Hatred

      Закатное солнце, тяжёлое и багровое, медленно опускалось за линию горизонта, окрашивая небо в оттенки выжженной меди, глубокого индиго и пепельной охры. Воздух был тёплым, густым и совершенно неподвижным. Он не дышал. Он просто существовал, обволакивая всё вокруг мягким, бархатистым одеялом, в котором хотелось замереть, раствориться и больше не шевелиться. Пшеничное поле расстилалось до самого края света. Колосья, сухие и золотистые, стояли идеально прямо, будто застывшие в последнем, безупречном вдохе. Ни ветерка, ни шелеста травы, ни стрёкота кузнечиков в далёком овраге. Мир затаил дыхание. Это было не увядание — это была завершенность. Каждый стебель достиг своего предела, налился сухим светом, отдал всё сочное и остановился. Красота, доведённая до абсолютной точки, где время теряет смысл, а движение становится излишним. Идеальный покой. Настолько глубокий, что в нём не оставалось места для жизни, лишь для вечного, застывшего мгновения.       Тяжёлые сапоги Рианы — кованое серебро с воронёной чернью — ступали по этому застывшему морю с тихой, почти благоговейной осторожностью. Она не спешила. Ей некуда было торопиться. Добыча была ранена, добыча истекала той самой ненавистью, которую она чувствовала за много миль, и добыча никуда не уйдёт. Только глубже зароется в землю, как червь, спасающийся от солнца.       Пшеница расступалась перед ней, но нехотя. Сухие стебли ломались под весом её доспехов, издавая тихий, хрустящий звук — единственный звук, нарушавший великую тишину. Риана опустила взгляд на сломанные колосья и на мгновение замерла. Они лежали на земле, придавленные её сапогами, их золотистые головки всё ещё отражали последние лучи солнца. Красиво. Даже мёртвые, они были прекрасны. Как всё в этом мире.       Она подняла руку — латную перчатку с длинными, изящными пальцами, слишком тонкими для войны, слишком совершенными для убийства — и провела ею, поглаживая золотистую пшеницу. Колосья качнулись, но не сломались. Только сухой, едва слышный шорох разнёсся в воздухе, будто вздох спящего младенца. Риана замерла, вслушиваясь в этот звук. Он умирал так же быстро, как и родился, и через секунду снова воцарилась тишина.       Она опустила руку и продолжила путь.       Каждый её шаг был выверен. Не как у охотника, преследующего добычу, а как у танцовщицы, повторяющей однажды заученное па. Левая нога вперёд, правая следом, пауза — и снова левая. Серебряные латы не гремели, они лишь тихо поскрипывали в сочленениях, будто жаловались на долгую дорогу. Риана не обращала на них внимания. Она смотрела вперёд, туда, где горизонт уже начал темнеть, поглощая золото полей и оставляя лишь тени.       Она думала. Не о битве, не о смерти — о красоте. О том, как прекрасен этот мир, когда он замирает. Нет суеты, нет борьбы, нет этого вечного, утомительного движения. Только покой. Только завершённость. Только момент, который длится вечно.       «Как хорошо», — подумала она, и в этой мысли не было ни капли насмешки. Только искреннее, глубокое удовлетворение.       Риана опустилась на одно колено. Серебряные латы лязгнули, и звук этот был единственным резким аккордом в этой бесконечной, давящей тишине. Она наклонилась, разглядывая следы. Они были глубокими, почти варварскими — не следы охотника, который крадётся, а следы зверя, который идёт напролом, сминая всё на своём пути. Подошва ботинка оставила чёткий отпечаток — массивный, с глубоким протектором, не имеющим ничего общего ни с крестьянскими лаптями, ни с изящными туфельками мамоно. Чужак.       Она провела пальцем по сломанному стеблю. На его изломе, там, где хрупкая плоть растения разорвалась, блестела густая капля. Красная. Не сок пшеницы — кровь. Риана осторожно подцепила её острым когтем и поднесла к самому забралу. Запах ударил в её сверхчувствительные рецепторы, словно физический удар: вонючее машинное масло, едкая пороховая гарь, антисептик и горькая, застоявшаяся желчь. В этой жидкости не было жизни, в ней не было привычного тепла человеческого тела.       Мир вокруг не изменился. Поле оставалось таким же золотым, небо — медовым, облака — застывшими. Но внутри Рианы что-то дрогнуло.       Запах был… неправильным. Не таким, как у тех мужчин, которых она ломала раньше. В их крови всегда горела страсть — даже когда они сопротивлялись, даже когда ненавидели, в ней всегда был тот самый огонь, который она умела раздувать в пожар похоти. Здесь же было нечто иное. Холод. Пустота. И что-то ещё…       «Какая же боль должна терзать это существо, чтобы его кровь превратилась в желчь?» — подумала она, и в этой мысли не было страха. Только любопытство. И — вызов.       Её взгляд скользнул по полю — туда, где следы уходили вдаль, к смутным очертаниям человеческого поселения. Крыши, стены, дымок из печной трубы — там, среди этих никчёмных, слабых созданий, прятался тот, кто заставил госпожу Куроферуру бежать.       Всего час назад она лично осматривала пепелище деревни, где прошёл этот чужак. Куроферуру, успевшая перед своим позорным бегством заглянуть в его разум, лишь испуганно лепетала о каком-то «Неважно». Имя — или, скорее, его отсутствие, пустота вместо личности — не имело для Рианы никакого значения. То, что она там увидела, вызвало в ней не злорадство, а тяжёлую, свинцовую досаду, смешанную с чем-то похожим на профессиональное оскорбление. Разорванные пополам ламии, чьи тела были брошены в пыль без малейшего почтения к их природе; сгоревшие заживо гарпии, что не смогли вновь взмыть к небесам разбившись о землю. Риана смотрела на их останки с искренней жалостью, какую испытывает великий мастер, видя безнадёжно испорченный инструмент в руках бездарного дилетанта. — Бедная Куро, — прошептала Риана, и в её голосе не было злорадства. Только снисходительная жалость.       Логика Рианы была безупречна в своей однобокости, продиктованной самой сутью Маккая: если мужчина убивает и калечит — значит, его просто неправильно или недостаточно сильно соблазняли. Сама природа мамоно не знала слова «иначе». В её сознании просто не существовало понятий свободной воли, подлинного зла или осознанного морального выбора — для неё существовали только естественные инстинкты и их правильное или неправильное проявление. Раз ламии и гарпии погибли, а Бафомет сбежала — значит, они были просто недостаточно искусны в своём ремесле порабощения или использовали неподходящие методы.       Риана свято чтила иерархию Маккая. Она не сомневалась в сокрушительном величии госпожи Куроферуру и не считала павших сестёр-рыцарей слабыми. Напротив, их искусство было смертоносно и безупречно. Но искусство бывает разным, и к каждому замку нужен свой ключ. Там, где Высшая Бафомет пыталась опутать разум сложнейшей, подавляющей волю магией, а младшие сёстры полагались на сладкие чары и гипнотическую ласку, требовалось нечто совершенно иное.       Этот чужак оказался аномалией. Его ярость была слишком плотной, слишком первобытной и грубой, чтобы пробиться сквозь неё изящными заклинаниями или нежными объятиями. Тонкие ментальные нити просто рвались о его физический напор. «Госпожа Куроферуру привыкла ломать разум, — подумала Риана, с уважением, но твёрдой уверенностью в своей правоте. — Но чтобы сломать такого дикого, сорвавшегося с цепи зверя, нужна не магия. Нужна наковальня. Нужна та, кто примет его удар на тяжелую броню, кто выдержит его животную ярость в прямом контакте и заставит его выдохнуться, превратив эту разрушительную энергию в парализующую страсть».       Она верила, что произошедшее — лишь трагическая ошибка подбора методов, системный сбой, который она, как командир тяжелого авангарда, обязана устранить. Риана не чувствовала злорадной конкуренции с павшими; она чувствовала долг «старшей» сестры по оружию. Для неё «добро» людей не было осознанным выбором, а лишь состоянием «исправности». Если мужчина убивает — он поврежден, он сломан избытком собственной боли, и его нужно «починить» единственным доступным ей способом: полным, сокрушительным подчинением через изматывающий экстаз.       Подчиняясь своей хищной природе, Риана коснулась когтя кончиком языка. Едва микроскопическая доза крови чужака попала на язык, Тёмного Рыцаря чуть не вырвало. В ней не было и намёка на жар мужской силы, который должен был питать её сущность. Это был вкус абсолютно чистой, дистиллированной Ненависти, не разбавленной ни каплей страсти. Демоническая энергия внутри Рианы забилась в панике, задыхаясь от этого токсичного, мертвенного холода, который начал расползаться по её телу.       Но даже этот яд она мгновенно оправдала в своём сознании, не допуская мысли о том, что столкнулась с чем-то принципиально иным. — Какой… запущенный случай… — прохрипела она, тяжело дыша и вытирая губы тыльной стороной перчатки. — Бедный, дикий самец. Сколько же боли накопилось в тебе, раз даже твоя кровь превратилась в эту желчь? Те бедняжки просто не были готовы к такому объёму мрака. Их методы были слишком деликатны, чтобы принять тебя целиком и растворить твою ярость в себе.       В её понимании не существовало «злодея» или «убийцы». Существовал только «механизм», нуждающийся в предельно жестком и долгом ремонте. Она уже представляла, как найдет его, как сорвет с него эту странную, пахнущую гарью броню и будет выжимать из него эту ненависть каплю за каплей, всё его семя раз за разом, пока его разум не очистится. Она будет «исправлять» его до тех пор, пока от его агрессии не останется ничего, кроме тихой, рабской покорности. Это была её высшая цель — доказать, что выносливость и плоть Тёмного Рыцаря Маккая способны укротить то, с чем не справилась даже высшая магия.       Риана подняла взгляд. След от тяжелых сапог уходил дальше, прорезая золотистое поле прямой, безжалостной линией, словно шрам на теле земли. Он вел прямо к горизонту, к человеческому поселению, которое уже виднелось вдали. — Ты прячешься за спинами этих никчемных созданий, думая, что нашел убежище, — промурлыкала Риана, медленно сжимая правую ладонь на своём двуручном мече, чьи руны вспыхнули предвкушающим багровым светом. — Жди меня, мой израненный зверь. Я уже здесь. И скоро тебе станет очень… очень спокойно. Я исправлю ту ошибку, что допустили мои сёстры, и ты познаешь истинную милость Маккая.

***

      Вылупится ли цыплёнок из сваренного яйца?       Он задавал себе этот вопрос много лет. Сначала — в тишине армейского лазарета, когда сыворотка плавила нервы, а врачи разводили руками: «Неважно, что с ним, спишем». Потом — в подвале, где пятеро обрубков смотрели в VR-очки на вечную петлю собственной агонии. Потом — в эпицентре ядерного гриба, когда плоть превращалась в радиоактивный пепел, а сознание цеплялось за единственную мысль: «Я ещё не всё сделал».       Ответ всегда был одинаковым: нет.       Если яйцо сварено — белок денатурировал, желток спекся в твёрдую крошку. Никакое тепло уже не вернёт ему способность к жизни. Можно бесконечно сидеть на нём, можно подкладывать под наседку, можно молиться всем богам, включая того небесного петушка, который устроил этот цирк. Цыплёнок не вылупится.       Можно только расколоть скорлупу и смотреть, как изнутри вытекает тухлое месиво.       Так и он. Неважно — Тубалькайн — был сварен. Давно. Ещё в той школе, где имя стало приговором. Окончательно — в Ираке, когда игла вошла под лопатку. Денатурация завершилась в тюрьме «Клык», на грязном матрасе, под хриплые русские ругательства и запах перегара. После этого никакое чудо, никакая магия, никакая «любовь» не могла вернуть ему человеческое.       Только ненависть. Только пустота. Только механическая, неумолимая потребность крушить, рвать, сжигать.       И всё же он знал, что такое добро. Он не был слепым. Он видел его сотни раз со стороны: врачи, до последнего боровшиеся за жизни других нищих и обездоленных; волонтёры и благотворители, тратившие миллионы и годы, чтобы хоть немного облегчить чужую агонию; святоши в «Клыке», шептавшие искренние молитвы над теми, чьи кости уже были перемолоты системой. Он отлично понимал концепцию добра. Возможно, какие-то люди могли помочь и ему, но в его родном балагане всё тепло и забота обходили Тубалькайна стороной, словно он был прокажённым. Для него двери к милосердию были заколочены ещё до рождения. И за долгие годы своей жатвы он научился справляться с этими «праведниками» гораздо лучше, чем Эла могла себе представить. Он убивал людей, которые были неизмеримо лучше неё — первоклассных хирургов, самоотверженных спасателей, искренних идеалистов, которые действительно пытались сделать этот уродливый мир чуточку чище. Для Тубалькайна они все были лишь временными анестетиками. Стерильными припарками, маскирующими глубинную, неистребимую гниль творения и свою суть. Они пытались унять боль там, где требовалось выжечь всё до основания. И то, что тепло не могло пробиться сквозь его собственный панцирь, лишь подтверждало его теорию: если «анестетик» не работает на тебе, значит, ты — больше чувствующее существо, а бесстрашная, безжалостная машина геноцида. Холодная и расчётливая. Ошибка природы, не подлежащая исправлению.       Он лежал на грязной соломе амбара, глядя на ветхую крышу сквозь полуприкрытые веки. Дыхание давалось с трудом — лёгкие всё ещё были забиты гарью и запекшейся кровью, а демонический яд, оставленный тварями, мерзко покалывал в суставах. Но сознание работало чётко, как старый, надёжный армейский хронометр. Без сбоев. Без лишних эмоций. Рядом суетилась Эла. Она что-то шептала, прикладывала к его груди тёплые, пахнущие травами компрессы, её руки дрожали от усталости и страха, но она упорно продолжала свою глупую, сентиментальную миссию спасения.       Рёбра ещё болели, но уже не так, как вчера. Лёгкое больше не хрипело при каждом вдохе. Тело, проклятое тело, которое он презирал за его слабость и за его невероятную, почти неприличную живучесть, снова брало своё. Регенерация, ускоренная сывороткой и подкреплённая ненавистью, работала даже тогда, когда он хотел просто провалиться в черноту и не просыпаться.       Тубалькайн лежал неподвижно и мерно, шаг за шагом, просчитывал, как именно он её убьёт.       Вариантов было достаточно. Можно было, например, выждать. Позволить этой девчонке подлечить его, втесаться к ней в доверие, стать послушным ручным псом, чтобы в самый неподходящий для неё момент — когда её глупое сердце переполнится гордостью за «спасённую душу» — перерезать ей горло ржавым гвоздем. Или можно было не тратить время на этот дешёвый цирк и выпотрошить её прямо сейчас, голыми руками, намотав её тёплые кишки на балку этого самого амбара, пока её наивные глаза ещё отражают закатное солнце. В конце концов она спасла его. ЕГО. Самого страшного маньяка и террориста, если не по участи его жертв, то по их количеству уж точно. Одно это делало её соучастницей всей той крови, которую он прольёт дальше. Она действительно заслуживала смерти просто по праву своей вопиющей, преступной глупости.       Почему? — спросил бы всякий нормальный человек. Ответа не было. И быть не могло. Для него не существовало понятия «невиновен». Существовали только живые и мёртвые. И Элла из первого состояния скоро перейдёт во второе. Всё логично. И никакой тебе морали.       Он скосил глаза на Элу. Она что-то вязала, сидя у очага, и тихо напевала. Пламя освещало её лицо мягким, тёплым светом, делая его почти красивым. Почти. Если не знать, что внутри — та же гниль, что и у всех остальных. Та же слабость. То же желание цепляться за жизнь, за других, за иллюзию «завтра».       На самом деле на то, чтобы убить её была ещё одна причина. По её вине он остался здесь. Он вынужден снова терпеть слабость, усилившуюся немощь этого тела, что преследовала его всегда, даже, когда сыворотка позволила ему бежать из заточения. Мириться с рамками и ограничениями, чтобы делать дозволенное небесным петушком.       Слабость.       Он ненавидел это слово всей глубиной своего искорёженного существа. Оно было отвратительным на слух — вязким, тягучим, сочащимся предательской мягкостью, словно шёпот паразита, призывающего сдаться. Оно горчило на языке привкусом старой, застоявшейся желчи, предваряющей неизбежную тошноту. Но больше всего он ненавидел само его нутро — этот ядовитый смысл, превращающий человека в безвольную щепку в потоке чужой воли. «Слабость». Слово-клеймо. Состояние, в котором твоя жизнь перестает принадлежать тебе, становясь лишь кормом для того, кто сильнее, хитрее или просто удачливее.       А Эла была её воплощением. Она была живым, дышащим, улыбающимся символом того, что он презирал. Она была «заботой», «состраданием», «милосердием» — всей той сентиментальной дрянью, которая превращает человека в тряпку. В мясо. В жертву.       И это тело — проклятое, предательское, ноющее — было сплошной слабостью. Мышцы, которые отказывались сокращаться с нужной силой. Кости, которые трещали при каждом резком движении. Лёгкие, которые хватали воздух, как рыба, выброшенная на берег. Организм, который требовал еды, сна, тепла — всего того, что делало его зависимым. Он ненавидел своё тело так же сильно, как ненавидел людей. Может быть, даже сильнее.       В его голове складывалась монументальная, уродливая картина мироздания. Этот их Бог… этот великий небесный петушок, устроивший весь этот земной балаган. Он ведь просто распределил квоты на насилие. Он дал этим людям абсолютную власть над ним, но из-за своей сентиментальности они просто не сумели ей воспользоваться так, как ублюдки из его прошлой жизни. И за это отрицание своей природы он презирал их ещё сильнее. Ничего, если власть будет у него в руках, то он сделает ровно то, что удастся. — Я делаю всё это только потому, что ваш ебанный Бог или ваша слащавая Богиня мне это дозволяют, — беззвучно, одними губами прошелестел Тубалькайн, ловя лопаткой очередной укол боли. — …и потому, что они дозволили сделать со мной другим.       Логика была безупречна в своей порочности. Если у него есть сила, если его пальцы могут ломать хребты, а его оружие способно превращать сияющие мегаполисы в радиоактивный шлак — значит, Создатель лично вложил в него этот потенциал. Значит, Ему так угодно. Когда-то ублюдки в тюрьме «Клык» использовали свою власть над его телом, выворачивая его наизнанку, и Бог молчал, сыто урча в своих небесных чертогах. Теперь пришла очередь Неважно использовать ту власть, что осталась у него. Нет сил — он разобьётся о физику. Есть силы — он рвёт плоть. Всё просто до изящества.       Почему он не должен хотеть их страданий, если тот по чьему образу и подобию он был создан — его страданий хотел или забывал о нём в те моменты мучений, которые он переживал ещё с самого раннего детства?       Эта мысль когда-то легла в основу его мировосприятия. Если вся история бытия — это лишь бесконечная цепь актов насилия, спроектированная свыше, то почему ему следует быть тем кто подчиняется какой-то там морали? Почему он должен был смиренно принимать удары судьбы, когда другие — те, кто выкручивал ему руки и заставлял глотать грязь — наслаждались своей безнаказанностью, словно это была их божественная прерогатива?       Но в этой картине был один изъян, который вызывал у Неважно глухое, брезгливое раздражение. Если этот Создатель — абсолютный суверен, если он всеведущ и всесилен, и при этом позволяет Неважно крушить свой собственный мир, уничтожать его элементы и плевать на его законы… значит, этот Бог — законченный, конченый мазохист.       Вся эта грандиозная драма, все эти кресты, страдания, мученики, плачущие девы и сгорающие заживо младенцы — это не трагедия. Это грандиозный, извращённый театр одного актёра. Правитель мира сего просто испытывает высший, почти сексуальный экстаз от созерцания собственных мучений, отражённых в страданиях своих тварей.       Он оправдывает это? В самом деле ему нужно оправдание, чтобы убивать? В его подвале сгнило больше людей, чем живёт во всей округе теперь и всё же он пытается понять зачем ему следует убить эту девку? «Может, я смогу пробить их предел? — подумал Неважно, переводя взгляд на дверь амбара, за которой где-то в доме ходил отец Элы. — Смогу ли я устроить такую бойню, от которой даже этого небесного ублюдка стошнит? Смогу ли я перешагнуть ту черту, где его экстаз сменится настоящим, сухим ужасом?»       Он тут же мысленно ответил себе: вряд ли. Это слишком идеальная, слишком герметичная система гнили. Ебанный цирк, где сценарист, режиссер и главный зритель сидят в одном кресле, подрачивая на уродство собственных декораций. Но это не означало, что нужно останавливаться. Напротив. Если пьеса написана, её нужно отыграть до финального занавеса. С максимальным, сука, оверкиллом.       Эла в очередной раз наклонилась над ним, меняя повязку. Её теплое дыхание коснулось его шеи. Тубалькайн не шевелился. Его пальцы, скрытые под рваным шерстяным одеялом, медленно, с хрустом сжались в кулак, нащупывая припрятанный обломок тяжелой доски с торчащим из неё ржавым, загнутым гвоздем.       Сначала — отец. Потом — она.       Эта иерархия ненависти была для него почти священной, математически выверенной формулой возмездия. Он не хотел лжи. Ложь — удел тех, кто боится испачкать руки, тех, кто прячется за маской благодетели, чтобы потом с ножом за спиной выйти из теней. Тубалькайн презирал лицемерие всей своей денатурированной сутью. Для него притворство было признаком слабости, тем самым «вязким паразитом», который требовал приспосабливаться к чужим ожиданиям.       Но если ложь станет единственным скальпелем, способным вскрыть их гнилое нутро — он примет эту роль. Не как акт мимикрии, а как последнее, самое изощрённое оружие. Пусть его «доброта» будет для них как сладкий сироп, в котором утопают перед тем, как нож перережет трахею.       Он был не политиком. Политики вершат судьбы в высоких кабинетах, подписывая приказы, которые превращают города в пепел чужими руками. Тубалькайн же был мастером личного присутствия. Каждая смерть в его послужном списке — это тактильное ощущение: дрожь мышц жертвы под его пальцами, хруст ломаемых позвонков, тепло крови, оседающей на коже. Это его личное достижение, его единственная неоспоримая правда в этом гнилом мире.       Он посмотрел на свои руки. Они были всё ещё слабы, всё ещё предательски дрожали от перенапряжения, но в них жила та самая, выкованная годами пренебрежения и безразличия ярость. — Хватит ли сил? — едва слышно прошептал он, и в его голосе не было вопроса, лишь сухая констатация факта.       Даже если каждый вдох будет стоить ему разрыва легочной ткани, даже если кости будут трещать, как сухие ветки в костре — он сделает это. Он не торопился. Зверь, знающий, что его добыча никуда не денется, не бежит за ней сломя голову. Он ждёт. Он наблюдает за тем, как сокращаются их зрачки, как дрожат их пальцы, как они надеются на милосердие, которого не существует в ебаной природе.       Если небесный петушок хотел драмы — он её получит. Но сценаристом в этой части представления будет Тубалькайн. И он не собирался заканчивать пьесу хеппи-эндом.       Эла вязала, низко склонив голову. Петли ложились ровно, но её пальцы заметно подрагивали. Воздух в комнате стал густым, невыносимым, словно наэлектризованным перед грозой. Она чувствовала, как Тубалькайн смотрит на неё — не просто смотрит, а сверлит взглядом, и от этого на затылке проступал холодный пот.       Она с силой воткнула спицы в моток шерсти и, наконец, подняла голову. В глазах девушки плескался тихий, почти первобытный ужас, который она изо всех сил пыталась задавить вежливой, уставшей улыбкой. — Ты опять сжимаешь кулаки, — негромко сказала она. — У тебя жилы на шее вздулись.       Тубалькайн промолчал, даже не повернув головы. Его правая рука, скрытая под краем подушки, крепче сжала доску. Он считал удары своего сердца, пытаясь подавить внезапный приступ ярости, который обжигал грудь. — Я вижу, как ты смотришь, — она сглотнула. — Ты хочешь это сделать. Прямо сейчас.       Вновь он оставил её слова без ответа. — Но ты не убьёшь, — продолжала она. — Потому что если убьёшь меня, кто будет за тобой ухаживать? Кто принесёт еду и воду? Кто перевяжет твои раны? Ты останешься совсем один. — Я сам справлюсь, — прохрипел он, подавшись вперёд. Звук его собственного голоса показался ему чужим, сухим, как треск ломающихся костей. — Нет, — Эла покачала головой. — Не сам. Ты думаешь, что сам. Ты хочешь быть один. Но ты не можешь. Никто не может. Даже ты.       Она снова взялась за вязание, хотя её руки дрожали уже крупной дрожью. Она надеялась, что если будет продолжать вести себя так, будто ничего не происходит, это безумие отступит. Она не знала, что скрывается под его кожей, она просто хотела дожить до утра. — Ты даже не знаешь КОГО ты спасла… — пробормотал Неважно.       Его голос, сухой и ломкий, прозвучал в тишине амбара как удар кнута. Эла замерла. Иллюзия того, что она контролирует ситуацию, что её забота способна удержать зверя в клетке благодарности, рухнула в одно мгновение. Первобытный, безошибочный инстинкт самосохранения наконец-то пробил её вежливую, глупую оболочку. Она медленно подняла взгляд, и в её глазах, расширенных от чистого ужаса, отразилось пламя очага, пляшущее в его мёртвых, нечеловеческих зрачках.       Она попятилась, опрокидывая корзину с пряжей, и закричала. Это был не зов, а пронзительный, животный визг существа, осознавшего свою неизбежную смерть. — Папа! Марк! — её голос сорвался на хрип. — Помогите!       Дверь амбара с оглушительным треском распахнулась, слетев с верхней петли. На пороге возник отец — крупный, жилистый мужчина с тяжелым колуном для дров в руках. За его спиной маячили двое сыновей, вооруженных вилами и длинным охотничьим ножом. Они влетели внутрь, движимые тем самым слепым инстинктом защиты стаи, готовые рвать чужака ради своей крови. Тубалькайн даже не вздохнул. Он просто встал с соломы.       Его лёгкие горели, сломанные рёбра скрежетали, грозя порвать ткани, но механизм был запущен. Сначала — отец. Как и было обещано математике его ненависти.       Отец бросился на него с яростным ревом, занося тяжелый колун. В этот момент, глядя на искаженные гневом и отчаянием лица людей, Тубалькайн позволил себе долю секунды на холодную, клиническую оценку. Он знал биологию этого процесса в совершенстве. В состоянии абсолютного, панического отчаяния человеческий организм срывает все свои внутренние ограничители. Адреналин затапливает кровь токсичной волной, мозг намертво блокирует страх боли, а мышцы микроскопически рвутся прямо в момент сокращения, чтобы выдать максимальное, запредельное усилие.       Люди в этом мире, видимо, тоже любили верить, что в такие моменты «скрытые резервы» способны сотворить чудо. Что воля к жизни выводит человека на его физический предел, превращая обычного крестьянина в героя, способного голыми руками разорвать монстра или перевернуть повозку.       Но чудеса не работали против Тубалькайна. Лишь скучная физика и биология. И даже на абсолютном пике своей жажды жизни все люди были для него ничем.       Отец ударил. Это был быстрый, смертоносный замах, исполненный на пределе человеческих возможностей. Но для Тубалькайна он выглядел как вялое, мучительно предсказуемое движение в густом киселе. В своём мире он расстреливал и рвал на куски тренированный спецназ, он уклонялся от пуль и проламывал двери из армированной стали, какими бы накачанными ни были те, кто их подпирал. Человек без огнестрельного оружия не мог нанести ему вреда в принципе. Вреда тому, чьи тренировки проходили благодаря гидравлическому прессу и методике, граничащей с безумием. Подвал Тубалькайна был не логовом, а пыточной камерой, где он выступал одновременно и палачом, и жертвой выживающей лишь благодаря своей ненависти.       В сыром бетоне, он превратил промышленный хлам в свой персональный ад. Помимо сломавшегося промышленного пресса, заставлявшего кости и мышцы адаптироваться к чудовищному давлению, в углу стояла модифицированная бетономешалка, наполненная острым щебнем и металлической стружкой. Тубалькайн залезал внутрь, включая привод, и часами позволял вращающейся массе перемалывать себя, приучая кожу и мышцы не чувствовать разрывов и ссадин. Его тело покрывала сеть рваных шрамов, которые с каждым разом становились всё грубее, превращая эпидермис в некое подобие дубленой, почти невосприимчивой к боли кожи.       Рядом, к потолочным балкам, был прикреплен такелажный трос, другой конец которого он намертво ввязывал в фаркоп старого грузовика, стоявшего на заднем дворе. Тубалькайн фиксировал трос на своей талии и часами пытался идти против работающего на полную мощность двигателя, превращая свои сухожилия в стальные канаты. Если он спотыкался или слабел — машина волокла его по бетонному полу, сдирая мясо до кости, но он вставал снова, сдирая в кровь ступни, пока мотор окончательно не заглох от перегрева.       Для тренировки рефлексов он использовал центрифугу от списанного промышленного сепаратора, к которой приварил металлические шипы. Он запускал её на максимальные обороты, встав в центре, и вынужден был двигаться в микроскопических промежутках между проносящимися стальными лезвиями. Один неверный вдох — и его бы просто располосовало на части.       Это был фитнес для того, кто поставил себе целью геноцид человечества. Тубалькайн ломал себя об колено каждый раз рискуя расстаться со своим существованием, чтобы заставить биологический механизм работать с эффективностью промышленного конвейера. Удары обычных людей против этой «обработки» были сродни попыткам пробить броню танка тупым кухонным ножом для нарезки хлеба. Его тело, пересобранное через боль и механическое насилие, больше не принадлежало человеку. Это был инструмент, созданный для того, чтобы методично, с холодным расчетом превращать всё живое вокруг в биологическое удобрение.       Перехватив запястье застывшего в оцепенении отца, он почувствовал, как податливые человеческие кости крошатся под его пальцами, словно сухие ветки. Тубалькайн даже не счел нужным прилагать усилие — это произошло само собой, как если бы он случайно наступил на насекомое.       Колун со звоном упал на пол. Вторым, почти ленивым движением Тубалькайн вогнал обломок доски с ржавым гвоздем мужчине прямо в кадык, вырывая кусок мяса и обрывая крик влажным бульканьем.       Сыновья, ослепленные гибелью отца, бросились на него одновременно. Они били наотмашь, с той самой истерической силой обреченных. Черенок вил тяжело ударил Тубалькайна в спину, нож скользнул по плечу, распарывая ткань рубашки. Это было смешно.       Даже доведенные до предела своих возможностей, сбросившие все ограничители, они были безнадёжно, мучительно медлительными. Они не могли ни догнать его в движении, ни нанести урон. Для него эти крепкие, жилистые мужчины были не более чем хрупкими, жужжащими мошками, слепо бьющимися в лобовое стекло.       Тубалькайн шагнул вперёд, принимая удары так же равнодушно, как капли дождя. Он схватил ближайшего брата за лицо одной рукой, вдавливая пальцы в глазницы, и с чудовищной силой впечатал его затылком в несущую балку амбара. Дерево жалобно скрипнуло, череп лопнул, разбрызгивая кровь и мозг. Второго парня он просто сбил с ног коротким, ломающим ударом ботинка в грудь. Грудная клетка юноши провалилась внутрь с жалобным хрустом, осколки ребер мгновенно разорвали сердце.       Всё заняло меньше пары секунд. Три трупа. Три куска бесполезного мяса, которые ещё минуту назад считали себя хозяевами этого дома и защитниками своей крови.       Тубалькайн медленно повернулся к Эле. Она сидела на полу, зажавшись в угол, её глаза остекленели от шока. Она не кричала. Её сознание не смогло переварить ту нечеловеческую, механическую лёгкость, с которой этот «спасённый» растерзал её семью. Анестезия не смогла заглушить собственную боль. Теперь она видела его таким, каким он был на самом деле.       Он шагнул к ней, занося окровавленный обломок доски с торчащим гвоздем. Никаких эмоций. Просто следующий пункт в списке. Сначала отец, потом она. — Беги, — произнес он, и в этом голосе не было человеческой угрозы, лишь констатация факта. — Попытайся.       Эла не побежала. В её взгляде, на секунду пронзительно ясном, вспыхнула первобытная, почти безумная ярость. Она поняла: шанса нет. Но в её руках был смысл. Она резко подалась вперед, вкладывая последние силы в отчаянный выпад, пытаясь сбить его с ног, хотя знала — это как бросаться на скалу. Тубалькайн, следуя своей отточенной до рефлексов логике, нанес резкий, хирургически точный удар основанием ладони ей в солнечное сплетение.       Удар был рассчитан так, чтобы парализовать диафрагму и выбить воздух, не убивая сразу. Эла согнулась пополам, хрипя, хватая ртом пустоту. Её тело обмякло, готовое рухнуть, но пальцы, судорожно шаря по полу, нащупали основание тяжелой масляной лампы. С тихим, звенящим звуком она потянула её на себя, опрокидывая прямо на Тубалькайна. Горючая жидкость хлынула на его одежду, пламя мгновенно лизнуло кожу.       Она хотела сжечь его. Она хотела забрать это чудовище с собой в агонии огня.       Но в тот миг, когда пламя начало разгораться, Тубалькайн, даже не дрогнув от боли, перехватил её запястье. Хруст был оглушительным — словно сломалась сухая ветка в лесу.       Эла вскрикнула, но звук был коротким, захлебнувшимся. Он сжал её руку, впечатывая в пол, и в этот момент идиллия его «идеальной» ненависти треснула.       Он смотрел на неё — на Элу, чей взгляд, полный боли и всё ещё не остывшей ярости, был сейчас единственной реальностью в этом мире. Он ждал привычного триумфа, механического удовлетворения от выполненной задачи, но внутри, там, где должна была пульсировать лишь холодная логика, возникла помеха. Микроскопическая, невозможная пауза. Почему она не сдается? Почему этот «биологический механизм» продолжает генерировать импульсы сопротивления, даже когда кости в её запястье превратились в хрустящее крошево? «Слабый, — подумал он. — Ты слабый, Тубалькайн. Слабый, как и все они. Как эти жалкие, сентиментальные черви.»       То был голос палача, который всегда подстегивал его в подвале, голос благодаря которому он дошёл к своей цели и сквозь боль, сквозь немощь сумел нажать на кнопку детонатора.       Его рука, державшая Элу, невольно дрогнула. Гвоздь на доске, занесенной для последнего удара, замер в миллиметре от её шеи. Он чувствовал, как пульсация её крови под его пальцами резонирует с его собственным, сбившимся ритмом.       И в этот момент, когда грань между его ненавистью и чужеродным шепотом стала неразличимой, само пространство амбара начало рваться.       Стена из грубых досок взорвалась внутрь. Звук удара был эквивалентен попаданию артиллерийского снаряда — дерево разлетелось в щепки, осыпая их градом острых осколков. В образовавшийся пролом, окутанные клубами пыли и холодным светом луны, шагнули твари, которых он сейчас желал увидеть меньше всего.       В ту же долю секунды, как щепки разлетелись веером, из густой пылевой завесы выскочили тени. Они двигались быстрее, чем мог зафиксировать человеческий глаз — грациозные, хищные создания в фиолетовых одеяниях, с лицами, скрытыми масками, и глазами, сияющими недобрым фиолетовым светом.       Одна из них, мелькнув, точно ртуть, оказалась за его спиной, вскинув короткий клинок для удара в основание черепа. Но рука Тубалькайна, повинуясь инстинкту, взметнулась назад. С лязгом, достойным металла, он перехватил тонкое, изящное запястье нападавшей. Он не почувствовал веса — лишь сопротивление, которое тут же подавил. Рывком он выдернул её из воздуха и, резко вывернувшись из-под её плеча, впечатал в пол. Раздался сухой, мерзкий хруст ломаемых позвонков — и фигура обмякла, лишившись всякого подобия грации.       В этот же миг другая тень, возникшая из пустоты, занесла руку с острым, как бритва, лезвием. Тубалькайн даже не обернулся. Его пальцы, всё ещё сжимавшие безжизненную конечность первой, разжались. Схватив новую атакующего за горло, он с силой, в которую вложил всю свою накопившуюся ненависть, дернул на себя.       Раздался чавкающий звук: шейные позвонки существа не выдержали напора. Голова неестественно дернулась в сторону, безвольно повиснув на остатках тканей. Он швырнул бездыханное тело в сторону, и оно, прочертив дугу, с глухим ударом проломило стену амбара.       Воздух в помещении загустел. За спинами этих грациозных убийц, чей фиолетовый блеск глаз теперь казался ему лишь назойливой помехой, выступили знакомые тяжелые фигуры. В воронёном серебре их доспехов отражалась луна, а гул их мечей начал резонировать с тем «шепотом», что теперь звучал в его голове как набат.       Он сделал шаг вперед, ступая на залитый кровью пол. Эла, сжавшаяся в углу, видела лишь его спину — широкую, напряженную, готовую к прыжку в саму бездну.       Но прыжка не последовало.       Тубалькайн не рванул в гущу врагов. Вместо этого он резко ушёл влево, уходя с линии атаки, и, сбивая преследующую его тень плечом, вышиб ногой заднюю стену амбара. Доски разлетелись в щепки, открывая проход во двор, залитый лунным светом. — Беги, — бросил он Эле, даже не обернувшись.       Он не ждал ответа. Не проверял, послушается ли она. Ему было плевать. Просто сейчас её смерть не входила в его планы.       Он рванул наружу.       Ноги вязли в грязи, дыхание рвалось из лёгких с хрипом, но он бежал. Не от страха — от расчёта. Их было слишком много. Раненый, без тяжёлого оружия, он мог убить ещё двоих, троих, пятерых. Но потом они задавили бы его числом. Опутали бы своей магией. Сломали бы.       А он не хотел быть сломанным. Не сейчас. Не здесь. Не в будущем.       Позади раздался звон стали — рыцари высыпали из амбара следом. Их командирша, та самая рогатая тварь, которую он видел краем глаза в проломе, что-то выкрикнула на своём гортанном языке. Голос её был полон ярости и… удивления. Она не ожидала, что он побежит. «Правильно, — подумал Тубалькайн, перепрыгивая через плетень. — Ты думала, я буду драться. Ты думала, я брошусь на твой меч, как герой из дешёвой сказки.»       Он перекатился по земле, вскочил и рванул к дальней околице, туда, где в сумерках чернели очертания леса. Но не туда. Лес был ловушкой — там их стихия.       Он бежал к полю. К тому месту, где упал, когда его впервые нашла Эла. Где остался LSAT.

***

      На опушке леса, скрытой от угасающего солнца густыми кронами вековых дубов, развернулся временный командный пункт. Это не был лагерь обычных разбойников. Две сотни Тёмных Рыцарей — тяжелая, закованная в воронёное серебро пехота — стояли ровными рядами, словно монолитные статуи, ожидающие приказа. От их рядов исходила давящая аура организованной, непреодолимой силы.       Риана вышла из колосьев, и её появление было встречено безмолвным салютом: рыцари синхронно ударили кулаками в нагрудники.       На поваленном стволе огромного ясеня сидела Оливье Амаретия. Падший Стрелок, чей мундир был украшен серебряным шитьём Лескатии, сейчас выглядела сломленной. Она утирала слёзы тыльной стороной ладони, пока четверо её верных мушкетёров стояли рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Моя девочка… — всхлипывала Оливье, её голос дрожал от неподдельного горя и ярости. — Я нашла её на пепелище. Её просто… размазало! Этот ублюдок даже не посмотрел на неё, как на женщину! Если бы только эти проклятые гремлины не собирали свои мушкеты из мусора! Настоящие, эталонные стволы из арсеналов Лескатии пробили бы его странную броню до того, как он приблизился на расстояние удара! — Оружие здесь ни при чём, Оливье, — раздался тихий, почти шелестящий голос.       Из теней между деревьями, словно сотканная из самого сумрака, материализовалась Аманомия Коёи. Лидер куноичи. Её облегающие фиолетовые одежды сливались с наступающей ночью, а над скрывающим лицо платком холодно светились проницательные глаза. На ветвях над ней, почти невидимые для обычного глаза, замерли ещё около двух десятков её подчинённых. — Мои тени наблюдали за ним, — продолжила Коёи, грациозно спрыгивая с корня. — Он не использует ману. Он не тратит время на стойки, угрозы или слова. Он убивает с механической эффективностью. Это не воин, ищущий славы, и не герой, ослеплённый долгом. Это стихийное бедствие… — Значит, нам предстоит усмирить стихию, — раздался твёрдый, полный достоинства голос.       Вильмарина Носкрим, Ищущая Падший Меч, шагнула в центр круга. Её броня тускло блестела в сумерках. В последнее время она всё реже обнажала свой клинок — словно сам вид стали стал для неё чем-то, к чему нужно прибегать лишь в моменты абсолютной необходимости, избегая лишнего кровопролития там, где можно было обойтись иным влиянием. Но сегодня был иной случай. С того самого момента, как «Неважно» учинил ту кровавую баню в деревне монстров, Вильмарина не знала покоя. Она готовилась весь день, каждая минута которого была потрачена на оттачивание концентрации, отработку ударов и выверенную до миллиметра подготовку к этому моменту.       Рядом с ней, как верная служанка, шла Вермут Роснэлл, чья рука уже лежала на рукояти клинка. — Этот человек отрицает саму суть любви и подчинения, — произнесла Вильмарина, её голос был полон праведного осуждения, свойственного лишь тем, кто принял тьму Лескатии как абсолютное благо. — Он видит своё существование лишь через боль. — Но он ошибается в главном, — продолжила Риана, и в её голосе зазвучала сталь. — Боль — не конец. Боль — это дверь. А мы — те, кто держит ключ. — Оливье шмыгнула носом, вытирая последние слёзы. — Ключи не пробивают броню, Риана. — Нет, — согласилась Риана. — Но мана — пробивает. И любовь — пробивает. И время — пробивает. А у нас есть всё это. И ещё кое-что. Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Госпожа Друэлла прибыла в Лескатию. С ней — ещё три сестры-Лилим высшего круга. — Тогда мы не можем их подвести. — согласилась Носкрим. — Он сеет лишь разрушение. Госпожа Куроферуру отступила, но мы — клинок Лескатии. Мы не позволим этому варвару осквернять земли, которые уже почти приняли ласку нашего Владыки. Вермут, приготовь авангард. Мы бросим ему вызов лицом к лицу. — Как прикажете, Вильмарина, — Вермут почтительно кивнула, её глаза блеснули предвкушением битвы. — Мы свяжем его боем, пока остальные… — Никакой лобовой атаки, — резко оборвала её Риана, выходя в центр командного круга. — Вы слышали Коёи. Это не рыцарский турнир. Мы не будем давать ему шанса использовать свою первобытную жестокость против наших сестёр в открытом поле. Мы зажмем его в тиски. Риана обвела взглядом своих командиров. Её план был холодным и методичным. — Мы окружим деревню. Коёи, твои куноичи расставят печати по всему периметру. Как только кольцо замкнётся, мы поднимем барьер и зальем это поселение чистой, концентрированной маной Маккая. Вильмарина удивлённо вскинула брови: — Тотальное обращение целой деревни прямо в ходе битвы? Риана, старые правила противодействия ордену предписывают постепенную ассимиляцию. Это может… — Старые правила сгорели вместе с отрядом Куро, — отрезала Риана. — Давно пора было сделать это со всеми человеческими деревнями, находящимися в подчинении Лескатии. Госпожа Друэлла и ещё несколько её сестёр-Лилим уже прибыли. У нас есть санкция с самого верха. Их магической мощи хватит, чтобы создать купол, через который не просочится ни один звук. Она посмотрела на деревню, её глаза кровожадно сузились. — Барьер не просто запрёт его. Миазмы невероятной плотности мгновенно усилят всех мамоно внутри, доведя их инстинкты до предела. А местные мужчины в ту же секунду будут обращены в инкубов. Их человеческая слабость исчезнет, заменённая первобытной силой и неконтролируемой похотью. Мы превратим саму деревню в оружие против него. Посмотрим, как этот «зверь» справится, когда каждый житель, каждое существо вокруг него превратится в неутомимого хищника, питаемого энергией демонического мира. А когда он устанет, когда захлебнется в этом море плоти и магии… тогда войдём мы. Вильмарина, если всё согласовано, то отдай приказ о начале рейда. Не терпится завладеть им… — Риана оборволась на полуслове, когда в бок её ударила Вермут. — Нам тоже дорогуша. — усмехнулась вторая рыцарь.       Риана лишь коротко хмыкнула, перехватывая рукоять своего меча. В её глазах, скрытых за холодным блеском металла, вспыхнул азарт, который она даже не пыталась скрыть перед союзницами. Соперничество между ними было частью их природы — кто первой доберется до «дичи», кто первой заставит её дрогнуть, кто первым сломает этот гордый, механический ритм ненависти. — Места хватит на всех, — парировала она, слегка выпрямляясь и возвращаясь к командному тону. — Лишь бы он продержался достаточно долго, чтобы мы успели насладиться процессом.       Вильмарина медленно положила ладонь на рукоять своего меча. Та самая сталь, которую она не обнажала с тех пор, как осознала цену чрезмерного кровопролития, сегодня ощущалась непривычно тёплой. — Я готовилась весь день, — тихо сказала она. — Медитировала на острие клинка. Настраивалась не на убийство — на хирургию. Удаление опухоли с тела мира, которому самой Судьбой предначертано принадлежать нам. — И ты выполнишь свою задачу, — сказала Риана, кладя руку ей на плечо. — Потому что ты — не просто воин. Ты — Ищущая. Ты видишь не только то, что есть, но и то, что может быть. А он… — она посмотрела в сторону деревни, — …он видит только то, что было. Только боль. Только гниль. Он слеп.       Коёи бесшумно подошла ближе. — Мои тени уже на позициях. Печати будут установлены через семь минут. После активации купола у нас будет примерно двенадцать минут до того, как обращение завершится. В это время он будет дезориентирован — новые ощущения, новые инстинкты вокруг, новая реальность. — Двенадцать минут, — повторила Риана, и в её глазах вспыхнул азарт. — Достаточно, чтобы измотать зверя. Достаточно, чтобы заставить его усомниться. А когда он усомнится… — она улыбнулась, — …тогда мы покажем ему, что такое настоящая сила. Не та, что разрушает. А та, что преображает.       Оливье подняла свой мушкет, проверяя затвор. — А если он попытается прорваться? Если решит бежать? — Не побежит, — уверенно сказала Риана. — Он не бежит. Он идёт. Всегда вперёд. Всегда напролом. Это его сила. И его слабость. Мы используем это. Пусть думает, что прорывается. Пусть тратит силы. Пусть верит, что контролирует ситуацию. А когда он окажется в центре, когда вокруг него будет море обращённых, когда мана начнёт давить на его сознание… — Риана сделала паузу, — …тогда мы покажем ему, что такое настоящая ловушка. Не из стали и камня. Из плоти, желания и бесконечной, всепоглощающей любви.       Вильмарина кивнула, и в её глазах больше не было сомнений. — Тогда начнём.       Риана подняла руку. Две сотни Тёмных Рыцарей синхронно вскинули мечи. Лезвия блеснули в сумерках, отражая последние лучи заката. — За Лескатию, — тихо сказала Риана. — За Маккай, — подхватила Коёи. — За любовь, — добавила Вильмарина. — За сестёр, — прошептала Оливье, и в её голосе больше не было слёз. Риана опустила руку. — Вперёд. И лес ожил.

***

      Тубалькайн вывалился на поле, уходя в ближайший куст. Лёгкие горели, каждое ребро напоминало о себе тупой, ноющей болью. Он остановился, опираясь на колено, и сканировал местность. Там, где должна была лежать коробка с оружием — только примятая трава и следы. Не его следы. Чужие. Тяжёлые, размеренные, с характерным отпечатком подкованного сапога, с широким, плоским каблуком.       Он проследил взглядом цепочку отпечатков, уходящую к деревне. Кто-то забрал его «подарок». Кузнец? Охотник? Неважно. Теперь у него не было дальнобойного преимущества. Только то, что на теле.       За спиной, в тридцати метрах, из сумерек леса выступили они. Дюжина ебаных тварей. Теперь на всех были исключительно тяжёлые доспехи, щиты с рунами, мечи, гудящие от накопленной маны. Они не бежали — они шли строем, синхронно, видимо, в попытке окружить, как единый организм. В их движении не было спешки, только холодная, методичная уверенность хищников, загоняющих раненого зверя. — Пожалуйста, остановись. Мы не сделаем тебе больно! — прокричала одна из девок с явной дрожью в голосе. — Он тебя вряд ли послушает, сестра. — ответила ей другая.       Тубалькайн медленно выпрямился. Кровь из разбитой губы капала на землю, но он даже не вытер её. Его взгляд, лишённый паники, скользнул по строю, оценивая дистанцию, углы, слабые места. Двенадцать целей. Один «Кольт» с семью патронами в магазине. Один кухонный нож схваченный с какого-то стола. И одна граната — не осколочная, а с чёрным корпусом и жёлтой маркировкой: «M84 — Flash-Bang — U.S. GOVT ISSUE — Property of FBI HRT». Граната, которая должна была ослепить террориста перед входом спецназа. Теперь она работала на него.       Рыцари остановились в двадцати шагах. Их предводительница — целый торс выше самого двухметрового маньяка, с рогами, изогнутыми, как сабли, — подняла меч. — Сдайся, человек. Твоя ярость бессильна против мощи Маккая. Мы не убьём тебя. Мы…       Тубалькайн не дал ей закончить.       Его правая рука неуловимым движением скользнула к разгрузке. Пальцы, покрытые засохшей кровью и въевшейся гарью, нащупали кольцо чеки. Он не стал её выдёргивать — лишь вдавил рычаг запала большим пальцем. Левая рука уже тащила «Кольт» из кобуры, пока правая совершала короткий, почти небрежный бросок снизу. Граната полетела не в закованный в сталь строй, а в мягкий от вечерней росы грунт в трёх метрах перед ними. Щёлк. Предохранительная ложка отлетела в траву. Три секунды.       Воительницы, слушавшие из рассказа Куроферуру как работает оружие чужака едва сумели опомниться. Они видели лишь маленький, нелепый металлический цилиндр, кувыркающийся в воздухе. Некоторые инстинктивно приподняли щиты. Некоторые пригнулись к земле.       Они не были готовы к тому, что произойдёт. Вспышка.       Это не было просто ярким светом. Это был одномоментный выброс семи миллионов кандел — энергии, сконцентрированной в одной точке, способной на долю секунды затмить полуденное солнце. Световая волна, распространяющаяся со скоростью в триста тысяч километров в секунду, ударила по их лицам прежде, чем нейроны успели передать приказ закрыть глаза.       Даже опущенные веки не спасли бы их — тонкая кожа была прозрачна для такой интенсивности. Фотоны прошили ткани насквозь, выжигая сетчатку. Палочки и колбочки были мгновенно перегружены колоссальным потоком света. В зрительной коре их мозгов начался настоящий электрический шторм: вместо картины окружающего мира перед их внутренним взором вспыхнул ослепительно-белый, выжигающий пустоту шум. Мир потерял контуры, глубину и смысл.       Звук пришёл через 0,003 секунды. Ударная волна давления мощностью в 180 децибел. Это не было просто громко. Это превышало болевой порог человеческого уха на пятьдесят децибел, что в логарифмической шкале означало в сто тысяч раз большую интенсивность звука.       Акустический удар не просто смял барабанные перепонки — он прошёл сквозь кости черепа, нанеся прямой кинетический удар по вестибулярному аппарату внутреннего уха. Эндолимфа в полукружных каналах вскипела хаотичным движением. Волосковые клетки, отвечающие за чувство равновесия, были катастрофически дезориентированы, бомбардируя мозг паническими, противоречивыми сигналами: «мы падаем», «нас вращает», «земли больше нет».       Произошел тотальный физиологический коллапс.       Дюжина элитных воительниц, чьи тела веками оттачивались для магического боя, рухнули на землю не от ран, а от того, что их собственная биология предала их. Первые три ряда просто подкосились. Их мышцы, получив взаимоисключающие приказы от свихнувшегося вестибулярного аппарата и ослепшей зрительной коры, перешли в состояние защитного паралича. Тяжелые щиты с лязгом впечатались в грязь, рунные мечи бесполезно выскользнули из ослабевших пальцев.       Остальные зашатались, как пьяные, хватаясь за шлемы и вопя. Их крики были полны не боли, а первобытного, животного ужаса полной дезориентации — и эти крики тонули в сплошном, сводящем с ума звоне контузии.       Тубалькайн не закрывал глаз. Он не зажимал ушей.       Он знал, как это работает. Он видел это сотни раз. Его тело, перекроенное химией, неделями пыток в «Клыке» и добровольной дегуманизацией в подвале, функционировало на иных принципах.       Вспышка ослепила и его, выжегши сетчатку белым шумом на ту же долю секунды. Но его мозг не пытался «перезагрузиться». Он просто проигнорировал визуальный мусор. Тубалькайн больше не видел рыцарей — он помнил их. Тех трёх секунд до взрыва хватило его нейронной сети, работающей как баллистический компьютер, чтобы зафиксировать точные координаты каждой цели: дистанцию, угол, высоту. Он экстраполировал их положение в пространстве сквозь белую пелену.       Звуковая волна ударила по его перепонкам с той же безжалостной силой. Но вестибулярный аппарат Тубалькайна был не просто натренирован — он был перепрошит. Годы постоянных перегрузок и боли научили его фильтровать акустический удар как фоновый шум. Сигналы о падении и вращении просто отклонялись.       Он ориентировался не по зрению и не по слуху. Он ориентировался по проприоцепции. Каждое сухожилие, каждый сустав его тела посылал в мозг безупречно точные сигналы о своём положении. Боль, пульсирующая в теле, служила его компасом, его якорем в гравитации. Граната могла ослепить и оглушить, но она не могла отключить его мышечную память. Не могла заставить его забыть, как убивать. Пока рыцарши корчились в траве, борясь с собственными телами, Тубалькайн уже скользил между ними.       Ближайшая бронированная фигура слева пыталась подняться, вслепую опираясь на щит, её голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Он не видел её четко — он знал, где она находится. Три быстрых шага, разворот корпуса, выброс левой руки. «Кольт» был продолжением его воли.       Выстрел. Тяжелая экспансивная пуля .45 ACP вошла точно в сочленение доспеха под мышкой — туда, где сталь уступала место уязвимой плоти. Рыцарша даже не вскрикнула. Она просто осела мешком, когда пуля разорвала её подключичную артерию.       Вторая и третья пытались встать, цепляясь друг за друга судорожными, раскоординированными движениями. Шаг вправо, уход с линии гипотетической атаки. Два выстрела. Короткая, академически идеальная пара. Первая пуля дробит надколенник ближайшей, лишая её опоры. Вторая пробивает мягкие ткани под забралом второй, перерезая трахею. Обе рухнули в грязь, захлебываясь: одна — собственной кровью, другая — нехваткой воздуха.       Четвёртая, движимая инстинктом, успела поднять щит. Тубалькайн не стал тратить патроны на сталь. Он просто разжал пальцы, позволяя опустевшему пистолету упасть в траву, и единым, плавным движением выхватил здоровый кухарь. Он шагнул в мёртвую зону щита, туда, где дезориентированная тварь не могла его достать. Левая рука железной хваткой зафиксировала её запястье, а правая, как скальпель, вогнала широкое лезвие в щель между кирасой и шлемом. Нож сломался, но сталь с влажным хрустом рассекла сонную артерию. Горячий поток хлынул ему на руку, и тело в серебряной броне обмякло.       Пятая, шестая, седьмая. Они пытались сомкнуть строй, но их движения были безнадёжно запоздалыми, вязкими, как во сне. Тубалькайн скользнул между ними, используя их же массивные тела как укрытия от возможных ответных ударов. У него не было оружия. Только руки, локти, колени и гравитация. Он работал на рычагах.       Пятая сделала шаг вперёд, натыкаясь на воздух. Тубалькайн вошёл в её инерцию, ухватился за нижний край её шлема и рванул вниз. Позвонки щёлкнули, голова мотнулась вперёд. В тот же миг он поднял колено и ударил в основание подбородка, вышибая затылок из шлема. Тело рухнуло на колени. Он не стал её добивать — просто перешагнул.       Шестая замахнулась мечом, не видя цели. Тубалькайн поднырнул под замах, ухватился за её плащ и перекинул через бедро. Тяжёлые латы врезались в землю с гулким лязгом. Он не стал возиться с замками. Просто перенёс вес сапога на край съехавшего забрала и надавил, пока металл не врезался в кость черепа.       Седьмая попыталась отступить, споткнувшись о труп товарища. Тубалькайн подобрал с земли тяжёлый щит, сорванный с одной из первых жертв. Он не стал им бить — он использовал его как таран. Разгон на два шага, плечо в край, и щит влетел в неё, как снежный плуг. Она отлетела, ударилась спиной о ствол поваленного дерева и осела, выдыхая воздух с хрипом. Он не стал тратить силы. Просто подлетел к ней в кувырке, схватил за горло в щели доспеха и зажал пальцами. Спустя мгновение судороги сменились обмякшей тяжестью.       Когда зрение и слух начали возвращаться к уцелевшим, было уже слишком поздно. Их предводительница, та самая рогатая воительница, с трудом сфокусировала слезящиеся глаза на чужаке. Издав отчаянный, полный запоздалой ярости клич, она вложила все оставшиеся силы в вертикальный замах своим гудящим мечом.       Тубалькайн даже не попытался уклониться. Он шагнул прямо под удар, подставляя левое предплечье, укреплённое тактической полимерной накладкой. Рунное лезвие со скрежетом скользнуло по композиту, оставив глубокую борозду, но не достав до кости. А правая рука Тубалькайна уже метнулась вниз. Он не искал нож. Он схватил с земли тяжёлый, окровавленный шлем одной из павших и, разогнавшись всем корпусом, вбил его в лицевую часть забрала командирши. Металл встретился с металлом. Вспышка искр. Шлем вдавил забрало внутрь, сминая носовую перегородку и глазницы. Она отшатнулась, меч выпал из ослабевших пальцев. Тубалькайн не дал ей упасть. Он ухватил её за нагрудную пластину, дёрнул на себя и ударил лбом в переносицу, прямо через искорёженный металл. Хруст хрящей. Она осела на колени. Он не стал добивать её клинком — оружие этих тварей оказалось на удивление бесполезным против них самих и чтобы в его руках оно стало смертоносным требовалось приложить усилие, как если бы он бил их резиновым дилдо. Вместо этого он подобрал булыжник и нанёс пару тупых ударов по вбитому в её голову шлему. Она затихла.       Четыре последние рыцарши, увидев, как их элитный строй превратился в бойню, сломались. Инстинкт самосохранения разорвал цепи их магической дисциплины. Двое развернулись и побежали к спасительной кромке леса, тяжело гремя доспехами, с хриплым, паническим дыханием. Ещё две всё ещё дезориентированных, попытались поднять щиты, но их движения всё ещё были слишком медленными.       Тубалькайн не побежал следом. Он остановился, перевёл дыхание, оценивая дистанцию на слух и по вибрации почвы. Поднял с земли тяжёлый, изогнутый обломок наплечника и метнул его в спину ближайшей беглянки. Сталь, пущенная с разворотом корпуса, вошла точно в сочленение между лопатками, где латы стыковались без значительного усиления. Пробив лёгкое, она лишила её кислорода. Та споткнулась и зарылась лицом в землю, отхаркивая розовую пену.       Вторая рыцарша, всё ещё мотая головой, пытаясь стряхнуть звон из ушей, нащупала в траве руку сестры и ухватила её за предплечье. Она упёрлась сапогами в землю, пытаясь поднять обмякшее тело, но тяжёлые латы лишь превращали каждое движение в борьбу с собственной инерцией. Её движения были судорожными, нескоординированными — вестибулярный аппарат всё ещё посылал в мозг ложные сигналы о наклоне горизонта, а зрение плыло серыми пятнами.       Тубалькайн не стал тратить время на погоню. Периферийное зрение, даже сквозь остаточную белую пелену, уловило движение в глубине поля — тяжёлый, синхронный топот по примятым колосьям. Подкрепление. Ещё две дюжины, если не больше. Его приоритет мгновенно сместился. Беглецы не представляли угрозы. Его цель была чёткой, как прицельная марка: LSAT. Винтовка не лежала там где он выронил её. Без неё он — просто одиночная цель без оружия против магии и брони. С ней… о что же их ждёт, если он заполучит это чудесное орудие геноцида.       Он сократил дистанцию за три шага. Ближайшая пара рыцарш, всё ещё пытавшихся встать на дрожащие ноги, стала единственной целью. Остальные пусть бегут. Пусть зовут остальных. Ему нужен был ствол, а с ним трупов будет в разы больше. Ему не нравилось слово «достаточно». Трупов не бывает достаточно.       Первую он не стал добивать лезвием. Пустой «Кольт» в его руке стал увесистым куском закалённой стали. Короткий, поршневой удар рукоятью точно в височную кость, под край забрала, где металл переходил в незащищённую плоть. Хруст. Тело осело, повинуется гравитации и отключённому мозгу.       Топот приближался. Перерезав горло второй обломком металла, Тубалькайн рванул обратно к деревне, петляя между трупами рыцарей. Несколько тел ещё дёргались — небрежно он добил их на ходу, даже, не замедляясь. Удар ботинком в голову — хруст. Удар коленом на перекате — бульканье. Неважно. Главное — успеть.       Дома на окраине встретили его тишиной. Нехорошей, ватной тишиной, которая бывает только перед бурей. Ни собак, ни петухов, ни детского плача. Воздух здесь был гуще, чем в поле — пропитанный той самой приторной маной, от которой кружилась голова и немели кончики пальцев.       Кузница стояла в конце улицы — приземистое бревенчатое строение с массивной дверью и трубой, из которой никто уже давно не топил. Тубалькайн помнил её по утру, когда его тащили мимо и старуха бормотала что-то про «хорошего мастера». Теперь дверь была распахнута настежь, внутри горел тусклый, неровный свет.       Он влетел внутрь, пригибаясь, выставляя вперёд пустой «Кольт», как дубину.       Кузнеца не было.       Вместо него — на наковальне, поверх остывшего металла и инструментов, лежал LSAT. Рядом — коробка с патронами. Кто-то — видимо, тот самый кузнец — принёс его сюда, положил, но забрать не успел. Или не захотел.       Тубалькайн схватил пулемёт. Магазин был на месте, патроны в коробке. Он начал заряжать, когда сзади раздался скрип.       Он обернулся. В дверях стоял мужчина — коренастый, с голыми по локоть руками, покрытыми старой копотью и свежими, пульсирующими венами. Его глаза светились ровным, алым светом — обращение началось. Губы шевелились, беззвучно творя молитву или проклятие. — Не надо, — сказал Тубалькайн, не прекращая заряжать. — Съеби. Проживёшь дольше.       Мужчина шагнул вперёд. Его рука потянулась к молоту, лежащему на верстаке. В этом движении не было воли — только инстинкт усиленный чем-то знакомым.       Тубалькайн ударил первым. Прикладом, коротко, в челюсть. Тело рухнуло на опилки, голова мотнулась, глаза погасли — не умер, просто потерял сознание. Обращение продолжалось, но теперь — без него. — Не сейчас, — бросил Тубалькайн, в один прыжок перелетев тело кузнеца.       Он выскочил наружу, вскидывая LSAT. Небо над деревней уже не было спокойным — багровая пелена купола накрыла поселение, отрезая его от мира. Внутри пульсировала мана, такая плотная, что воздух дрожал.       И они шли.       Обращённые. Соседи, которых он видел утром. Женщины с пустыми, светящимися глазами, мужчины с перекошенными лицами, дети, чьи тела уже начали меняться, вытягиваться, обрастать чуждой плотью. Они шли молча, без криков и угроз, только тянули руки — не для удара, а для объятия.       Лучше бы они кричали. Он не хотел признавать, но эти твари были… ХУЖЕ людей.       Тубалькайн нажал на спуск.       Мир схлопнулся в узкий, вибрирующий тоннель, где существовали только он, его оружие и месиво из плоти перед ним. Это не было слабостью. Это был заслуженный и совершенно уместный отдых.       LSAT не пел. Он работал. Ровно, сухо, с металлическим привкусом, который Тубалькайн чувствовал языком. Первая очередь — короткое, экономное нажатие — выпустила пять пуль калибра 6.5 мм. Каждая из них, разогнанная гиперзвуком, несла в себе энергию, способную остановить грузовик.       Первая пуля вошла в грудь женщины с пустыми светящимися глазами, разорвала сердце, вышла из спины, выбив облако осколков рёбер, пробила бедро её мужу, стоявшему сзади, и застряла в позвоночнике третьего — подростка, чья кожа уже серебрилась чешуёй. Три тела рухнули одновременно, даже не успев дёрнуться.       Вторая пуля снесла плечо дородному мужчине с вилами, пробила грудную клетку стоящей за ним девушке и вырвала кусок шеи старику священнику, тащившемуся позади.       Пять пуль. Четырнадцать трупов за полсекунды.       Толпа перед Тубалькайном осеклась, как поле под ураганом. Тела валились десятками, создавая живую баррикаду из мяса и костей. Те, кто стоял во втором ряду, даже не поняли, что произошло — они просто увидели, как их соседи, их родные, их друзья, с которыми они завтракали этим утром, исчезли в грязи под ногами бегущих.       LSAT вибрировал в его руках, но отдача была почти нулевой — электротермохимическая система гасила импульс, превращая выстрел в контролируемый взрыв. Тубалькайн чувствовал, как каждый патрон разгоняется в стволе, как плазменный импульс поджигает высокоплотный порох, как пороховые газы толкают пулю вперёд.       Оружие было живым. И оно слушалось его.       На его лице, покрытом копотью и запёкшейся кровью, проступила тонкая, сухая улыбка. — Хороший коэффициент, — прохрипел он, смещая ствол вправо.       Вторая очередь накрыла группу мужчин, пытавшихся обойти его слева. Ещё дюжина тел рухнула в грязь. Пули калибра 6.5 мм не щадили никого — они рвали мышцы, дробили кости, превращали внутренности в фарш. Кто-то упал сразу, кто-то пытался ползти, волоча за собой перебитые ноги. Тубалькайн не добивал — он просто смещал ствол дальше.       LSAT стрелял. И стрелял. И стрелял.       Магазин таял, но обращённые не кончались. Они вылезали из каждого дома, из каждого подвала, из каждого сарая. Соседи, которых он видел утром. Соседи, которых он планировал убить сам. Теперь они шли на него без страха, без мысли, без сомнения — ведомые единым, чуждым инстинктом. — Неплохое оружие геноцида, благодетель. Надеюсь, что убить тебя будет из него будет ещё веселее. — произнёс он.       Но на спуск не нажал.       Пальцы замерли. Взгляд скользнул по толпе — их были сотни. Сотни обезумевших, обращённых тел, которые лезли вперёд, не зная страха, не чувствуя боли. Мясо. Чистое, дешёвое мясо. Тратить на них гиперзвуковые патроны с плазменным поджигом? Расточительство. Каждая пуля LSAT стоила дороже, чем жизнь десятка этих марионеток. А ему ещё предстояло встретиться с рыцарями. С теми, кто в броне. С теми, кто действительно опасен.       Он опустил ствол. — Психи, — пробормотал он, отстёгивая от пояса тяжёлую, затянутую тряпьём бутылку. — Толпа, которую загнали в угол — это не противник. Это топливо.       Он чиркнул зажигалкой. Фитиль вспыхнул.       В его старом мире он видел, как «профессионалы» пытались разгонять демонстрации. Слезоточивый газ, водомёты, резиновые пули. Всё это были лишь временные меры — обезьяньи уловки, которые только раззадоривали стадо. Настоящий контроль толпы — это не рассеять. Это направить. Заставить их бежать туда, куда нужно тебе. И лучший способ для этого — огонь.       Стекло разбилось о мостовую в трёх метрах перед первым рядом обращённых. Жидкость разлилась, пламя взметнулось вверх, отсекая авангард от основных сил. Огненная стена взвыла, пожирая воздух, и толпа инстинктивно шарахнулась назад. Те, кто был впереди, замерли, ослеплённые вспышкой, их обращённые тела ещё не знали, как реагировать на жар.       Вторую бутылку он бросил левее. Третью — правее. Огонь растёкся по площади, образуя дугу, загоняющую толпу в узкий коридор между горящими домами. — Мигалки думают, что контроль толпы — это кричать «разойдитесь» и тыкать дубинками, — прохрипел Тубалькайн, доставая четвёртую бутылку. — Они пугаются, когда их закидывают камнями. Они отступают, когда видят кровь. Они не знают, что толпа — это жидкость. Ей нужно дать русло.       Он швырнул простую масляную лампу в глубину коридора, туда, куда должны были побежать обращённые. Пламя вспыхнуло за их спинами, отрезая путь к отступлению. Те, кто пытался развернуться, натыкались на огонь. Те, кто бежал вперёд, попадали в узкий проход между стенами, где их можно было косить пачками, не тратя драгоценные патроны. — Свиньи боится трупов, — продолжал он, вытирая руки о пальто. — Боятся, что их покажут по телевизору. Боится, что кто-то снимет на телефон и выложит в сеть. Я обожаю трупы. Это лучший материал. Из них можно строить баррикады. Можно заваливать проходы. Можно создавать ловушки.       Он посмотрел на сбившуюся толпу, которая теперь металась между стенами огня, давя друг друга. Кто-то горел заживо, кто-то падал под ноги бегущим, кто-то пытался перелезть через горящие обломки. — Даже, консервы не умеют работать с толпой, — добавил он, наблюдая, как обращённые начали валиться в узком проходе, создавая завал из тел. — Они думают, что это война. Что каждый протестующий — враг. Но враг — это не те, кто идёт на тебя с голыми руками. Враг — это паника. Но в умелых руках из врага она превращается в действенный инструмент массового поражения, который можно направлять. — Видишь? — сказал он, обращаясь к бьющейся в конвульсиях у дверей своего дома Эле. — Они сами себя давят. Им не нужны пули. Им достаточно небольшого толчка. Огня, который сузит пространство. Шума, который заставит их бежать в одну сторону. И тогда они превращаются в стадо. А стадо, загнанное в угол, травит само себя. Потратить на тебя, что ли пулю прежде, чем ты сгоришь? А, ну на хер.       Толпа в коридоре начала оседать. Те, кто был впереди, спотыкались о трупы, падали, и следующие наступали на них, ломая кости, разрывая плоть. Крики, визг, хруст — всё это слилось в один сплошной, многоголосый вой. — Три бутылки и один светильник, — сказал Тубалькайн. — Пара десятков патронов и двести трупов. А полиция бы потратила ящик слезоточивого газа, переломала бы дубинки купленные на деньги налогоплательщиков, потеряла бы десяток человек и всё равно не добилась бы результата. Потому что они не понимают главного.       Пустой взгляд Элы уставился на него. Слюна стекала по подбородку. Дыхание было прерывистым. — Толпу нельзя рассеять, как нельзя рассеять песок по пустыне. Её можно только уничтожить. Или направить на уничтожение самой себя.       Он опустил LSAT и повернулся к ней. — Хотя на кой хер тебе это знать? Воздух у вас тут такой… приторный, что довольно тяжело не размякнуть. Может ты убьёшь меня когда-нибудь из своей жалкой мести. У вас ведь, что не командир, то баба, что не староста, то дырка. Матриархат какой-то. О — живые щиты пожаловали.       Тубалькайн не улыбнулся. Улыбка сползла с его лица ещё тогда, когда он понял, что толпа обращённых — всего лишь первый слой. А теперь из-за дымовой завесы, из-за горящих обломков, из переулков, которые он специально оставил незаблокированными, начали выходить настоящие противники.       Не обезумевшая биомасса. Воительницы.       Первыми вышли тяжелые — в воронёных доспехах, с рунными щитами и мечами, гудящими от накопленной маны. Они двигались сомкнутым строем, как живая стена, их сапоги мерно месили грязь. Тубалькайн насчитал два десятка — достаточно, чтобы задавить числом, если дать им сомкнуться.       За ними, рассыпавшись по крышам и заборам, скользили тени — лёгкие, быстрые, в фиолетовых одеждах, скрывающих лица. Их было около дюжины. Они не спешили, ждали момента, когда тяжёлая пехота свяжет его боем. Одна из теней, схватила Элу на руки и тотчас исчезла в дверном проёме. Тубалькайн не стал стрелять. Нырнув в открытую дверь одного из домов. Слишком много приоритетных целей.       И наконец, из-за угла полуразрушенного сарая выкатились мушкетёры — человек десять, с длинными ружьями, украшенными багровыми кристаллами. Один из них, высокая блондинка с растрёпанными волосами, выскочила слишком далеко вперёд и тут же получила прикладом от своей командирши — та шикнула, заставляя вернуться в строй.       Они двигались нестройно. Видимо, сказывалось отсутствие общей тренировки — тяжело координировать отряды, когда каждый командир тянет одеяло на себя. яжёлая пехота топталась на месте, ожидая приказа. «Ниндзя» переглядывались, не решаясь атаковать первыми. Мушкетёры пытались выхватить его в прицел.       Одна из рыцаршей, низенькая и коренастая, толкнула соседку локтем: — Смотри, он ранен. За ним тянется кровавый след. — Не подходи близко, — ответила та, повыше, с длинной косой, выбившейся из-под шлема. — Я слышала, он убил дюжину сестёр под командованием Госпожи Куроферуру. — Сёстры были дурами, — отрезала третья, с массивным двуручным мечом за спиной. Она шагнула вперёд, явно намереваясь начать бой без команды. — Стоять! — рявкнула их командирша, рогатая воительница, целым торсом выше основной массы остальных. — Не ломать строй!       Тубалькайн слушал их перебранку и скалился. В его мире на поле боя никто не обсуждал приказы. Но здесь — средневековье. Даже с магией. Даже с их физиологией. Возможно, что люди всё же были не такими жалкими существами, если взглянуть на остальных.       Высокая рогатая воительница шла вдоль рядов, поправляя наплечники и проверяя зачарованные щиты. Её голос, усиленный маной, гремел над полем: — Сёстры! Посмотрите на себя! Вы не просто воительницы Маккая — вы железный авангард великой Лескатии! Сама госпожа Куроферуру лично усилила ваши доспехи!       Одна из рыцаршей, низенькая и коренастая, попыталась осторожно возразить: — Командир, эти пластины тяжелее обычных. Я едва двигаюсь. А его пули… я слышала, они пробивают сталь и магические барьеры также легко… — Чушь! — резко оборвала её Риана. — Вы сомневаетесь в гении наших магистров? Магия — на нашей стороне! Эта броня — триумф Маккая. Она выдержит любой удар. Наша обязанность — показать этому дикарю, что дух Лескатии одет в сталь!       Она подошла к первой в строю — воительнице едва уступавшей в росте ей самой, которой двухметровый Тубалькайн головой едва доставал до промежности с длинной косой, выбившейся из-под шлема. — Дочь моя! Иди вперёд. Сокруши его. Народ Лескатии смотрит на тебя. Ты неуязвима. — Но, командир… — Вперёд!       Высокая рыцарша, тяжело дыша под весом усиленной брони, вышла из-за укрытия. Она сделала несколько медленных, неуклюжих шагов по грязи, поднимая щит и меч. Против неё был только один человек в чёрном пальто, стоящий за грудой трупов возле одного из домов.       Тубалькайн, наблюдавший за этим представлением, лениво поднял LSAT. — Проверим, как долго Ваша чудоконсерва продержится против моего сверхоружия, — прохрипел он, нажимая на спуск.       Одиночная пуля 6.5 мм, разогнанная гиперзвуком, вошла точно в центр нагрудной пластины. Сталь не выдержала. Высокая рыцарша с глухим стуком рухнула навзничь, броня загремела о камни.       Рогатая замерла на секунду. Потом её лицо исказила ярость. — Она упала, потому что у неё не было веры! — заорала командирша. — У неё дрогнуло сердце! Следующая! Вперёд! Покажите ему силу нашего духа!       Коренастая рыцарша, та, что возражала, побледнела. — Командир, но пуля… — Вперёд, я сказала!       Та шагнула. Тубалькайн выстрелил снова. Ещё одно тело рухнуло в грязь. — Следующая! — не унималась предводительница тварей. — Командир, может, не надо? — прошептал кто-то из задних рядов. — Молчать! Магия на нашей стороне! Это просто совпадение! Госпожа Куроферуру клялась, что броня держит удар… Тубалькайн, перезаряжая, усмехнулся и громко, чтобы все слышали, произнёс: — «Везде» — это громко сказано. Командир побелела. — Откуда ты знаешь, как я закончу эту фразу? — Я смотрел кино. — ответил Тубалькайн.       И он нажал на спуск, отправляя в строй длинную очередь.       LSAT взревел, выплёвывая пули в толпу рыцарей. Пять, десять, пятнадцать тел рухнули в грязь, не успев даже поднять щиты. Магическая броня, которая, по словам Куроферуру, должна была выдерживать любой удар, крошилась под гиперзвуковым свинцом, как пересохшая глина.       Командирша тварей смотрела на это с открытым ртом. Её вера в магию, в госпожу, в железный авангард — рассыпалась вместе с телами её сестёр.       Но Тубалькайн уже перенёс ствол. Мушкетёры.       Высокая блондинка с растрёпанными волосами, выскочила из-за угла сарая, выставляя своё длинное ружьё. Багровый кристалл на стволе засветился, готовясь выплюнуть заряд чистой маны. — Залп! — закричала она, но её голос сорвался — она увидела, что передние ряды рыцарей просто исчезли.

***

      Четверо её мушкетёров, те, кто ещё не побежал, вскинули ружья. Они целились плохо, их руки дрожали. Оливье хотела отдать команду «огонь», но не успела.       Неважно столкнув трупы, дал короткую очередь и короткую очередь прошил группу. Три мушкетёра рухнули, не успев даже вскрикнуть — пули 6.5 мм снесли им головы, пробили груди, разорвали животы. Кровь брызнула на стены домов, на лица уцелевших. — Назад! Отходите! — закричала Оливье, пятясь.       Но Неважно уже не был на том месте, где его видели секунду назад. Он зарылся в груду тел — скользнул между мёртвыми рыцаршами и обращёнными, как дождевой червь в мокрую землю, используя их плоть как щит от магических мушкетов. Его чёрное пальто смешалось с залитой кровью броней, движения были бесшумными, почти невидимыми. Он перетекал из одного кармана трупной баррикады в другой, не давая выхватить его в прицел, исчезая из поля зрения и прорезая тела пулемётным огнём.       С флангов ударили рыцари. Трое, те, кто не побежал, вскинули руки, и из их ладоней вырвались сгустки багрового пламени — огненные сгустки, тяжёлые, медленные, но несущие в себе адский жар. Они врезались в груду трупов, за которой прятался Неважно. Мясо зашипело, жир вспыхнул, и воздух наполнился тошнотворным запахом горелой плоти.       Огонь пополз по телам, поджигая одежду, плавя доспехи. Трупы, которые служили ему укрытием, превращались в горящую баррикаду. — Жарьте его! — заорала рогатая командирша. — Выкуривайте!       Неважно почувствовал, как жар лижет его лицо, как пламя начинает просачиваться сквозь щели между телами. Ещё секунда — и он сам загорится.       Он выхватил светошумовую гранату. Не для рыцарей — для мушкетёров. Для Оливье, которая уже вскинула перезаряженное ружьё, целясь в коптящий костёр.       Он выдернул чеку, приподнял над собой труп, прикрываясь им как щитом, и швырнул гранату прямо под ноги блондинке. Вспышка. Грохот. Крик.       Оливье отбросило назад, её ружьё выпало. Она каталась по земле, зажимая уши, ослеплённая, дезориентированная. Её мушкетёры, те, кто ещё стоял, тоже схватились за головы, их магические кристаллы замигали и погасли.       Тубалькайн перекатился в сторону, сбивая с себя горящие лохмотья, и дал короткую очередь по рыцарям-магам. Трое рухнули, даже не успев закончить следующее заклинание.       Огонь догорал. Дым стлался по земле обеспечивая прикрытие, но Тубалькайн не полагался исключительно на него.       Оливье, шатаясь, поднялась. Её лицо было залито кровью из лопнувших сосудов. Она шагнула вперёд, вытянув руку, но уже без ружья. — Я… я не смогла отомстить за сестёр… — прошептала она.       Неважно бесшумно выскользнул из-за дымовой завесы. LSAT он уже закинул за спину — не потому что кончились патроны, их было ещё достаточно, а потому что стрелять в контуженую, почти ослепшую цель было бы… скучно. Он хотел, чтобы она поняла. Чтобы осознала в последние секунды, что её смерть не стоила даже выстрела.       В руке блеснул армейский нож, который он успел забрать в кузнице. Лезвие было чистым и, даже, более острым, чем в последний раз. Видимо здоровяк решил присвоить себе его игрушку.       Две мушкетёрши Оливье, всё ещё живые, пытались встать на колени, шатаясь, как пьяные. Одна из них, с коротким ёжиком тёмных волос, держалась за ухо, из которого текла кровь. Вторая, рыжая, с обгоревшим рукавом, шарила рукой по земле, пытаясь нащупать ружьё.       Неважно скользнул к ним. Короткое, экономное движение — лезвие вошло в шею первой, перерезая сонную артерию и трахею одним плавным движением. Кровь хлынула тугой струёй, заливая грязь. Вторая, рыжая, закричала, но звук получился хриплым — её голосовые связки были повреждены контузией. Неважно не дал ей закончить. Он перехватил нож обратным хватом и всадил ей в глазницу. Тело обмякло, даже не дёрнувшись.       Он выдернул лезвие, вытер его о плащ убитой, и тут же перекатился по земле, уходя с линии возможного удара со стороны рыцарей. Дым скрывал его движение, но он не доверял дыму полностью — где-то там, за пеленой, оставалась рогатая командирша с её тяжеловесами, способными кастовать огненные шары достаточно опасные, даже, для него.       Перекат закончился прямо перед Оливье.       Она стояла, покачиваясь, её руки безвольно висели. Глаза всё ещё не фокусировались, но она чувствовала его присутствие — запах гари, крови и стали. — Ты… — прохрипела она, пытаясь поднять руку для последнего заклинания, но пальцы не слушались.       Неважно не стал тратить время. Он шагнул вперёд, схватил её за растрёпанные волосы, запрокинул голову и одним точным, почти хирургическим движением полоснул ножом по горлу.       Лезвие прошло легко — кожа, мышцы, хрящи. Кровь хлынула фонтаном, заливая его руку по локоть. Оливье захрипела, её глаза расширились, она попыталась что-то сказать, но из горла вырывались только булькающие звуки.       Огонь догорал. Дым, густой и едкий, стлался по земле, смешиваясь с клубами пара от остывающей крови. Для рыцарей эта пелена была смертельной ловушкой — он разъедал глаза, забивал лёгкие, превращая каждый вдох в удушье. Они кашляли, задыхались, теряли ориентацию, их магические чувства захлёбывались в хаосе тепловых искажений.       Для Неважно дым был домом.       Его лёгкие, прожжённые напалмом и пороховой гарью, работали как кузнечные мехи. Слёзные каналы, выжженные годами тренировок в газовых камерах, не реагировали на едкий дым. Он чувствовал себя в этой завесе так же естественно, как рыба в мутной воде — скользил, дышал, видел. Он не нуждался в глазах. Он ориентировался на шорох сапог, на хриплое дыхание, на лязг доспехов — на панику, которая кипела в каждом из этих закованных в сталь тел.       Первые трое наткнулись на него почти случайно. Они отступали к центру площади, где, как им казалось, ещё можно было построить оборону. Их щиты были подняты, копья выставлены, но они ничего не видели. Неважно шагнул из дыма бесшумно, как тень, и оказался прямо в их строю, прежде чем они поняли, что он рядом.       Удар ножом под подбородок первой — лезвие вошло в мягкие ткани, пробило нёбо и вонзилось в мозг. Она даже не вскрикнула. Второй он схватил за забрало, рванул на себя, и когда её голова мотнулась вперёд, встретил её лбом. Хруст черепа, хлынувшая из носа кровь — она осела на колени, и он добил её ударом ботинка в висок. Третья успела развернуть копьё, но острие лишь чиркнуло по его бронежилету. Неважно схватил древко, рванул на себя, и, когда она, потеряв равновесие, шагнула вперёд, он вогнал нож ей в щель под мышкой. Трахея перерезана, лёгкое пробито — она рухнула, захлёбываясь собственной кровью.       Три трупа за три секунды. Дым не рассеялся, он стал только гуще.       Рыцари, почуявшие смерть, попытались сплотиться. Риана, что-то орала, пытаясь восстановить порядок. Она требовала сомкнуть строй, выставить щиты, подготовить заклинания. Но её голос тонул в какофонии кашля, воплей и лязга стали. Дисциплина рассыпалась, магия не слушалась потревоженных умов.       Неважно двигался сквозь дым, как серп по колосьям. Он не искал поединков — он просто собирал урожай. Он не стал ждать, пока рыцари соберутся с мыслями. Он знал: паника — это ресурс, который нужно использовать немедленно, пока он не рассеялся. Бутылки с «коктейлями» кончились, но вокруг была деревня. Деревня, которая горела.       Он сорвал с петель дверь ближайшей хижины — тяжёлую, дубовую, ещё не тронутую огнём — и одним мощным ударом ноги переломил её пополам. Обе половины он сунул в пламя, выждал секунду, пока древесина занялась, и швырнул их в проход между домами. Горящие щиты — импровизированная баррикада, которая отсекла группу из пяти рыцарей от основных сил. Огонь всегда хорош тем, что распространяется в геометрической прогрессии, когда есть топливо, а здесь — его с избытком.       Он не ждал, пока они полезут через огонь. Он работал дальше.       Схватив длинный шест от забора — трёхметровый, с заострённым концом, — он насадил на него пылающий обломок крыши. Получился импровизированный факел, которым он ткнул в нависающую соломенную кровлю. Сноп искр, горящая солома посыпалась на головы рыцарям внизу. Кто-то закричал, кто-то бросил щит, пытаясь сбить с себя пламя.       Неважно бросил шест и нырнул в дым. Четыре секунды.       Он выволок из горящего сарая бочку с маслом — видимо, для светильников. Плечом выбил дно, покатил её к центру улицы, где сбились самые крупные силы рыцарей. Пять секунд. Рывком опрокинул — масло растеклось по грязи, смешиваясь с кровью. — Это, конечно, не бензин, — прохрипел он, отступая, — но горит тоже неплохо.       Он чиркнул ножом о каменную стену. Вылетел сноп искр. Яркая вспышка. Улица превратилась в полосу огня, отсекая ещё десяток рыцарей.       Семь секунд.       Он не просто убивал. Он перекраивал пространство. Каждая ловушка, каждый подожжённый дом, каждое рухнувшее перекрытие сужало рыцарям манёвр, загоняло их в тесные проходы, где их численность переставала иметь значение.       Длинный кусок проволоки — нашёл в кузнице. Петля, накинутая на балку, замаскированная дымом. Рыцарь, бегущая на вопль своей подруги, на полной влетела в неё головой, и проволока, затянутая весом тела, перерезала трахею раньше, чем она поняла, что случилось. Девять секунд.       Тяжёлый кол из изгороди, заострённый топором, вкопанный в грязь под углом. Ещё одна рыцарша, отступая от огня, налетела на него. Десять секунд.       Ещё четвёрка рыцарей попыталась использовать магию. Они вскинули руки, на их ладонях засветились багровые сгустки — огненные шары, заклинания эрозии, сбивающие с ног волны чистой маны. Но они не видели цели. Они швыряли заклинания наугад, наудачу, надеясь, что слепой огонь зацепит его.       Неважно нырнул под первый шар — он пролетел над головой, врезавшись в стену дома. Пламя лизнуло саман, но не причинило вреда. Второй он просто перешагнул, когда тот вонзился в землю у его ног. Третья волна — магический импульс, который должен был сбить его с ног, — едва замедлил, рассеявшись прежде, чем убийца сбавил напор.       Он оказался среди них, прежде чем они успели сотворить четвёртое заклинание.       Первую он ударил прикладом LSAT в лицо — забрало шлема вогнулось внутрь, сминая кости. Она рухнула, не издав ни звука. Вторую он схватил за длинные алые волосы, выбившиеся из-под шлема, рванул на себя и полоснул ножом по горлу. Кровь хлынула тёплым дождём на его руку. Третья, та, что пыталась отступить, споткнулась о труп и упала. Он не стал её добивать — просто наступил на её голову, когда перешагивал, и хруст шейных позвонков был ему ответом. Четвёртая, с виду — самая молодая, с ужасом в глазах, бросила меч и попыталась бежать. Неважно метнул ей вслед нож. Прежде, чем тело рухнуло — он уже держал оружие за обух и уже двигался дальше.       Дым рассеивался, но медленно. В просветах мелькали фигуры — рыцари, пытающиеся перегруппироваться, мушкетёры, бросившие ружья, куноичи, забившиеся в углы домов. Они не знали, где он. Они слышали крики, видели, как их сёстры падают одна за другой, но не могли понять, откуда приходит смерть.       Риана, наконец, сумела собрать вокруг себя около двух десятков тяжеловооружённых воительниц. Она приказала сомкнуть щиты и двигаться к выходу из деревни — единой стеной, медленно, но неумолимо. Это была их последняя надежда: не победить, а прорваться, уйти, сохранить силы для нового боя.       Неважно встретил их на полпути.       Он не стал прятаться. Он вышел из дыма прямо перед строем, LSAT на изготовку. Риана увидела его — чёрную тень на фоне багрового пламени — и закричала: — Огонь!       Однако, прежде, чем она произнесла команду — Неважно уже открыл огонь. Он нажал на спуск. Короткая очередь — три пули — срезала переднюю шеренгу. Ещё одна — следующую. Щиты не выдерживали, доспехи крошились, тела падали в грязь, заливая её кровью. Одна из рыцарей приняла на себя две пули, закрыв командира и рухнула у её ног. Вторая пуля пробила тело насквозь и ударившись разбилась о доспех Рианы, оставляя выбоину на нагрудной пластине тяжёлой брони. — Сомкнуть ряды! — заорала Риана, но её голос сорвался.       Оставшиеся рыцари попытались навалиться на него всей массой, придавить, задавить. Неважно не отступил. Он бросил LSAT на ремень, выхватил нож и шагнул вперёд.       Первый удар пришёлся в щит — лезвие скользнуло по рунам, не причинив вреда. Но Неважно и не целился в щит. Он ударил ногой в колено рыцарши, та рухнула, и он перешагнул через неё, вонзая нож в шею следующей. Меч третьей скользнул по его плечу, разрезав пальто и кевларовую подкладку, но не кожу. Он схватил её за руку, сломал запястье вместе с бронёй, вырвал меч и всадил ей же в живот, под доспех. Щупальца обвязавшие его ноги тотчас растворились в воздухе в тёмно-фиолетовый дым.       Четвёртая попыталась схватить его. Неважно не стал бороться. Он позволил ей обнять себя, а затем, когда её руки сомкнулись на его спине, просто ударил головой в переносицу. Хруст хрящей — она разжала объятия. И тут же получила нож в печень.       Вокруг него уже было не меньше тридцати тел. Но оставались ещё десятки. Дым и пламя рядели разгоняемые чуждой магией, но паника только росла. Кто-то пытался бежать — Неважно догонял, резал, ломал. Кто-то пытался колдовать — он прерывал заклинания, ломая пальцы, выбивая зубы, разрывая глотки. Кто-то просто падал на колени и молил о пощаде — он обходил их, оставляя на закуску.       Его руки были красными по локоть. Его лицо — залитое чужой кровью. Он дышал ровно, спокойно, как будто не пробежал марафон и не убил уже больше трёх сотен существ. Дым, который душил рыцарей, был для него парфюмом — запахом победы, запахом конца. И он продолжал работать как печатный станок — чётко, механически, без остановки. Подобрал, наладил, бросил. Воительницы не видели ловушек в дыму, они видели только огонь и смерть, идущую из каждой тени.       Кровля дома, подрубленная двумя ударами ноги, рухнула на группу из шести рыцарей, пытавшихся обойти пожар с фланга. Они не погибли — тяжёлая броня выдержала удар балок, — но застряли под обломками, и Неважно, подойдя, методично добил каждую ударом ножа в щель забрала.       Он не просто убивал. Он управлял хаосом. Каждое падение, каждый крик, каждый рушащийся дом — всё это были инструменты, которые он настраивал, как струны, чтобы сыграть единственную мелодию, которую знал.       Мелодию смерти.       Риана стояла в центре площади, окружённая последними пятью рыцаршами. Её доспехи были изодраны, нагрудник пробит в трёх местах, из плеча торчал обломок стрелы — видимо, результат дружеского огня. Она тяжело дышала, но не сдавалась. — Ты… я понимаю почему люди боятся нас… монстров, — прохрипела она, поднимая свой гудящий меч. — …если в тебе осталась хотя бы крупица… чего-то кроме ярости… — Ярости? — усмехнулся Неважно, не опуская ножа. — Ты путаешь ярость с ненавистью, шлюха тупая. Ярость слепа, она бьёт наотмашь и быстро гаснет. Ненависть, которой меня накормили, — холодная, вязкая, вечная. Она не требует эмоций. Она просто работает. Как токарный станок. Как конвейер. Как я.       Он сделал шаг вперёд, и Риана инстинктивно отшатнулась. Её меч дрожал в ослабевшей руке. Пятеро оставшихся рыцаршей жались друг к другу, их щиты подняты, но глаза за забралами полны ужаса. — Ты не понимаешь, — прохрипела Риана, пытаясь взять меч в обе руки. — Мы не враги тебе. Мы могли бы дать тебе покой. Любовь. Утешение. Ты только прими… — Принять? — перебил Неважно. — Я принимал. Всю жизнь. Принимал побои, унижения, предательство, пытки. Принимал в себя экспериментальную дрянь, как подопытная крыса. Принимал, когда меня бросали в пустыне умирать. Принимал в себя хуи ублюдков в ебаной клетке. Принимал, когда меня увольняли за имя. Хватит принимать. Теперь я даю, а ты принимаешь на клык, сука!       Он шагнул ещё раз.       Риана, собрав последние силы, обрушила меч в горизонтальном замахе. Лезвие, гудящее от переполняющей маны монстра, могло рассечь обычного человека пополам. Неважно не уклонился. Он подставил левое предплечье — туда, где под пальто был вшит кусок керамической брони, снятый с убитого бойца SWAT. Меч скользнул по пластине, высек сноп искр, но не пробил. А правая рука Неважно уже метнулась вперёд, вгоняя нож в сочленение доспеха под мышкой.       Риана взвыла, но не упала. Её броня, пропитанная маной, начала пульсировать, пытаясь затянуть рану, вытолкнуть лезвие. Тёмные щупальца, сотканные из сгустков чёрной маны, потянулись к руке Неважно, обвивая запястье, пытаясь парализовать, заставить отпустить оружие. — Умная броня, — прохрипел он, чувствуя, как мана жжёт кожу даже через тактические перчатки. — Но я умнее.       Он рванул нож вверх, распарывая не только мышечную ткань, но и внутренние слои доспеха. Кровь хлынула обильнее, щупальца дрогнули, ослабли. Риана захрипела, её меч выпал из ослабевших пальцев.       И в этот момент, когда он уже заносил нож для последнего удара, воздух снова разорвал свист.       Не стрела — кинжал. Куноичи. Тень вынырнула из дыма, метнула клинок, целясь в шею. Неважно успел отклонить голову — лезвие чиркнуло по щеке, крови не было, но боль была более сильной, чем он ожидал, а потому второй кинжал, пущенный следом, он поймал на лету левой рукой, даже не глядя, и тут же метнул обратно в туман. Визг — кто-то упал.       Из дымовой завесы, молниеносно перетекая из тени в тень, выскользнули ещё полдюжины куноичи. Они не атаковали напрямую — они отвлекали, обходили, бросали сюрикены и кинжалы, заставляя его уклоняться, уходить, разрывая дистанцию с Рианой. — Спасайте командира! — крикнула одна из них.       Две рыцарши, те, что прятались за обломками, рванули к Риане, подхватили её под руки и потащили к лесу. — Стоять! — заорал Неважно, выхватывая LSAT, но куноичи насели плотнее. Одна прыгнула на него сзади, пытаясь в изящном акробатическом кульбите изогнувшись так, как не может ни одна гимнастка достать кинжалом почку. Он перехватил её запястье на лету, сломал, и, когда она вскрикнула, ударил прикладом в лицо. Кровь хлынула из разбитой переносицы.       Вторая попыталась полоснуть его по ногам — он перешагнул, наступил ей на руку, и хруст костяшек был тошнотворным. Третья и четвёртая отступили, метнув в него пригоршню сюрикенов. Он ушёл в перекат, сбивая их плечом, и выскочил уже с ножом в руке. — Шелуха, — прохрипел он, перерезая горло одной, потом второй, потом третьей. Они даже не успевали вскрикнуть — его движения были быстрее и более отточены, чем их навыки, быстрее, чем их испуганные глаза.       Противниц в масках оставалось ещё трое. Они попытались уйти в дым, оставляя на полу россыпь макибиши, но Неважно уже знал их траектории. Он бросил нож в одну — лезвие вошло между лопаток и вышло между грудей. Вторую он догнал в три шага, схватил за волосы, рванул на себя и встретил лбом. Третья, самая быстрая, почти ушла, но он выстрелил из LSAT короткой очередью — две пули разорвали её спину, и она упала лицом в грязь. Вся возня с ними заняла не больше секунды.       Но Риану уже утащили в лес. Дым рассеивался, и на опушке, среди деревьев, он увидел их. Новые фигуры. Не те, которые были в авангарде. Те, кто командовал. Высокая, с длинными серебристыми волосами, в облегающих доспехах, с мечом, который она держала обеими руками — Вильмарина. Рядом с ней — Вермут, её верная служанка, сжимающая длинный клинок. А за их спинами — ещё четверо рыцарей в тяжёлой броне и полдюжины куноичи, которые не решились сунуться вперёд. — Где Оливье?! — крикнула Вильмарина, её голос был полон гнева и боли.       Неважно усмехнулся, вытирая нож о плащ убитой куноичи. — А кто это? — спросил он, даже не повернув головы в сторону леса. — Та, что с мечом? Та, что с ружьём? Та, что без ружья? Они тут все одинаковые. Сиськи, рога, жопы. Я не запоминаю имена. Только количество. Но имя Куроферуру я запомнил. Скажешь, где её найти — может дам тебе время уйти. Он сплюнул на землю. — Но я смотрю, ты, сучка, переживаешь за одну конкретную. А как же остальные? — он обвёл рукой площадь, заваленную телами рыцарей, мушкетёров, куноичи. — Вон их сколько. Твоих «сестёр». Ты их всех поимённо помнишь? Или только тех, с кем в обнимку спала? Вильмарина вздрогнула. Её меч дрогнул. — Заткнись! Ты не смеешь… — Не смею? — перебил Неважно, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Я всё смею. Потому что я делаю то, что вы делаете друг с другом каждый день. Только честно. Без слёз. Без молитв. Просто беру и убиваю.       Неважно слушал, не перебивая. Это было странно — он редко давал жертвам время на монологи. Но сейчас, стоя среди дыма и трупов, сжимая в одной руке дымящийся LSAT, а в другой — окровавленный нож, он почему-то не торопился. — Ты не понимаешь, — Вильмарина говорила тихо, но её голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Мамоно не убивают. Наше оружие не причиняет смерти. Даже в бою… даже когда мы сражаемся… мы не отнимаем жизнь. Мы даём. Даём покой, любовь, утешение. Мы обращаем, а не уничтожаем. Она подняла на него глаза — полные слёз, полные боли. — А ты… ты просто убиваешь. Ты уничтожаешь. Ты не оставляешь ничего, кроме боли и пустоты. Ты — чудовище, каким его видят люди. Худшее из всего, что я видела. Мы… мы даже оружие делаем так, чтобы не убивать. Чтобы давать шанс. А ты…       Неважно молчал. Его пальцы слегка ослабили хватку на ноже. Он смотрел на неё — на её слёзы, на её дрожащие губы, на её искреннюю, абсолютную веру в то, что она говорит.       А потом он кивнул. — Да, — сказал он. — Ты права.       Вильмарина замерла. — Мы не убиваем, — повторила она, не веря своим ушам. — Наше оружие… — Я слышал, — перебил он. — Не убивает. Щадит. Даёт шанс. Всё такое. Он опустил LSAT и сделал шаг вперёд, глядя ей прямо в глаза. — А знаешь… — его голос стал тише, почти задумчивым. — Мы, люди, не такие уж уродливые, как мне всегда казалось. Он остановился. — Серьёзно. Его губы растянулись в тонкой, сухой улыбке. — На вашем фоне. Он посмотрел на трупы, разбросанные по площади — рыцарши, мушкетёрши, куноичи. На их изуродованные тела, на лужи крови, на дымящиеся останки. — Вы не убиваете, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Вы просто ломаете. Стираете личность. Превращаете людей в марионеток, которые будут ползать перед вами на коленях и выть от похоти. Вы отнимаете у них волю. Вы отнимаете у них право выбора. Вы отнимаете у них… их. Он сплюнул на землю. — А я даю им выбор. Хотя бы иногда. Быстро или медленно. С ножом или пулей. Это больше, чем вы когда-либо предлагали. Я уверен. Гораздо больше, мамамономо… хтьфу, блядь.       Вильмарина не взорвалась криком. Это было бы слишком по-человечески, слишком слабо. Вместо этого воздух вокруг неё внезапно стал плотным, холодным и колючим, как перед жестокой грозой. Её двуручный меч, до этого тускло мерцавший, в одно мгновение вспыхнул густым, чёрно-багровым светом. Вся её сущность — сущность Ищущей Падший Меч — сфокусировалась в одной-единственной точке. На нём.       Она сорвалась с места не как человек, закованный в центнеры стали. Она метнулась вперёд, как пущенная из баллисты тень. Выжженная земля буквально взорвалась под её подкованными сапогами. Скорость была чудовищной, превосходящей всё, что Тубалькайн видел в исполнении обычных рыцарей Маккая.       Тубалькайн вскинул LSAT. Палец вдавил спуск.       Гиперзвуковые пули калибра 6.5 мм ударили навстречу. Любая другая тварь из тех, что уже валялись на площади, была бы разорвана в клочья. Но Вильмарина не шла напролом, как слепая фанатичка. В доли секунды, на инстинктах, выкованных в боях с противниками имевшими опыт сотен лет битвы, она сместила центр тяжести, превращая своё тело в скользящую, сложную для атаки цель.       Пули били по касательной — одна вырвала кусок воронёного левого наплечника, вторая с пронзительным визгом срикошетила от рунного щитка на бедре, оставив глубокую вмятину и запах горелого композита. Магический барьер её доспеха трещал, поглощая кинетическую энергию так, что вокруг неё сыпались искры, но она не замедлилась ни на шаг.       Когда её меч обрушился на него, Неважно понял, что заблокировать эту массу, усиленную маной, для него вряд ли представляется тривиальной задачей — его винтовку разрежет пополам вместе с его руками. Он бросил тело в сторону, уходя в жёсткий, стелющийся перекат.       Клинок Вильмарины врезался в землю там, где секунду назад были его ботинки. Каменная мостовая разлетелась брызгами щебня, а ударная волна маны, похожая на взрыв локальной гранаты, отбросила Тубалькайна на полметра в сторону.       Он мгновенно сгруппировался, вскидывая раскалённый ствол, но выстрелить не успел. Его периферийное зрение зафиксировало искажение в тенях, падавших от догорающего дома. Ни звука. Ни боевого клича. Из дыма вынырнули три тонких, едва заметных в полумраке лезвия — кунаи, пущенные со снайперской точностью прямо в сочленения его кевларового пальто. — Коёи, влево! — прокричала мечница.

***

      Тубалькайн дёрнулся, уходя с траектории, но скорость была запредельной для брошенного предмета. Два клинка просвистели мимо шеи, а третье лезвие с влажным хрустом вошло ему под левую ключицу. Боль обожгла нервные окончания неестественным, ядовитым холодом — на стали был нанесён парализующий токсин этих мамоно.       «Коёи», — зафиксировал его мозг. Они работали в паре. Это были не те разъярённые куклы, которых он методично резал до этого. Это был сработанный спецназ. Офицеры, которые перекрывали слепые зоны друг друга.       Вильмарина, не давая ему ни единой секунды на оценку раны, уже разворачивала свой тяжёлый меч для широкого горизонтального разрубания. Её глаза за забралом горели ледяной решимостью палача. Коёи тем временем бесшумно скользнула по дуге, заходя ему в слепую зону, готовясь нанести смертельный удар в спину, если он попытается отступить. Идеальная тактическая вилка. Назад — отравленные клинки тени. Вперёд — мясорубка Тёмного Рыцаря.       Тубалькайн выбрал третье.       Он рванул прямо на Вильмарину, но не с оружием наперевес. За долю секунды до того, как гудящее лезвие должно было располовинить его торс, он бросился на спину, проскальзывая по окровавленной грязи прямо под траекторией её клинка. Лезвие со свистом рассекло воздух в миллиметре от его лица, обдав кожу жаром магического трения.       Скользя у неё под ногами, он направил ствол LSAT вертикально вверх и нажал на спуск.       Вильмарина, обладая феноменальным боевым чутьём, успела вывернуть корпус, принимая удар на самую толстую часть нагрудной пластины. Пулеметная очередь ударила в сталь с грохотом отбойного молотка. Броня, выкованная в кузнях Саббата, выдержала прямое попадание, не пробив её насквозь, но законы физики никуда не делись. Чудовищная кинетическая энергия гиперзвуковых пуль буквально снесла её с ног. Она с лязгом рухнула на спину, тяжело задыхаясь — ударная волна сломала ей рёбра даже сквозь металл.       В этот же миг Коёи, чей удар в спину пришёлся в пустоту из-за скольжения Тубалькайна, оказалась прямо над ним в воздухе, обрушиваясь коршуном и пытаясь всадить два коротких клинка ему в лицо.       Тубалькайн, всё ещё лёжа на земле, перехватил LSAT за ствол и ударил массивным прикладом снизу вверх. Удар пришёлся Коёи точно в выставленное колено. Хруст раздробленного сустава прозвучал отчётливо. Лидер куноичи глухо зашипела от острой боли, её траектория сбилась. Но вместо того чтобы отшатнуться в панике, она, падая, метнула в него связку каких-то сияющих узоров по форме напоминающих печати.       Тубалькайн перекатился, прячась за массивной каменной тумбой колодца. Взрыв разворотил камни, осыпая его спину острыми осколками и горячей пылью.       Он поднялся на одно колено, сплёвывая густую кровь. Кунай всё ещё торчал у него под ключицей, распространяя по венам ледяное онемение. Он обхватил рукоять и выдернул его с влажным звуком, даже не поморщившись, отбросив окровавленное лезвие в грязь. Токсин пытался парализовать его мышцы, но сыворотка ненависти, давно заменившая ему адреналин, заставляла организм перерабатывать эту дрянь, сжигая её в топке его бешеного метаболизма.       В десяти метрах от него Вильмарина тяжело поднималась на ноги. Её нагрудник представлял собой искорёженное, дымящееся месиво из стали и рун. Дыхание со свистом вырывалось из её лёгких, а из-под шлема по подбородку текла тонкая струйка крови, но она снова упрямо подняла свой меч, вставая в стойку. Коёи, припадая на сломанную ногу и тяжело дыша сквозь маску, возникла рядом с ней, сжимая в руках два новых мерцающих клинка.       Они были изранены, их идеальный план тотального подавления рухнул, их отряд был вырезан. Но они не сломались. В глазах Вильмарины он видел ту самую упёртую, фанатичную волю, с которой слепые праведники бросаются на амбразуры. — Ты истекаешь кровью, чужак, — прохрипела Вильмарина. Её голос потерял надменность, но не утратил стали. — Твой механизм даёт сбой. Ты заперт здесь.       Тубалькайн посмотрел на своё пробитое плечо, на кровь, пропитывающую рукав тактического пальто. Потом перевёл взгляд на них. Две элитные суки. Убить их прямо сейчас — не невыполнимая задача, но она будет стоить ему остатков боекомплекта и, возможно, серьёзных травм, которые замедлят его движение. У него не было цели «погибнуть в эпичном бою с честью». У него была цель вырезать всё живое на своём пути с максимальной эффективностью. — Я могу истекать кровью часами, — ровным, лишённым всяких эмоций голосом ответил Тубалькайн, передергивая затвор пулемёта. — А вы свою лучшую попытку уже потратили. И у вас больше нет пушечного мяса, чтобы за него прятаться.       Слова не произвели ожидаемого эффекта. Коёи, осознав, что традиционные методы исчерпаны, а её нога больше не способна выдержать манёвренный бой, пошла на крайние меры. Она резким движением вогнала два куная себе в бёдра, вскрывая артерии. Но кровь не хлынула на землю — она вспыхнула фиолетовым неоновым светом, обращаясь в чистую, токсичную ману теней. Техника смертника. Искусство куноичи, сжигающее жизненную силу ради секундного превосходства над законами физики.       Она не побежала. Она просто исчезла, оставив после себя лишь облако кровавого тумана.       Тубалькайн мгновенно напрягся. Тишина. Зрение было бесполезно — она стёрла свой силуэт из оптического спектра. Он закрыл глаза, полностью переключая восприятие на акустику и проприоцепцию, слушая вибрацию воздуха. Слева!       Он резко сместил корпус, вскидывая LSAT как щит. Лезвие Коёи материализовалось из ниоткуда, с визгом прочертив борозду по металлическому кожуху пулемёта, но второй клинок, невидимый в тенях, всё же достал его. Сталь глубоко вспорола его бок, пробивая кевлар и входя под рёбра.       Тубалькайн глухо рыкнул, но вместо того, чтобы отшатнуться, он шагнул на клинок, насаживая себя ещё глубже, чтобы заблокировать её руку. Глаза Коёи, расширенные над чёрной маской, вспыхнули паникой — она попыталась разорвать дистанцию, но её рука была намертво зажата его стальными мышцами. — Твоя ошибка, — прохрипел он ей прямо в лицо.       Его правая рука, бросившая пулемёт, уже сжимала армейский нож. Он вогнал лезвие снизу вверх, под её челюсть, с такой чудовищной силой, что восьмидюймовый клинок пробил нёбо, прошёл сквозь мозг и с хрустом вышел из макушки, прорывая ткань капюшона. Глаза Коёи закатились. Её теневая магия лопнула, как мыльный пузырь, и она обмякла, повиснув на его клинке. — Коёи! — душераздирающий вопль Вильмарины разорвал тишину. Ищущая Падший Меч, забыв о тактике, о сломанных рёбрах и дисциплине, ринулась на него, ослеплённая горем. Её двуручный меч превратился в сплошной багровый шлейф, разрезающий воздух с рёвом реактивного двигателя.       Тубалькайн брезгливо стряхнул труп куноичи с ножа, но поднять LSAT уже не успевал. Он сгруппировался, готовый принять удар и рискнуть конечностью ради возможности вскрыть ей глотку, но внезапно слева раздался оглушительный грохот сминаемого металла.       В него на полном ходу, словно бронированный локомотив, врезалась «оруженосец» Вильмарины. Верная служанка, которая до этого держалась в стороне, чтобы не мешать мастерству госпожи, сохранить при себе силы и поддержать её в тот момент, когда противник будет измотан. Её плечевой щиток впечатался Тубалькайну прямо в грудь, отбрасывая его на несколько метров. Он рухнул в грязь, тяжело прокатившись по земле, и почувствовал, как сломанное ранее ребро опасно скрипнуло, едва не пробив лёгкое. — Не смей касаться леди Вильмарины! — прорычала девушка, вставая между ним и своей тяжело дышащей госпожой.       Эта девка была свежей. Её вороненые доспехи блестели, не тронутые ни пулями, ни взрывами. В её руках сверкал длинный меч, а глаза горели абсолютно фанатичной преданностью. Это была уже не измотанная кукла. Это был тяжеловесный танк, полный сил и решимости умереть за свою королеву.       Тубалькайн медленно поднялся, выплёвывая сгусток крови. Левая рука немела от яда, бок горел огнём от раны Коёи, дышать становилось всё труднее. Бой переставал быть рутинной зачисткой и переходил в ту вязкую, изматывающую фазу, которую он ненавидел больше всего — фазу истощения ресурсов. Это не было похоже на штурм форта О-Коннор, даже, близко, но было неприятно. И самое главное — любая неудача могла стоить ему не только жизни.       Девка не стала тратить время на монологи. Она атаковала сериями тяжелых, рубящих ударов, каждый из которых мог разрубить лошадь. Тубалькайн отступал, уходя от клинка в миллиметрах. Он парировал один из ударов своим армейским ножом, и сталь жалобно зазвенела, отсушив ему кисть — разница в массе оружия и кинетической энергии была слишком велика. Ещё один замах оставил глубокую борозду на его бедре, когда он не успел полностью разорвать дистанцию. — Загони его, Вермут! — крикнула Вильмарина, опираясь на свой меч и пытаясь восстановить дыхание.       Вермут теснила его к охваченной огнём деревне. Тубалькайн отступал не из слабости — он искал точку опоры. Сражаться в лобовую против свежего танка с перочинным ножом было глупостью. Ему нужна была ошибка в её алгоритме.       Когда Вермут занесла меч для очередного сокрушительного удара сверху, вложив в него весь свой вес, Тубалькайн вместо уклонения резко бросился ей под ноги. Он ухватил обеими руками край тяжелой наковальни, которая чудом уцелела среди руин кузницы, и, используя свои модифицированные мышцы, рванул её на себя. Двухсоткилограммовый кусок чугуна скользнул по грязи и врезался точно в голени несущейся рыцарши.       Вермут споткнулась. Её идеальный баланс был нарушен, меч по инерции вонзился глубоко в землю, завязнув в корнях.       Этой секунды Тубалькайн ждал. Он вскочил, словно сжатая пружина, и шагнул в её мёртвую зону. Левой рукой он намертво зафиксировал её локоть, а правой, сжимающей нож, нанёс серию молниеносных, швейных ударов в единственное уязвимое место — в тонкую кольчужную сетку подмышкой.       Раз. Два. Три.       Лезвие входило по рукоять, прорывая магическую защиту, пробивая плоть, и разрывая артерии. Вермут взревела от боли, пытаясь отшвырнуть его свободным кулаком, но Тубалькайн уже скользнул ей за спину. Он пнул её под сгиб колена, заставляя бронированную громаду рухнуть на землю, перехватил её голову за забрало шлема, резко запрокинул назад, обнажая незащищённую шею, и провёл лезвием от уха до уха. Кровь хлынула на обломки кузницы с шипящим звуком. Вермут Роснэлл, верная тень Ищущей Падший Меч, захрипела, судорожно цепляясь за грязь, и затихла. — ВЕРМУТ! — крик Вильмарины был полон такого неподдельного, человеческого отчаяния, что на мгновение мог бы растрогать кого угодно.       Но только не того, кто стоял перед ней. Тубалькайн вытер окровавленный нож о штанину и медленно, прихрамывая, повернулся к последней цели. Его дыхание было тяжелым, с влажным хрипом, глаза ввалились от кровопотери и яда, но в них горело то же самое ледяное, механическое равнодушие.       Вильмарина смотрела на трупы своих самых верных соратниц. Коёи. Вермут. Оливье. Элитный авангард, который должен был сломать его волю, превратился в гниющее мясо. Вся их идеология любви, очищения и подчинения разбилась об одну простую истину: нельзя подчинить чистую волю к убийству. Нельзя соблазнить энтропию.       Она попыталась поднять свой двуручный меч, но её сломанные рёбра отозвались такой болью, что клинок с лязгом выпал из её рук. Ищущая Падший Меч рухнула на колени, глядя на Тубалькайна снизу вверх. По её лицу, перепачканному сажей, текли слёзы бессилия. — Скажи… — прошептала она, глядя в его пустые, чёрные глаза. — Где… где твоя человечность? Как можно существовать, состоя только из смерти?       Тубалькайн подошёл вплотную. Он тяжело опустился на одно колено, чтобы их лица оказались на одном уровне. От него пахло порохом, желчью и кровью. — Человечность? — его голос был сухим, как пепел. — Она кончилась там, далеко. За сотни тысяч трупов до вас. В подвалах, где меня ломали. В офисах, где меня стирали в статистику. В тех местах, где ваши сказки о милосердии не работают. Он схватил её за волосы, заставляя смотреть прямо в глаза. — Вы думали, что можете «исправлять» человека? Вы думали, что ваша похоть и магия сильнее законов физики. Но физика — это единственная константа. У всего есть предел прочности. У стали. У костей. У вашей жалкой идеологии.       Вильмарина закрыла глаза, принимая свою участь. В её мире смерть в бою была редкостью, но сейчас она ждала её как избавления от того кошмара, который разрушил всю её веру.       Тубалькайн не стал медлить. Он вогнал армейский нож ей в сердце, точно между пластинами разбитого нагрудника, провернул лезвие с характерным влажным хрустом и выдернул его обратно. Вильмарина судорожно вздохнула, её голова упала на грудь, и она окончательно затихла среди руин той деревни, которую собиралась «спасти».       Тубалькайн с трудом поднялся на ноги. Всё его тело было сплошной открытой раной, но механизм всё ещё функционировал. Четыре элитных командира тварей ликвидированы за раз. Он наклонился, подобрал из грязи свой LSAT, проверил затвор.       Вокруг было тихо. Только треск пожаров и редкие стоны умирающих. Багровый купол окончательно растаял, растворившись в воздухе, открывая бледное, равнодушное звёздное небо.

***

      Тишина, сменившая какофонию битвы, давила на барабанные перепонки сильнее, чем вражеские клинки. Неважно стоял посреди пепелища, тяжело дыша через разбитые ноздри. Его пальто пропиталось кровью, кевларовая подкладка местами была разорвана, а мышцы, накачанные сывороткой ненависти, дрожали от запредельного напряжения.       Он собирался сделать шаг в сторону леса, когда заметил это.       Посреди разоренной площади, прямо там, где еще минуту назад лежала поверженная Вильмарина, стояло нечто неуместное. Аномально неуместное.       Огромная коробка. Не просто большая — размером с двухэтажный дом. Ярко-красная, обернутая подарочной лентой из золотого атласа, которая светилась в полумраке догорающих пожаров каким-то мертвенно-естественным светом. Она выглядела как насмешка. Как плохой спецэффект, вклеенный в реальность, которая только что была залита кровью.       Тубалькайн не удивился. Он не стал искать объяснений. В мире, где девки с собачьими ушами колдуют барьеры из похоти, а он сам, кажется, проклят существовать вечно, абсурд стал его единственной константой.       Он подошел ближе, волоча за собой LSAT. В горле першило от дыма и привкуса меди. Подойдя к коробке, он увидел, что лента крепится на огромном банте, который был перетянут чем-то похожим на стальной трос. — Ну давай, — хрипло бросил он в пустоту. — Что там на этот раз? Кукла для утех? Или очередной «подарок судьбы»?       Он выхватил нож — тот самый, который секунды назад вырвал из тела Вильмарины — и одним резким движением рассек золотую ленту.       Коробка не развалилась. Она просто... исчезла, осыпавшись миллионами светящихся частиц, которые мгновенно растворились в воздухе, словно их никогда не существовало.       На выжженной, черной земле стоял он.       M998 HMMWV.       Настоящий. Грязный, как будто проехал через весь ад, с матовым оливковым покрытием, которое, казалось, поглощало скудный свет звезд. Запах дизеля и оружейного масла ударил в нос резче, чем вонь разлагающейся магии. Это было не фэнтезийное воплощение «металлического зверя», а старый добрый армейский «Хамви». Даже антенна рации была на месте, слегка покачиваясь от ветра.       Он запрыгнул на крышу, ожидая увидеть холодную сталь пулемета M2 «Browning» или хотя бы крепление под автоматический гранатомет. Его пальцы уже привычно легли на рукоятку, готовясь проверить ход затвора.       Вместо этого он замер.       Из люка, прямо там, где должна была торчать турель, возвышалась пышная, на удивление живая ель. Она была украшена дешевой мишурой, которая в свете догорающих пожаров отливала кровавым золотом, и стеклянными шарами, в которых, как в кривых зеркалах, отражались трупы Вермут и Вильмарины. Вся эта конструкция выглядела так, будто её воткнули в бронированный люк силой, намертво зафиксировав в станине.       Тубалькайн медленно опустил взгляд. К пушистой ветке, скрытой за блестящим красным шаром, был приколот конверт. Обычный, почтовый, с аккуратным сургучным оттиском, который здесь, посреди поля битвы, смотрелся как плевок в лицо реальности.       Он рванул конверт. Внутри оказалась открытка с пошлым рисунком улыбающегося оленя. Неважно развернул её. Почерк был каллиграфически идеальным, даже вызывающим. «Плохие дети не заслуживают хороших подарков. Надеюсь, что ты будешь вести себя лучше в этом году.»       Внизу, вместо привычного "С наилучшими пожеланиями", красовалась размашистая подпись: Dead Morose.       Тубалькайн смотрел на бумагу, пока та не начала дымиться от жара, исходившего от его собственных рук. Он скомкал открытку и с такой силой швырнул её в грязь, что она наполовину ушла в землю. — Это какая-то ебанная шутка? — прохрипел он в пустоту.       Его голос, хриплый, прокуренный и пропитанный гарью, потонул в тишине сгоревшей деревни. Никто не ответил. Только ель, слегка покачиваясь на ветру, скрипнула стволом, ударившись о металл люка.       Тубалькайн схватил ель обеими руками. Ему плевать было на иголки, впивающиеся в кожу, плевать на магию, которой, возможно, была пропитана эта «поделка». Он рванул её на себя. Дерево поддалось с влажным треском, вырываясь из станины вместе с кусками металла и щепой. Он отбросил ствол в сторону, к телам, и тот с глухим стуком ударился о труп Вермут. Внутри «Хамви» было чисто. Слишком чисто для того ада, который он только что устроил. Он сел на водительское кресло, чувствуя, как пружины кресла, непривычно мягкие, вдавливаются под весом его брони.       Двигатель взревел, выплевывая густое облако черного дыма. Неважно врубил передачу и ударил по газам. Колеса провернулись, разрывая грязь, и «Хамви» рванул с места, сминая иголки и мишуру, оставшиеся на крыше.       Он выехал на дорогу, ведущую прочь от пепелища. В зеркале заднего вида, освещенном заревом догорающей деревни, он на долю секунды увидел, как мишура, зацепившаяся за люк, ярко вспыхнула на ветру, словно гирлянда, и погасла, превратившись в пепел.       Тишина была почти осязаемой. Тубалькайн, привыкший к постоянному фоновому шуму выстрелов, криков и радиопереговоров, почувствовал странное раздражение. Он протянул руку к центральной консоли и щелкнул тумблером старой армейской радиостанции. Динамики отозвались шипением. Эфир был мертв, забит помехами, словно кто-то вырвал кусок реальности вместе с частотами. Он покрутил ручку настройки, ловя крохи сигнала. Белый шум. Вой ветра. И вдруг...       Четкий, неестественно спокойный голос, пробившийся сквозь треск, как нож сквозь масло. — ...и поэтому, дорогие мои, помните: секрет любого по-настоящему качественного блюда — в тщательной подготовке. Нельзя спешить. Спешка — это враг вкуса. Тубалькайн прищурился. Голос был мягким, с едва уловимым, почти вкрадчивым лязгом. — С вами «Джефф-Рей Дохмер» и наш еженедельный кулинарный уголок «Наш Повар». Сегодня мы будем говорить о работе с... деликатным мясом. Вы знаете, почему я так люблю работать с невинным? Потому что в них ещё не успел накопиться стресс этого ужасного мира. Мышцы остаются мягкими, волокна — нежными, податливыми.       Тубалькайн не выключил радио. Он сжал руль так, что кожа на костяшках побелела. — Первым делом, — продолжал Джефф-Рей, и в его голосе слышалась искренняя, почти отеческая забота, — важно правильно зафиксировать тушу. Никаких лишних движений. Помните, что нервные окончания передают остаточный вкус страха прямо в волокна. Поэтому скальпель должен быть острым. Очень острым.       Радио зашуршало, будто кто-то на той стороне придвинул микрофон ближе. — Мы начинаем с коленного сустава. Вы ведь видели, как это делают в профессиональных цехах? Легкий надрез по кругу, прямо по сухожилию. Раз... и связка сдается. Она просто поет, когда её перерезаешь. А дальше — самое интересное. Мы не просто режем. Мы работаем как скульпторы. Мы снимаем кожу, как дорогое вечернее платье, обнажая розовую, чистую плоть. Главное — не задеть внутренние органы, иначе вкус будет безнадежно испорчен желчью.       Тубалькайн ехал сквозь ночь, а голос из динамиков, казалось, заполнял весь салон, становясь единственным ориентиром в этом безумии. — Когда вы доберетесь до ребер... — голос маньяка стал интимным, почти доверительным, — там нужно работать медленно. Вы услышите этот звук. Хруст. Как будто ломается сухая ветка на Рождество. Изумительно. Сначала вскрыть грудную клетку, чтобы обнажить то, что так отчаянно пыталось биться. И всегда, слышите, всегда делайте это при свете. Нельзя позволить им уйти в темноту, так и не поняв, что они стали главным блюдом на вашем столе. Наступила пауза. Тубалькайн услышал, как радиоведущий довольно причмокнул губами. — Приятного аппетита, слушатели. Помните: человечность — это всего лишь приправа, а всё остальное — это просто мясо. Оставайтесь на нашей волне, впереди у нас подробный разбор разделки костей...       Тубалькайн вдавил кнопку питания. Радио замолчало, оставив его наедине с гулом мотора.       Он выдохнул, и этот выдох был резким, как выстрел. В зеркале заднего вида, в темноте за кормой «Хамви», ему на секунду показалось, что он видит отражение той самой елки, которую только что вышвырнул. — Повар, значит, — процедил он сквозь зубы.       Мир окончательно сошел с ума. Раньше это были войны и зачистки. Теперь — это был гастрономический театр абсурда. И судя по всему, в этом театре ему была отведена роль главного критика.       Он сильнее вдавил педаль газа.