоста. — Но я не для этого резал глотки живым щитам к которым ты скоро присоединишься.       Оставшиеся десять рыцарей перегруппировались. Они видели смерть своих сестер, и их дисциплина начала давать трещину, уступая место первобытному ужасу. Тубалькайн выхватил дробовик. БАБАХ!       Ближайшая тварь лишилась половины туловища. Снаряд 12-го калибра просто проигнорировал магию «Тёмной Брони», превратив сталь и плоть в бесформенное месиво. Он бил и стрелял одновременно: приклад в зубы, выстрел в живот, нож в сочленение доспеха. Он был как жатвенная машина, попавшая на поле переспелой пшеницы.       Рыцари пытались схватить его, обнять руками, чтобы сработала магия плоти, но Тубалькайн был как кусок раскаленного угля — любой контакт причинял им больше боли, чем ему. Очередная тварь попыталась обнять его со спины, шепча заклинания страсти. Тубалькайн, не оборачиваясь, перекинул дробовик через плечо и нажал на спуск. Выстрел разнес ей голову, а отдачей едва не выбил ему ключицу, но он даже не поморщился. — Осталось шестеро… — его голос превратился в механический хрип.       Белая змеедева, видя, что её армия тает на глазах, решилась на последний бросок. Её тело вытянулось, она скользнула по земле с невероятной скоростью, широко раскрыв рот и обнажая ядовитые клыки. В её глазах сияло обещание вечного, холодного покоя. Тубалькайн ждал до последнего момента. Когда она была в метре, он не выстрелил. Он бросил дробовик и просто выставил руки вперед.       Пальцы Тубалькайна, сильные, как гидравлические прессы, сомкнулись на горле змеиной женщины. Её инерция была огромной, они оба покатились по окровавленной грязи. Змея обвила его своим хвостом, сжимая ребра, пытаясь выдавить из него жизнь. Белые чешуйки впивались в кожаное пальто, лепестки резали лицо. — Умри… в чистоте… — хрипела она, задыхаясь в его хватке.       Тубалькайн смотрел ей прямо в глаза. В его зрачках не было ничего, кроме отражения её собственного ужаса. — Здесь только грязь, блядина тупая! — прорычал он.       Он начал сжимать её широкую шею. Послышался хруст — сначала нежный, как ломающийся лед, затем сухой и окончательный. Позвонки Белой Змеи не выдержали давления его ненависти. Белое сияние вокруг неё погасло, сменившись серым, безжизненным цветом. — Саша… — произнесла она и её тело обмякло, хвост судорожно дернулся последний раз. Затем затих. — Саша? Интересное имя… надо будет отрезать голову его обладателю.       Тубалькайн медленно поднялся с изломанного тела Широхеби, стряхивая с пальто липкую белую чешую и ошметки плоти. Имя «Саша», сорвавшееся с губ змеи, осело в его сознании коротким замыканием. В его старом мире имена не имели значения, они были лишь ярлыками на мешках с костями, но это было знакомым и звучало как вызов.       Оставшиеся пять Чёрных Рыцарей замерли. Их строй окончательно рассыпался. Глядя на то, как их «богиня» была задушена голыми руками, как обычная уличная шлюха, они впервые осознали: перед ними не просто «сильный мужчина». Перед ними — абсолютный хищник, для которого их магия была не более чем неприятным сквозняком. — Ну? — Тубалькайн сплюнул кровь и подобрал с земли свой Калашников, перепачканный в змеином ихоре. — Кто из вас хочет передать Саше свой пламенный привет?       Первая рыцарша, обезумев от ужаса, взревела и бросилась на него, занося тяжелый двуручный меч. Она не фехтовала — она просто хотела раздавить его весом своего доспеха. Тубалькайн даже не шелохнулся. Когда клинок был в дюймах от его плеча, он резко ушел в сторону и впечатал ствол автомата прямо в зазор под шлемом твари. — Глотай, — прохрипел он.       Короткая очередь в три патрона разнесла череп твари изнутри. Забрало шлема вылетело вперед вместе с кусками челюсти и серым веществом. Тело по инерции пролетело еще пару метров и рухнуло в грязь, загребая латами землю.       Вторая и третья попытались ударить синхронно, выставив щиты и пытаясь зажать его в тиски. Из их доспехов вырвались нити тёмной энергии, стремясь опутать его ноги. Тубалькайн выхватил из-за пояса свой армейский нож. Он не стал тратить силы на борьбу с путами. Его взгляд, холодный и расчетливый, уже нащупал слабое звено в этой «магической» геометрии. Он не знал, что это за нити, и не собирался разгадывать их природу. Для него это были просто веревки, только светящиеся. А любые веревки имеют точку натяжения. Вместо того чтобы рваться вперед, он резко рухнул всем весом на колено, натягивая мерцающие связи до предела. Одновременно с этим он выхватил из-за пояса бутылку со своим самодельным «растворителем» для этого мира и разбил её о землю перед собой. — Хотите тепла? — прохрипел он, чиркнув зажигалкой.       Вспышка была мгновенной. Огонь сожрал кислород в радиусе пары метров. Физическое пламя, создало температурный шок, которого ни эфирные путы, ни их источники не выдержали. Магия плоти, рассчитанная на подчинение живого тела, спасовала перед примитивной яростью химического горения, когда броня тварей начала плавиться прямо на телах, а плоть внутри неё — вариться. Нити лопнули с сухим, электрическим треском, оставив на сапогах Тубалькайна лишь ошметки гари.       Как только рыцарши успели осознать, что их «несокрушимый» контроль сорван, Тубалькайн, огибая затухающее пламя, как выходец из крематория, уже был между ними. Его движения были лишены человеческой плавности — это была дерганая, страшная скорость механизма, у которого сорвало ограничители.       Прежде чем они успели опомниться от боли ожогов, он оказался между ними. Нож вошел в прореху в защите одной, перерезая сухожилия на руке, а прикладом Калашникова он ударил вторую в сочленение доспеха на уровне печени. — Ты… не человек… — простонала одна из них, оседая. — Я — то, что остаётся от людей, когда они сгорают в пламени ненависти, — отрезал Тубалькайн.       Он перехватил автомат за ствол и, используя его как киянку, с дикой силой обрушил ствольную коробку на затылок согнувшейся рыцарши. Шлем вогнулся внутрь, ломая шейные позвонки. Третья попыталась достать его кинжалом, но Тубалькайн перехватил её кисть, вывернул её так, что кости хрустнули, и вогнал её же собственное лезвие ей под подбородок, по самую рукоять. Осталось двое.       Они попятились к порталу, который уже почти закрылся, превратившись в узкую багровую щель. В их глазах не осталось даже магии — только голый, животный инстинкт выживания. — Хватит… — прошептала одна из них, роняя щит. — Мы сдаемся… мы признаем… ты хозяин… — Хозяин? — Тубалькайн сплюнул вязкую, перемешанную с пеплом слюну прямо на брошенный щит. — Опять это слово.       Он сделал шаг вперед, и последние рыцарши инстинктивно вжались в обломки стены, у которой всё еще догорал хлев. В их мире подчинение было единственной формой существования — либо ты охотник, либо добыча, либо господин, либо раб. Они предлагали ему то, чего жаждала каждая тварь в этом проклятом лесу: свою волю, свои тела, свою верность. — Вы так и не поняли, — его голос, севший от гари и криков, звучал как скрежет ржавого затвора. — Мне не нужны слуги. Мне не нужны наложницы. И уж точно мне не нужны те, кто готов лизать сапог того, кто только что выпотрошил их сестер.       Он медленно поднял Калашников. Ствол автомата был покрыт нагаром и липким ихором, но механизм работал исправно, как и сам Тубалькайн. — Хозяин здесь только один, — он указал стволом на землю, усеянную трупами. — И это Смерть. А я лишь её почтальон.       Рыцарша, стоявшая ближе, попыталась что-то выкрикнуть — возможно, мольбу, а может, последнее проклятие, — но Тубалькайн не дал ей закончить. Короткий, сухой хлопок выстрела в упор выбил искры из её нагрудника, пуля прошла сквозь сталь и плоть, разрывая сердце. Вторая, увидев смерть напарницы, рванулась к закрывающемуся порталу, надеясь исчезнуть в багровом мареве.       Тубалькайн не стал стрелять вдогонку. Он просто выхватил из-за пояса свой армейский нож и точным, выверенным броском отправил его в полет. Сталь блеснула в свете пожаров и вошла точно в сочленение доспеха под колено. Рыцарша споткнулась, но не упала. Ножу помешала невидимая сила, но этого оказалась достаточно, чтобы портал за её спиной с оглушительным свистом схлопнулся, оставив лишь запах озона и горстку пепла.       Она была в апатии и тряслась. Из рта вытекала густая, перемешанная с копотью слюна. Тубалькайн не спеша подошел к ней, подсекая ногой её здоровую ногу, чтобы она рухнула на колено. — Вы, бляди, любите говорить о любви и порядке, — произнес он, глядя сверху вниз на искаженное страхом лицо. — Но ваш «порядок» — это просто красивая обертка для очередных паразитов… точнее паразитов паразитирующих на паразитах. Не знаю, что лучше.       Он подкинул нож ногой и перехватил его в воздухе. — А теперь, — продолжил он, и его голос приобрёл металлический оттенок, — ты расскажешь мне всё, что знаешь, рогатая мразь. Где я. Что это за мир. Кто вами управляет. И, самое главное, — его пальцы сжались на лезвии ножа сильнее, — кто это «Саша» и что такое «Саббат»?       Куроферуру, сидевшая неподалеку и прижимавшая к себе обрубок руки, завыла, раскачиваясь из стороны в сторону. Она видела, как последний заслон её элиты превратился в мусор, когда Тубалькайн пробил ножом шлем девушки. Весь этот «дисциплинированный авангард» был стерт из реальности существом, которое она сперва приняла за слетевшего с катушек, но обычного человека. Тубалькайн повернул голову к маленькой Бафомет. — Заткнись, — бросил он, и та мгновенно замолкла, икая от ужаса.       Его взгляд снова упал на странную коробку с LSAT. Она лежала там, среди крови, кишок и обломков магической брони, вызывающе чистая. Золотая лента слабо подрагивала на ветру.       «Кто бы ты ни был, благодетель, — подумал Тубалькайн, — ты явно хочешь, чтобы я довел это дело до конца. Ты даешь мне молот, потому что вокруг слишком много гвоздей». Он подошел к коробке, сорвал упаковку и взял в руки футуристическую винтовку. Она была удивительно легкой и сбалансированной. Оптика поймала отблеск горящей деревни.

***

      Ему было шесть. Или семь. Неважно. Важно было то, что весь декабрь мир вокруг старательно натягивал на себя кожу.       Школа висла гирляндами, пахнущими пылью и статикой. Учительница с лицом, как у набухшего теста, вещала о «чуде», «семье» и «милосердии». Все вокруг хихикали, предвкушая сладость праздника. Он молчал. В его голове уже тогда зрел чертеж, холодный и безупречный.       Он знал, что мир за стеной его детской — это война, замаскированная под быт. Сдавленные голоса родителей, звон разбитой тарелки, которую мать потом мыла часами, глядя в одну точку. Но Рождество… Рождество было обещанием высшего порядка. Правила игры гласили: будь «хорошим», стань «правильным», впишись в систему — и ты получишь то, что наполнит твою пустоту.       Это был его первый контракт. Первый обряд подчинения. Он стал идеально-невидим. Тихий, удобный фантом, он исправно сдавал единицы своего послушания в обмен на обещанное «чудо» — модель самолета, символ полета прочь из этого ада. Он не верил в сказки — он верил в эквивалентный обмен с самой реальностью.       Сочельник. Квартира пахла старым холодильником и майонезом. Родители сидели за столом, их лица были как маски из дешевого латекса — натянутые, фальшивые, скрывающие гниль взаимной ненависти. — Посмотрим, что нам принесли! — выдавила мать, и её голос прозвучал как скрип несмазанной петли.       Ёлка стояла в углу, осыпающаяся, как чешуя дохлой змеи. Под ней лежала она. Коробка. Завёрнутая в глянцевую, синюю с серебряными звёздами бумагу. Идеальная упаковка. Она сияла так ярко, что на мгновение затмила серую реальность. Сердце, этот предательский комок мышц, ёкнуло. В ту секунду он совершил роковую ошибку — он поверил в обёртку.       Он медленно подошёл, разорвал глянец. Картонная коробка. Он снял крышку. Внутри не было ничего.       Ни самолёта. Ни записки. Только бездонная, тёмная пустота, пахнущая пылью и чужим равнодушием. Он засунул руку внутрь, нащупывая дно, надеясь на ложный пол или фокус. Е      го пальцы скользили лишь по шершавым стенкам небытия.       Он поднял взгляд. Отец смотрел в телевизор мертвыми глазами. Мать улыбалась — её губы дрожали, но маска «счастья» не спадала. — Наверное, это волшебство! — пропела она фальцетом. — Главное — верить!       И в этот миг в его сознании, как лезвие по стеклу, прочертилась окончательная истина. Они не забыли. Они не сэкономили. Они потратили время, чтобы завернуть ничто. Они создали форму, чтобы скрыть отсутствие сути. Они симулировали «любовь» и «чудо», выставив вперед яркий фасад, за которым копошилась тьма. Мир не просто обманул его — мир показал свое истинное устройство.

***

      Теперь они остались вдвоём. Тубалькайн и Куроферуру. Маленькая Бафомет лежала в грязи, придавленная обломками собственного триумфа. Правая рука, оторванная почти по ключицу, превратилась в рваную культю, из которой толчками выходила густая, светящаяся фиолетовым кровь. Её хвалёный гримуар валялся в паре метров, дымясь и шипя, словно раскалённый утюг в луже. От легиона, от блестящей свиты и надменных рыцарей не осталось ничего, кроме вони палёной плоти и тишины, нарушаемой лишь треском догорающих хижин.       Тубалькайн подошёл к ней неспешно, тяжело дыша. Тело ныло от десятков порезов, оставленных лепестками-бритвами белой змеи. Плечо горело в том месте, куда вошла магическая пуля. Он отбросил пустой дробовик — патроны кончились, а перезаряжать было некогда. M16 висел на ремне с расколотым прикладом после удара о дуб. Нож на поясе. Гранаты в разгрузке. Этого хватит. Он остановился прямо над ней, нависая чёрной громадой, и в его холодных глазах не было ни капли интереса к её страданиям. Только сухой, деловой расчёт.       Он присел на корточки, и от него пахло так, как пахнет сама смерть: пороховой гарью, старым железом и застарелой ненавистью. — Значит, так, — произнёс он, и его голос звучал пугающе буднично, словно он заказывал кофе в придорожной закусочной. — Ты здесь явно главная. А главные всегда знают то, чего не знают рядовые. Поэтому ты сейчас…       Он осекся. Внизу, под слоями кевлара и тактической разгрузки, нервные окончания внезапно взбунтовались. Биология, которую он считал выжженной дотла, отозвалась на пассивную ауру твари — концентрированный заряд первобытного соблазна, который источала даже умирающий высший монстр. — Твою мать… — прохрипел Тубалькайн. Он почувствовал, как жесткий напашник внезапно подняло что-то твердое. Животная реакция тела на тварную магию была для него оскорблением похуже пули.       Не меняя выражения лица, он коротко и зло ударил по элементу бронезащиты массивным обухом ножа, словно вбивая взбунтовавшуюся плоть обратно в оцепенение. Боль на мгновение перекрыла морок. — Я думал, что с этим дерьмом давно всё кончено, — сплюнул он под ноги Куроферуру. — Не отвлекайся. Ты сейчас расскажешь мне три вещи. Где я, кто здесь считает себя богом, и куда мне идти, чтобы вырезать следующий город.       Куроферуру всхлипнула. Её детское лицо, перепачканное сажей, исказилось в гримасе, которую он принял за обычную истерику жертвы. — Ты… ты старое чудовище! — прошептала она. — Я знаю, — отрезал он. — Отвечай быстро и чётко, и, возможно, я убью тебя быстрее, чем ты успеешь почувствовать. Будешь юлить — я начну с коленных чашечек. У меня есть нож, есть время, и нет никакого желания слушать твои сопли. Поняла?       Куроферуру задрожала сильнее. Он видел, как её губы кривятся, как пальцы единственной руки скребут по окровавленной земле. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только всхлипы. — Ты… просто ошибка природы, — наконец прошептала она, и её глаза вспыхнули. Не магией — чистым, животным страхом, который перешёл в истерику. — НЕТ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИШЬ! ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ! — Ошибкой было оставлять тебя в живых дольше десяти секунд, — Тубалькайн потянулся, чтобы схватить её за рог. Это был привычный жест — так он фиксировал «мясо» перед тем, как вскрыть горло.       Она забилась в его хватке, как пойманный зверёк, и Тубалькайн, привыкший к тому, что жертвы брыкаются, сделал то, что делал всегда. Он не стал тратить патроны. Он не стал вынимать нож. Он просто протянул руку, чтобы схватить её за рог и приложить головой о землю — просто чтобы успокоить. Обычный захват. Такой же, каким он сотни раз фиксировал упирающихся пленников в подвалах и на допросах. Каким он хватал за волосы тех, кто пытался ползти с перебитыми ногами. Каким он держал Царя в «Клыке», пока ломал ему шею.       Он ожидал сопротивления хрупкой девчонки. Он ожидал, что она будет царапаться.       Он не учёл одного. Это существо было не человеком. И её тело, несмотря на детские пропорции, принадлежало командиру тварей не только благодаря магической силе. Оно принадлежало существу, чья физическая мощь не имела ничего общего с размером мышц. Он смотрел на неё и видел ребёнка — маленького, хрупкого, искалеченного пускай и обладающего странными способностями, но всё же ребёнка.       Когда он схватил её за рог, она взвизгнула — не от боли, а от паники. И инстинктивно лягнулась. Маленькое копытце, обутое в изящный башмачок с золотой пряжкой, врезалось Тубалькайну в живот.       Он не успел даже осознать, что произошло.       Мир перед глазами смазался в серую полосу. Звук — низкий, утробный гул — ударил по ушам, когда его тело, вращаясь в воздухе, пробило сначала остатки плетня, затем стену курятника и, наконец, врезалось в толстый ствол дуба на противоположном краю деревни. От удара ствол треснул, с вершины посыпались обугленные ветки.       М16 на ремне хрустнул прикладом о ствол и теперь висел бесполезным грузом. Перед глазами всё плыло. Боль была такой силы, что на мгновение он просто перестал видеть. Тубалькайн почувствовал, как стальная пластина бронежилета вогнулась внутрь, ломая ребра. Рёбра — минимум два сломано. Позвоночник ныл так, словно по нему проехались катком. Из разбитого затылка текла кровь, заливая воротник. Он попытался вдохнуть, и воздух вошёл в лёгкие с влажным, булькающим звуком — видимо, одно из рёбер проткнуло что-то важное. — Что… за… — прохрипел он, сплёвывая кровь и осколок зуба.       Сквозь пелену боли и звона в ушах он увидел её. Куроферуру поднималась на ноги. Она всё ещё была искалечена — правая рука отсутствовала, из культи сочилась демоническая кровь. Она всё ещё была перепачкана сажей и слезами. Но теперь её походка изменилась. Исчезла дрожь. Исчез страх. Она шла к нему через пепелище, и её копытца ступали по обломкам с мягкой, пружинистой грацией хищника, который только что понял: добыча не так опасна, как казалось. — Глупый, глупый человек, — произнесла она и её голос дрогнул.       Она остановилась в нескольких шагах от него. Тубалькайн, всё ещё пытающийся выкарабкаться из обломков курятника, поднял на неё взгляд. В голове пульсировала единственная мысль: «Идиот. Надо было сразу отрезать ей ноги. Сначала обездвижить. Потом допрашивать. А уже потом убивать. Идиот. Идиот…» — Физика… она не должна была так бить… — прошептал он. — Ты смотрел на меня и видел ребёнка, — голос Куроферуру изменился. Теперь в нём вибрировали низкие, рокочущие ноты, от которых дрожали камни. В её движениях больше не было слабости. — Ты думал, наша сила только в книжках и искрах из пальцев? Бафомет — это не титул. Это то, что я есть. Каждая моя жила, каждый дюйм кожи — это оружие, созданное для того, чтобы ломать таких, как ты.       Она сделала шаг, и земля под её копытцем треснула, как сухая корка.       Тубалькайн, преодолевая тошноту и жгучую боль в раздавленной грудине, оскалился. Он медленно поднялся, вытирая багровую пену с губ. — Принято, — прохрипел он, нащупывая гранату. — Значит, ты не просто кукла. Ты — крупный дикий зверь. А я… я всегда любил охоту на крупную дичь.       Он понимал, что она тянет время. Видел, как вокруг её уцелевшей руки начинает закручиваться серебристое марево — мана, которую она по капле высасывала из эфира, пока он разыгрывал из себя дознавателя. — Ты не вернешься в свой загон, — Тубалькайн рванул вперед, игнорируя скрежет сломанных ребер.       Но портал уже открывался. Пространство за спиной Бафомет пошло тяжелой, ртутной рябью. Она улыбнулась ему — не той фальшивой улыбкой мамоно, а оскалом хищника, который оценил вкус добычи. — Твоя ненависть… она отвратительна, но в чём-то даже заводит, Неважный. Я запомню этот вкус. Я выпью твою ярость, когда приду за тобой снова. И в следующий раз ты не будешь бить меня ножом. Ты будешь умолять, чтобы я позволила тебе целовать мои копыта и лизать киску. — Пошла на хер! — прокричал Тубалькайн, но его ноги подкосились и он полетел лицом в залитую кровью землю. Видя его явную немощь тварь, видимо, попыталась остановить заклинание, но было уже поздно.       Серебристое марево портала схлопнулось с сухим щелчком, будто кто-то захлопнул крышку гроба прямо перед его носом. В воздухе еще витал приторный запах серы и девичьего пота, но на площади воцарилась мертвая, ватная тишина, нарушаемая лишь гулом крови в ушах и треском догорающих балок.       Тубалькайн лежал лицом в грязи. Вкус железа во рту мешался с привкусом чернозёма. Каждое сокращение диафрагмы превращалось в пытку: сломанное ребро при каждом вдохе впивалось в легкое, выбивая из него влажный, хлюпающий звук. — Тварь… — прохрипел он, выплевывая на землю сгусток черной, застойной крови.              Он знал: если не встанет сейчас — не встанет уже никогда. Тело требовало покоя, требовало отключиться и кануть в беспамятство, но «кристаллизованная ненависть», пульсирующая в венах вместо адреналина, заставляла его коченеющие пальцы вгрызаться в землю.       Медленно, с рычанием, которое больше напоминало скулеж раненого пса, он поднялся на четвереньки. Руки дрожали так, что локти подкашивались. Взгляд упал на LSAT, лежащий в паре метров. Оружие было забрызгано демонической кровью, но матовый ствол по-прежнему обещал единственное, во что он верил — спасение через уничтожение.       Он подтянул пулемет к себе, используя его как опору. Опираясь на ствол, Тубалькайн встал. Шатаясь, будто пьяный, он побрел прочь от пепелища. Он не выбирал дорогу. Он просто уходил куда подальше, от запаха Бафомет, от этого вывернутого наизнанку «Ада».

***

      Лес встретил его равнодушным холодом. Ветви хлестали по иссеченному лицу, колючки цеплялись за лохмотья разгрузки. Тубалькайн двигался в полубреду. Время потеряло линейность. Мир сузился до одного метра перед ним и бесконечного цикла боли: шаг — хруст в грудине — выдох — темнота.       В какой-то момент он перестал чувствовать ноги. Ему казалось, что он не идет, а плывет сквозь густой, липкий кисель. Перед глазами всплывали лица тех пятерых из его «старого ада», смешиваясь с искаженной маской Куроферуру. — Физика... — бормотал он, раздирая пальцы о кору деревьев. — У всего... есть точка... излома.       Когда лес начал редеть, небо уже подернулось предрассветной серостью. Тубалькайн вышел на заросшую колею. Впереди, в утреннем тумане, проступили очертания бревенчатых стен и тяжелых ворот. Человеческое поселение.       Для него это не было убежищем. Это была лишь новая зона поражения, полная «мусора», который он ненавидел не меньше тварей. Но тело предало его окончательно.       В десяти шагах от ворот земля под ним просто исчезла. Он рухнул ничком, не успев даже выставить руки. LSAT с лязгом отлетел в сторону, утонув в высокой траве. Тубалькайн попытался перевернуться, но единственное, на что его хватило — это уткнуться щекой в холодную росу и увидеть, как тяжелая створка ворот медленно со скрипом открывается.

***

      Эла затянула потуже пояс на грубом шерстяном платье. Утро было зябким, а ей предстояло еще выгнать коров на пастбище до того, как староста начнет собирать налог. Она отодвинула засов, ожидая увидеть привычный туманный луг.       Вместо этого она увидела это.       Посреди дороги лежал мужчина. Или то, что когда-то им было. Его одежда — странного, пятнистого цвета — была разодрана в клочья и пропитана чем-то темным. От него пахло не навозом или лесом, а чем-то резким, химическим... и смертью. — Боги... — Эла отступила на шаг, прижав руки к груди.       Она видела раненых солдат, видела жертв лесных хищников, но этот человек выглядел так, будто его пропустили через камнедробилку. Лицо — сплошная корка из копоти и крови, из-под которой на нее смотрел один-единственный глаз. Холодный, пустой и полный такой концентрированной злобы, что у девушки перехватило дыхание.

***

      Тубалькайн увидел ее. Маленькая, пахнущая хлебом и потным телом крестьянка. В его затуманенном мозгу щелкнул инстинкт: угроза. — Уйди... — прохрипел он, пытаясь нащупать нож на поясе. Его пальцы лишь бессильно скребли по грязи. — Не подходи... сука...

***

      Эла видела, как он пытается бороться с собственной смертью, и страх внезапно сменился странным, щемящим чувством. Он не был похож на тех «героев», что заезжали в их деревню. В нем не было света. Только тьма и бесконечная, надрывная боль. — Тише, тише, — прошептала она, опускаясь на колени рядом с ним. — Ты в безопасности. Мы поможем.       Её пальцы, мозолистые от крестьянского труда, коснулись его пылающего лба. Тубалькайн вздрогнул. Это прикосновение было мягким, лишенным той липкой, сводящей с ума тяги, которую источали твари. Оно было реальным. — Не трогай... — его голос сорвался на бульканье.       Он хотел оттолкнуть её, хотел вцепиться в это горло, но тьма, наконец, накрыла его окончательно. Его голова тяжело упала на траву.       Эла обернулась к деревне, прижимая ладони к губам, и закричала: — Отец! Соседи! Скорее! Здесь раненый!