7. Возмездие
4 июня 2026 г., 03:22
Её ладони гладили его грудь, плечи, шею — ласково, заботливо, как будто он был больным ребёнком, которого нужно утешить.
— Ш-ш-ш… — прошептала она, наклоняясь ближе. Её дыхание пахло сладкими благовониями и чем-то тяжёлым, дурманящим. — Всё хорошо, мой хороший. Я здесь. Я с тобой.
Она взяла со стоящего рядом столика небольшой стеклянный флакон с густой золотисто-фиолетовой жидкостью. Откупорила зубами и поднесла к его губам.
— Пей, мой зверь… Это нектар богини. Он поможет тебе понять. Поможет отпустить ненависть. Открой ротик. — прошептала она, наклоняясь к его лицу. Её длинные зеленовато-русые волосы щекотали его щёки, пахнущие ладаном и потом.
Тубалькайн сжал челюсти.
— Ты такой напряжённый. Всё время в борьбе. Ни минуты покоя. Но теперь всё будет иначе. Я здесь. Я позабочусь о тебе.
Тубалькайн вновь отвернул голову в сторону.
— Ах, какой ты грубый, — прошептала она, качая головой. — Но ничего. Это от того, что никто никогда не был с тобой ласков. Тебя никто не любил. Ты просто не знаешь, как это — когда о тебе заботятся. Но ничего. Мамочка знает, что делать.
Она зажала ему нос двумя тонкими пальцами, но Тубалькайн лишь крепче сжал зубы. Отрубиться от гипоксии было гораздо ближе к его планам, чем кончить в эту одержимую похотью суку. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Долгий, влажный поцелуй, от которого остался липкий след на коже.
— Я научу тебя, — сказала она, улыбаясь. — Я научу тебя принимать любовь. Открой ротик, мой хороший. Скажи «а».
Лёгкие начало жечь сильнее, чем низ живота, но Тубалькайн продолжал упорствовать. Глаза начали закатываться. Что ж, если он сдохнет здесь, то это тоже будет своего рода победой. Особенно учитывая, что за сюрприз он оставил за воротами её приюта.
Саша лишь вздохнула, как мать, которой не слушается капризный ребёнок.
— Ну вот, опять. Ты сопротивляешься. Но это пройдёт. Когда ты поймёшь, как хорошо, когда о тебе заботятся, ты перестанешь бороться.
***
Воспоминание пришло не картинкой — запахом. Хлорка, дешёвое мыло, кислые простыни. И сладкие духи — приторные, как ванильный экстракт, смешанный с мускусом. Он снова увидел её. Не Сашу. Другую. Она стояла в проёме двери, подсвеченная тусклой лампой из коридора. Молодая, красивая, с белой, почти фарфоровой кожей. Чёрное платье с белым воротничком облегало её фигуру так плотно, что казалось нарисованным. Высокие каблуки цокали по кафельному полу. Волосы — пепельные, уложенные в строгую причёску, без единой выбившейся пряди. Она выглядела как монашка. Могла бы косплеить монашку в дешёвом порно, а может и делала это судя по запаху, который не могли заглушить и духи. Чёрное платье, белый воротничок, дешёвый крестик на шее (позолота стёрлась). Она не была монахиней. Она была воспитательницей. Приют в Бруклине — девяностые. Здание из жёлтого кирпича, облупившаяся краска на дверях. Коридоры пахли хлоркой. В спальне — десять железных кроватей с серыми одеялами, на подушках пятна, которые не отстирывались. На стенах — детские рисунки, приколотые кнопками: солнце, домик, цветы. Искренние. Жалкие. — Ты хороший мальчик, — сказала она тогда, глядя на него сквозь дым сигареты. Её губы — накрашенные тёмной помадой — шевелились медленно. — Ты никому не расскажешь, правда? Неважно, что ты видел. Ты же хочешь, чтобы тебя оставили в покое? Он кивнул. Она улыбнулась — тонко, одними уголками губ — и погладила его по голове. Её пальцы пахли табаком и чужими духами. Она ушла, закрыв дверь. А через стену начали плакать. Младшие. Сначала тихо, потом громче. Потом — не плакали. Потом — молчали. Мальчики и девочки. Маленькие. Тихо плачущие. Тихо молчащие. Она ушла, закрыв дверь. А через стену начали плакать. Младшие. Сначала тихо, потом громче. Потом — не плакали. Потом — молчали. Мальчики и девочки. Маленькие. Тихо плачущие. Тихо молчащие. Тогда детдома ещё не переименовывали. Приют был приютом — жёлтый кирпич, хлорка, железные кровати и она. Система не пряталась. А теперь? Теперь обществу сообщают, что детдомов в стране почти не осталось. СМИ трубят о реформах. Детей больше не отдают в казённые учреждения! Утопия? А по официальным данным, 6% детей до распределения живут в приютах — в тех самых, которых «больше нет». Их просто не показывают. За красивой картинкой — та же гниль. Только теперь детей стали на вполне официальном уровне отдавать трансгендерам-извращенцам. «Приёмным родителям», которых никто не проверяет. Педофилам в дорогих костюмах, педофилам с островами в тёплых морях. Система одобряет. В то время, как приютов за красивой картинкой стало только больше. Я знаю. Я был там через двадцать пять лет. Та же жёлтая дверь, тот же запах хлорки. И она. Та же. Почти не изменилась — белая кожа, чёрное платье, приторная улыбка. Улыбнулась мне. Как тогда. Если бы не Джозе, сейчас я бы списал это на магию тварей. Но я держал его за горло. Смотрел в его лицо — такое же молодое, как четверть века назад. Такое же холёное. Такое же лживое. Они не стареют. Не потому, что боги. А потому, что жрут чёрную икру на дорогих яхтах. Втирают в лица абортированный материал. Обкалываются сыворотками, которые тестировали на «неважных». На таких, как я. Надеюсь, что они встретились. Надеюсь, что это сука сдохла в радиоактивном пламени. Вместе со всеми, кто смотрел, но не замечал. Надеюсь, что и ты скоро отправишься туда же, Фолмун. Образ сменился. Школа. Учительница. Не такая красивая, как воспитательница. Сухая, костлявая, с вечно поджатыми губами. Но в ней было что-то от Саши — то же холодное, оценивающее выражение лица. Та же маска «правильности». Он лежал на полу класса. Хулиганы стояли над ним, пряча замотанную в бумагу, чтобы не оставлять синяков, арматуру за спины. Он не успел ударить в ответ — только закрывался, пока они били его снова и снова. Когда всё кончилось, он не мог подняться. Ребра болели. Губа была разбита. Учительница вошла. Посмотрела на него. Потом на хулиганов. — Кто начал? — спросила она. Хулиганы молчали. Он попытался сказать, что это они. Что они били его арматурой, завёрнутой в газету. Что он даже не поднял руку. — Неважно, кто начал, — перебила она. — Ты всегда в центре драк, Неважно. А у этих мальчиков прилежные родители, которые умеют воспитывать своих детей. Иди к директору. Она даже не спросила, почему он лежит на полу в крови. Она просто вынесла приговор. Потому что так было проще. Потому что он был «неважным». А хулиганы — «важными». А потом Тубалькайн увидел через приоткрытую дверь, как она трахалась с главным из буллеров — Джастином — прямо в кабинете после уроков. Она стояла раком на учительском столе, задрав юбку, и стонала, пока Джастин долбил её сзади. Он был в восьмом классе. Ей было под тридцать. Джастин вновь стал перед его глазами — толстый, прыщавый, с жирными волосами, вечно жующий жвачку и сплёвывающий её на пол. Тот, кто смеялся громче всех, когда Неважно зачитывали имя на перекличке. Это было на утро следующего дня. Туалет. Воняло хлоркой и рвотой. Неважно стоял на коленях, прижатый к унитазу чьей-то тяжёлой рукой. Голова была в воде — холодной, мутной, с ошмётками туалетной бумаги. Он пытался не дышать, но лёгкие горели, и он глотал эту дрянь снова и снова. — Смыть тебя, Неважно, — сказал буллер, надавив сильнее. — Ты же неважный. Тебя и смыть — никто не заметит. Остальные ржали. Кто-то снимал на телефон. Кто-то пинал по рёбрам, когда он пытался подняться. Буллер вытащил его за волосы, дал глотнуть воздуха — и снова сунул в воду. А в дверях, скрестив руки на груди, стояла та учительница. Она смотрела прямо на него — и молчала.***
— Ты не чувствуешь? — прошептала она, продолжая свои ритмичные движения. — Твоё тело дрожит. Оно хочет. Оно всегда хотело. Просто ты запрещал себе. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Посмотри на меня. Разве тебе плохо сейчас? Разве твоё тело не говорит тебе «да»? Зачем бороться с тем, что естественно? Зачем отрицать то, что приносит тебе облегчение? Она снова поцеловала его — на этот раз в губы. Медленно, смакуя, вкладывая в этот поцелуй всю ту фальшивую нежность, которую только могла изобразить. — Открой ротик, — прошептала она, отстраняясь на миллиметр. — Скажи «а». Я дам тебе лекарство. Тебе станет легче. Он молчал. Его челюсти были сжаты так, что желваки заходили под кожей. Саша покачала головой, и в её глазах промелькнуло что-то — не раздражение, а скорее снисходительная жалость. — Упрямый. Как ребёнок, который боится укола. Но ничего. Есть и другие способы. Она щёлкнула пальцами, и одна из младших жриц поднесла к её руке маленький пузырёк с дымящейся фиолетовой жидкостью. Саша выпила его сама, и её глаза вспыхнули ярче. — Видишь? Я принимаю лекарство вместе с тобой, — сказала она, проводя пальцами по своим губам. — Чтобы тебе не было одиноко. Всё, что я делаю, я делаю для тебя. Она снова оседлала его, и на этот раз в её движениях появилась новая сила — не магическая, не физическая. Химическая. Она прижималась к нему всем телом, расчёсывала его длинные волосы, шептала что-то ласковое, бессмысленное, но красивое, как колыбельную. — Вот так… Хорошо. Видишь? Твоё тело уже принимает меня. Оно умнее тебя. — шептала она, поглаживая его по голове. — Я знаю, тебе было больно. Я вижу это в твоих глазах. Но здесь… здесь всё по-другому. Здесь ты можешь наконец отдохнуть. Я буду твоей матерью, сестрой, любовницей — всем, кем ты захочешь. Я приму всю твою ярость и превращу её в любовь. — Ненавижу, — прошептал он. Не громко. Почти беззвучно. — Что, мой хороший? — наклонилась она ближе, и её глаза горели торжеством. — Ты что-то сказал? Ты хочешь что-то мне сказать? Я слушаю. Я всегда тебя слушаю. Я никогда не отворачиваюсь от тебя, в отличие от них. — Ненавижу, — повторил он громче. И в этом слове не было страха. Не было боли. Не было отчаяния. Только холод. Она вздохнула, погладила его по щеке. — Ты просто не привык к доброте. Но ничего. У нас вся вечность впереди. Я научу тебя принимать любовь. Я научу тебя быть счастливым. Я… — Ты — пустота, — перебил он. — Вся твоя любовь — это ложь. Ты не любишь меня. Ты не любишь никого. Ты просто хочешь добавить меня в свою коллекцию игрушек. Она замерла. На секунду. Потом её губы растянулись в улыбке — такой же сладкой, как и раньше. — Ты ошибаешься, мой зверь, — прошептала она. — Ты просто не знаешь, что такое настоящая любовь. Но я тебе покажу. Она снова начала двигаться, и её голос стал ещё нежнее, ещё ласковее. Словно она убаюкивала больного ребёнка. — Закрой глаза, — сказала она. — Отдохни. Пусть тело делает то, что оно хочет. А ты просто... будь. Со мной. Навсегда. Навечно. Ты можешь жить вечно со мной в наслаждении. Разве не об этом мечтают смертные? Она погладила его по груди, по животу, по бёдрам — не собственнически, а заботливо. Будто проверяла, всё ли на месте, не замёрз ли он, не нужно ли его укутать. — Какая у тебя холодная кожа, — прошептала она. — Но ничего. Я согрею тебя. Иллюзия лепестков снова начала появляться — розовые, алые, золотистые. Где-то заиграла музыка — нежная, струнная, похожая на ту, что играет на балах в старых замках. Саша улыбалась, глядя на него сверху вниз, и в её глазах не было ни капли жестокости. Только бесконечная, всепоглощающая «забота». — Ты мой, — прошептала она. — Теперь ты мой. И я никогда тебя не отпущу. Тубалькайн смотрел на неё, и в его пустых глазах горела ненависть. Холодная, вычислительная, бесконечная. Не для неё. Для того, что она олицетворяла. — Я... Она подалась вперёд, почти касаясь его губ своими. — Да, мой хороший? Говори. Я слушаю. — Я всегда мечтал умереть в страшных и жестоких муках. Голос был ровным. Ни жалобы, ни мольбы. Просто факт. Как если бы он сообщал, что сегодня вторник или что на улице идёт дождь. Она вздохнула, покачала головой и поцеловала его в губы. — Ты просто устал, — прошептала она. — Поспи. А когда проснёшься — всё будет хорошо. Она погладила его по голове, поправила воображаемое одеяло и продолжила своё дело. А он лежал, прикованный, и смотрел в потолок, где багровые руны пульсировали в такт её движениям. Прошло десять минут или час. Время имело значение. Он ждал детонации — но так и не услышал её. Той самой, что должна была разнести алтарь вместе с ней, с жрицами, с этим гнилым местом. Он ждал, когда цепи сломаются. Или когда наступит хотя бы мгновение, чтобы перекусить ей язык, вонзить зубы в горло — что угодно, лишь бы прервать этот липкий, тошнотворный фарс. Но ничего не менялось. Менялось только одно — то, как его тело откликалось на неё. Животная похоть, которую он давно похоронил под тоннами стали и ненависти, снова поднималась из глубины. Инстинкты, которые должны были быть выжжены годами тренировок и боли, прорвались сквозь броню. Или же Саша так хорошо научилась подделывать их, что грань между внешним воздействием и внутренним срывом исчезла. — Знаешь, — сказала она вдруг, прерывая своё монотонное движение и наклоняясь к его уху. — Ты так и не открыл ротик. Это обидно. Я так старалась быть ласковой. Она провела пальцем по его сжатым губам. Она провела пальцем по его сжатым губам. — Но у мамоно есть свои способы для упрямых деток. Не хочешь по-хорошему — будет по-другому. Видишь вон те тиски? — она кивнула в сторону стены, где среди алхимической утвари виднелись массивные железные тиски с зазубренными губками. — Ими очень удобно фиксировать голову. А потом... ну, ты понимаешь. Челюсть — штука хрупкая. Щёлк — и всё. Не больно. Просто... открыто. Она улыбнулась той же сладкой улыбкой. — Но я не хочу причинять тебе боль, мой хороший. Поэтому я дам тебе ещё один шанс. Открой ротик сам. Скажи «а». Пожалуйста. Тубалькайн молчал. Саша вздохнула. — Ну что ж. Видимо, придётся делать по-другому. Ты сам виноват. Она щёлкнула пальцами, и одна из младших жриц подошла к тискам, проверяя их крепления. — Не бойся, — прошептала она. — Это совсем не больно. Немного неприятно, но потом… потом тебе станет так хорошо, что ты забудешь, зачем вообще сопротивлялся. Она взяла его за подбородок, поворачивая голову к себе, и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде не было злобы. Только забота. Только желание помочь. Только уверенность в том, что она делает правильное дело. — Знаешь, сколько упрямых мальчиков прошло через эти тиски? Десятки. Сотни. И все они потом благодарили меня. Потому что я знаю, что для них лучше. Я всегда знаю. Она кивнула жрице, и та придвинула тиски ближе. Массивные железные губки с зазубринами мерцали в багровом свете рун. Саша провела пальцем по холодному металлу. — Открой ротик, — повторила она ласково. — Не заставляй меня делать это через силу. Он молчал. И тогда Саша вздохнула с сожалением, как мать, которой не оставили выбора. — Ну что ж. Ты сам этого хотел. Она взяла его за волосы, аккуратно, почти нежно, и прижала его голову к затылочной пластине тисков. Жрица закрутила винт, фиксируя череп. Металл коснулся висков — холодный, неумолимый. — Сейчас будет маленький щелчок, — прошептала Саша, приближая свои губы к его уху. — Ты даже не успеешь испугаться. А потом… потом я волью в тебя столько любви, сколько ты сможешь выпить. Она взялась за рычаг, раздвигающий губки тисков. Её пальцы были бледными, длинными, с идеальным маникюром. Она повернула рычаг — губки начали медленно сходиться, прижимаясь к его скулам. Тубалькайн почувствовал давление. Сначала лёгкое, потом всё более сильное. Кости скул затрещали под напором железа. Он сжал челюсти ещё сильнее — не потому, что надеялся победить, а потому, что не умел сдаваться. Саша покачала головой. — Упрямый. Даже когда тебя ломают, ты не сдаёшься. Это восхищает. Но это не поможет. Она повернула рычаг ещё немного. Треск костей стал громче. Тубалькайн почувствовал, как нижняя челюсть смещается, как сустав выходит из своего ложа. Боль была острой, но он уже привык к боли. Она была его старой знакомой. Она не могла его сломать. И в этом мареве он вдруг услышал голос — не извне, изнутри. Тот самый, холодный, расчётливый, который когда-то помог ему выжить. «Цепи это просто сталь. А твои кости — титан. Ты выдерживал пресс. Ты выдерживал бетономешалку. Ты выдержишь и это. Береги силы. Подожди. Ещё немного. Они сломаются. Или ты умрёшь. В любом случае, ты победишь.» Тубалькайн расслабил челюсти. Не потому, что сдался. А потому, что понял: это не главное. Пусть ломают. Пусть вливают. Пусть делают что хотят. Он всё равно не станет их игрушкой. Никогда. Саша увидела, что его рот приоткрылся, и радостно улыбнулась. Саша увидела, что его рот приоткрылся, и радостно улыбнулась — сложила руки у подбородка, как девочка, которой подарили щенка, и даже прикрыла глаза от переполнявшей её умильной нежности. — Вот и умница. Одновременно её рука скользнула к флакону у края алтаря. Фиолетовая жидкость с золотистым отливом. Она откупорила его зубами и медленно влила содержимое Тубалькайну в рот, не давая отвернуться. Жидкость была сладкой, почти приторной, с лёгкой горечью в послевкусии. Она моментально разошлась по телу тёплой волной. Мышцы расслабились против воли. Кровь прилила к паху, делая его твёрдым до боли. Зрение слегка затуманилось, а в голове разлился мягкий, обволакивающий туман. Саша почувствовала, как его тело начало реагировать. Жар разлился по венам, кровь прилила к паху, делая его твёрдым до боли. Она улыбнулась — искренне, радостно, почти светло. — Видишь? Твоё тело радуется! Оно хочет меня. Оно хочет любви. Она начала двигаться медленнее, глубже, сжимая его внутри себя горячим, влажным кольцом. Её зелёные волосы щекотали его лицо. Руки продолжали ласково гладить его щёки, шею, грудь. Нектар уже полностью захватил его тело. Каждый толчок её бёдер отдавался тяжёлой, сладкой волной, которая поднималась от паха вверх по позвоночнику и разливалась в голове густым, тёплым туманом. Тубалькайн чувствовал, как его член предательски пульсирует внутри неё, как мышцы бёдер Саши сжимаются вокруг него, выжимая из него реакцию, которую он не хотел давать. Саша это видела. Чувствовала. И это приводило её в восторг. Её движения стали быстрее, жаднее. Зеленовато-русые волосы разметались по плечам, прилипая к вспотевшей коже. Красные глаза с фиолетовым огнём начали закатываться, зрачки расширились до предела. Губы приоткрылись, язык слегка вывалился, а лицо исказилось в блаженной, почти безумной гримасе — той самой, что бывает, когда разум окончательно уступает телу, а стыд сменяется неприкрытым, животным торжеством. — Аааа…♥ — вырвался у неё протяжный, дрожащий стон. Лицо исказилось в блаженной гримасе: глаза закатились, оставив только белки, щёки пылали, слюна потекла по подбородку. — Так… глубоко… ты такой… твёрдый внутри меня…♥ Она запрокинула голову, выгнула спину и ускорилась, почти яростно насаживаясь на него. Её тяжёлая грудь подпрыгивала в такт движениям, твёрдые и нежно-розовые соски ударялись о воздух. С каждым толчком из неё вырывались хриплые, сладострастные стоны. — Хааа…♥ Оххх… ты… ты меня… наполняешь… так хорошо… так правильно… я… я люблю тебя… я так сильно тебя люблю…♥ Её лицо полностью потеряло контроль. Язык вывалился ещё сильнее, глаза почти полностью закатились, из уголка рта текла слюна. Она выглядела как одержимая — красивая, развратная, абсолютно потерявшаяся в похоти жрица, которая продолжала шептать ему «ласковые» слова даже в этом состоянии. — Мой… мой хороший… мой самый любимый… я заберу всю твою ненависть… я выпью её… и отдам тебе свою любовь… всю… до капли… аааааа♥ Она кончила первой — сильно, судорожно, впиваясь ногтями ему в грудь. Её тело задрожало, внутренние стенки сжались вокруг него ритмичными спазмами. Саша закричала — высоко, протяжно, почти по-животному, но даже в этом крике звучала та же фальшивая нежность. Когда оргазм начал отпускать, она не остановилась. Вместо этого медленно поднялась, вытащив его из себя. По её бёдрам стекала густая смесь их соков. Саша посмотрела на него сверху вниз — лицо всё ещё раскрасневшееся, глаза полуприкрытые, на губах блуждала пьяная, довольная улыбка. — Теперь… твоя очередь, — прошептала она хрипло. Она развернулась и медленно, почти торжественно, села ему на лицо. Её влажная, горячая киска прижалась прямо к его рту и носу. Тяжёлые бёдра обхватили его голову, как тиски. Запах — густой, сладкий, мускусный, смешанный с наркотиком — ударил в ноздри. Саша устроилась удобнее, полностью накрыв его лицо своей промежностью. Её руки медленно поднялись, сложившись ладонь к ладони в изящном, почти ритуальном жесте — пальцы вытянуты, кончики направлены к потолку, к пульсирующим багровым рунам. Она прижала сложенные кисти к груди, прямо над сердцем, и запрокинула голову, глядя вверх пустыми, закатившимися глазами. Из её груди вырвался протяжный, сладострастный вздох, похожий на молитву: — Оооо… моя Бооогииииньяа…♥ В этом звуке не было ни капли истинной веры — только экстаз, доведённый до святотатственного богохульства. — Лижи… — прошептала она, поглаживая его по волосам. — Лижи меня, мой хороший. Покажи, как сильно ты меня любишь. Я знаю, ты хочешь. Твоё тело хочет. Просто… позволь себе. Тубалькайн рванулся. Цепи лязгнули, но не поддались. Он попытался оттолкнуть её головой, дёрнуть в сторону, сбросить с лица — бесполезно. Тяжёлые бёдра держали мёртвой хваткой. Он попробовал укусить — но челюсть, зафиксированная тисками, не смыкалась. Язык упирался в её плоть, скользил, не в силах нанести вред. Он не лизал. Он пытался причинить боль — и не мог. Из горла вырвался не крик, а глухой, сдавленный рык — звериный, полный отчаяния и ярости. Но Саша приняла это за стоны удовольствия. — Вот так… молодец… глубже языком… я хочу чувствовать, как ты меня пробуешь… как ты меня принимаешь… Её голос снова стал ласковым, почти материнским, даже когда она буквально душила его своей пиздой. — Ты такой хороший мальчик… когда перестаёшь сопротивляться… я так тобой горжусь… Она сильнее надавила бёдрами, полностью перекрывая ему воздух. — А теперь… дыши мной. Только мной. Навсегда. В ту же секунду, когда лёгкие начали гореть огнём, а перед глазами поплыли чёрные круги, Тубалькайн краем глаза — единственным, что ещё мог видеть сквозь закатившуюся от удушья пелену — заметил ботинок. Свой ботинок. Тяжёлый армейский ботинок с толстой рифлёной подошвой и стальным носком. Он валялся в углу, там, где его сбросили жрицы, когда раздевали пленника. Рядом — второй. А чуть поодаль — его разгрузка, пустая, распотрошённая. В другое время он разорвал бы эти цепи — они не были такими уж толстыми, — но магия, вплетённая в металл, и наркотик, затуманивший разум, сделали своё дело: мышцы отказывались подчиняться, каждое движение давалось с трудом, а удушье только усугубляло слабость. Однако в голенище левого ботинка, если его не нашли… там был зашит плоский обрезок ножовочного полотна. Он сам зашил его туда ещё в прошлом мире, когда понял, что однажды цепи могут стать его единственной проблемой. Тубалькайн дёрнулся. Не к Саше — к ботинку. Цепи натянулись, впиваясь в запястья, но расстояние было слишком велико. Он не доставал. Даже на миллиметр. — Что ты там увидел? — пропела Саша, чувствуя его напряжение. Она не обернулась. Ей было плевать. Она продолжала ритмично давить бёдрами, прижимая его лицо к своему лону. — Не отвлекайся, мой хороший. Думай только обо мне. Только о нас. Тубалькайн закрыл глаза. Ботинок. Ножовочное полотно. Три дюйма закалённой стали с зубьями. Если бы он мог дотянуться… Он снова дёрнулся — на этот раз не к ботинку, а в сторону, пытаясь сместить центр тяжести, приблизиться к углу хотя бы на сантиметр. Цепи взвизгнули, крепления на алтаре заскрипели, но не поддались. — Не ёрзай, — ласково пожурила его Саша. — Ты меня отвлекаешь. Саша не видела. Она сидела на его лице, запрокинув голову, сложив руки в молитвенном жесте, и наслаждалась собственным блаженством. Её глаза были закрыты или закатились — неважно. Она не смотрела вниз. Тубалькайн перестал дышать. Не потому, что она перекрыла воздух — это тоже было, но не главное. А потому, что каждое движение, каждый рывок, каждая попытка освободиться должны были стать частью его плана. Он резко дёрнул правой рукой, выкручивая кисть в запястье. Сустав хрустнул — боль ударила острая, знакомая, почти уютная. Он не закричал. Только сжал зубы, насколько позволяли тиски. Затем — левая рука. Он не выкручивал её — он выбивал. Резкий рывок вверх и в сторону, плечо вышло из сустава с влажным, приглушённым щелчком. Цепи натянулись, но теперь расстояние до угла сократилось. На пару сантиметров. Достаточно, чтобы кончики пальцев коснулись шнуровки. Он извивался под ней, как червь, — не потому, что хотел освободиться, а потому, что каждое движение маскировало его истинную цель. Саша чувствовала его дёрганья и принимала их за попытки приспособиться, найти удобное положение. И это выглядело именно так — даже со стороны никто бы не заподозрил иного. Она даже застонала от удовольствия, когда его щека скользнула по её внутренней стороне бедра. — Да… вот так… ищи меня языком… Он не искал её языком. Он искал пальцами — скрюченными, окровавленными, но всё ещё подвижными — шнурок от ботинка, что валялся в углу. Нашёл. Ухватил кончик, потянул на себя. Ботинок скользнул по каменному полу, пододвигаясь ближе. Ещё рывок — и он упёрся в бок алтаря. Теперь до голенища можно дотянуться. Ножовочное полотно выскользнуло ему в руку. Три дюйма закалённой стали, зазубренной на одном краю. Он зажал его между средним и безымянным пальцами — так, чтобы не выронили ослабевшие кисти. Саша пошевелилась, собираясь сменить позу, и он замер. Спрятал лезвие в кулак. — Устал, мой хороший? — прошептала она, поглаживая его по животу. — Ничего. Сейчас я тебя переверну. И ты отдохнёшь. Она приподнялась, давая ему глотнуть воздуха, и начала разворачиваться, чтобы сесть на него обратившись лицом — уже не душить, а просто наслаждаться. В этот момент он начал пилить. Цепь на левой руке была самой натянутой — и самой тонкой. Он вжал зубья в металл и повёл вперёд-назад, вперёд-назад. Беззвучно, потому что каждое движение отдавалось в вывихнутых плечах дикой болью, а крик мог всё испортить. Полотно скользило по стали, снимая микроскопическую стружку. Раз. Другой. Третий. Саша села на него, застонала от удовольствия и откинулась назад. Она ничего не слышала. Ни скрежета, ни хрипа, ни щелчка, когда первое звено лопнуло. Цепь повисла бесполезным хвостом. Он перехватил полотно и взялся за следующую. Рука двигалась механически, как поршень, как станок, как тот пресс, который ломал его кости много лет назад. Боль была, но он отключил её. Осталась только цель. Только ненависть. Только металлический вкус крови на языке. Вторая цепь поддалась быстрее. Третья — ещё быстрее. Саша кончала второй или третий раз, когда он почувствовал, что левая рука свободна. Он не дёрнул её — ждал. Дождался, когда она замедлится, когда её дыхание выровняется, когда её пальцы перестанут сжимать его грудь. И тогда — одним рывком, скинув остатки цепей с запястий, — он вцепился ей в горло. Она не успела даже вскрикнуть. Тубалькайн не сжал горло — он отшвырнул её, как тряпичную куклу. Саша отлетела на край алтаря, ударилась спиной о каменный пол и замерла, хватая ртом воздух. В её глазах — непонимание. Он был прикован. Он был сломан. Он был под наркотиками. Как он осмелился сопротивляться? Тубалькайн не стал её добивать. Не сейчас. Он рванулся вперёд, насколько позволяли цепи на ногах. Теперь, когда руки были свободны от алтарных оков, появилось пространство для замаха. Сжав ножовочное полотно в кулаке, он размахнулся и со всей силы обрушил ребро лезвия на звено правой ножной цепи. Металл взвизгнул, магия, вплетённая в него, зазвенела — резко, истерично, как струна, которая вот-вот лопнет. Цепь прогнулась, но не порвалась. Он ударил снова. Ещё раз. Ещё. Второй удар — звон стал выше. Третий — цепь рассыпалась с неприятным, дребезжащим звуком, осколки магической стали брызнули в стороны. Левая нога свободна. Он развернулся и обрушил удары на правую цепь. Здесь понадобилось всего два — металл уже был ослаблен общей магией. Ещё один звон, ещё один взрыв искр, и он встал. Ноги дрожали, мышцы горели, но он стоял. Тубалькайн скатился с алтаря, тяжело приземлившись на вывихнутые руки, и зашипел сквозь зубы. Боль вспыхнула, но он подавил её. Сначала — плечи. Он упёрся спиной в край алтаря и резко дёрнул левой рукой, вправляя сустав на место. Сухо щёлкнуло. Потом правую — прижал к стене и навалился всем телом, пока кость не встала на место. Ещё один хруст, и руки снова стали слушаться. Пальцы дрожали, но гнулись как надо. Он встал. Шатаясь, но решительно. Жрицы замерли. Их гипнотический речитатив сорвался. Они смотрели на него — обнажённого, измазанного, с вывернутыми суставами, которые он только что вправил о стену — и не верили своим глазам. Тубалькайн не обратил на них внимания. Он шагнул к углу, туда, где валялась его разгрузка. Ноги подкашивались, наркотик всё ещё тяжелил веки, но он двигался. Бронежилет, керамические пластины на месте. Тактическое пальто, прожжённое, но целое. «Кольт» в кобуре — на месте. Нож — на месте. Он быстро оделся, не глядя на Сашу, которая пыталась отползти к выходу. Застегнул ремни, затянул шнуровку, передёрнул затвор. Тело ныло, голова гудела, но он был готов. — Стоять, — бросил он, даже не повернувшись. Саша замерла. Её трясло. Тубалькайн подошёл к ней. Схватил за волосы и поволок к выходу из зала, волоча по каменному полу. Она скулила, пыталась уцепиться за выступы, но он не обращал внимания. На улице — серый, хмурый полдень. Двор был завален телами. Дети — вернее, то, во что их превратили, — лежали кучками возле крыльца. Жрицы суетились, оттаскивая трупы к стене. Они замерли, когда увидели его. Тубалькайн не обратил на них внимания. Он бросил Сашу в центре двора, на утоптанную землю, залитую кровью. Отступил на несколько шагов, достал пистолет и направил на неё. — Ползи! — закричал он. Она не двигалась. — Ползи, сука. — заорал он вновь. Он выстрелил ей в левую ногу, чуть выше колена. Пуля раздробила кость, и Саша закричала, дёрнулась, пытаясь зажать рану. Тубалькайн подошёл, наступил ей на правую лодыжку и достал нож. — Этими руками, — он пнул её правую руку, — ты их трогала. Он замер на секунду. Наркотик всё ещё тяжелил мысли, делал их вязкими, неповоротливыми. Он хотел придумать пытку — изощрённую, долгую, достойную той боли, что она причиняла детям годами. Но в голову лезла только одна, отвратительная, непрошеная мысль: «Какая она красивая». Длинные зеленоватые волосы разметались по земле, бледная кожа, изящные черты лица, даже сейчас, в грязи и крови. Тубалькайн мотнул головой, прогоняя наваждение. Это не его мысли. Это наркотик. Это магия. Это её «любовь», которая ещё не выветрилась из его крови. Он стиснул зубы и прижал её ладонь к земле ботинком. Фантазия не шла. Он просто начал резать — механически, тупо, без выдумки. Он отрезал большой палец. Саша завыла — высоко, заливисто, как раненый зверь. Тубалькайн не торопился. Он отрезал остальные пальцы один за другим, методично, с ненавистью, и бросал их в кучу рядом с телами её «воспитанников». Когда от правой руки осталась только окровавленная культя, он перешёл к левой. — Ты учила их сосать этими пальцами? — спросил он, отрезая указательный. — Или этим? — отрезал средний. Саша уже не кричала — она хрипела, давилась кровью из разодранного рта, молила о пощаде, но он не слушал. Потом он перешёл к ногам. Разрезал сухожилия под обоими коленями — глубоко, чтобы не срослись даже с их регенерацией. Саша дёргалась, пыталась отползти, но ноги больше не слушались. Только руки — и те были без пальцев. Затем он перешёл к груди. Лезвие вошло точно под левый сосок. Медленно, с наслаждением он вырезал круг вокруг ареола, потом поддел кожу и содрал её одним движением, как шкурку с фрукта. Саша завыла — высоко, пронзительно. Тубалькайн повторил процедуру со второй грудью. Кровь текла густыми потоками по животу. — Из этих сосков изливалась ложь, которой ты их кормила, блядь?! — заорал он и его голос отдал истерикой, когда он засунул отрезанные куски кожи ей в рот, чтобы заглушить её вопль. Пока она давилась собственной плотью, он перешёл ниже. Нож вошёл в низ живота, чуть выше лобка. Тубалькайн сделал глубокий вертикальный разрез до самой промежности. Саша забилась в конвульсиях, но он прижал её к колонне всем весом. Потом запустил руку в рану и резко рванул наружу, вытаскивая петли тонкого кишечника. Горячие, скользкие внутренности вывалились на землю. Саша смотрела вниз расширенными от шока глазами, видя, как её собственные кишки лежат у неё между ног. Тубалькайн стоял над ней, тяжело дыша. Левая рука всё ещё дрожала после вывиха, запястья кровоточили, но он уже не чувствовал боли. Только холодную, чистую ярость. Саша лежала на спине в грязи двора, прижав культи к груди. Из её рта вырывались хриплые, булькающие стоны. Она пыталась отползти, но перерезанные сухожилия не позволяли. Ноги волочились за ней бесполезными обрубками. Он не торопился. Подошёл к ближайшему сараю, где жрицы хранили хозяйственный инвентарь. Вернулся с несколькими предметами: старым кузнечным клещами, мотком грубой верёвки, железным прутом и небольшой жаровней, в которой ещё тлели угли. Саша увидела это и попыталась улыбнуться — даже сейчас, разорванная и окровавленная, она пыталась сохранить маску «любви». — Ты… всё равно… вернёшься ко мне… — прошептала она дрожащим голосом. — Я прощаю тебя… я люблю тебя… Тубалькайн присел рядом на корточки. — Хорошо. Тогда давай продолжим наш урок заботы. Он схватил её за волосы и рывком приподнял голову. Клещами зажал ей язык и вытянул наружу. Саша замычала, глаза расширились от ужаса. — Ты так много говорила о любви этим языком, — спокойно сказал он. — Давай посмотрим, как он выглядит без слов. Он взял раскалённый прут из жаровни и медленно провёл им по языку. Раздалось шипение. Саша забилась в конвульсиях, из глаз брызнули слёзы. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Тубалькайн не остановился. Он методично прошёлся прутом по всей длине языка, потом по внутренней стороне щёк. Когда она начала терять сознание, он плеснул ей в лицо холодной водой из ведра. — Не отключайся. Мы только начали. Он перевернул её на живот. Верёвкой связал руки за спиной, потом привязал их к лодыжкам, выгнув тело дугой. Саша теперь лежала в неестественной позе, полностью открытая. Тубалькайн взял клещи и начал медленно, один за одним, вырывать ей зубы. Не все. Только передние. Клещи смыкались на эмали — раздавался треск, зуб крошился, ломался у самого корня, но он не обращал внимания. Выдирал осколки, давил, тянул, пока дёсна не превращались в кровавое месиво. Он никогда не был хорошим стоматологом. Ему было плевать, ровно или неровно. Главное — чтобы она чувствовала каждый сантиметр стали, проникающей в её плоть, чтобы каждый вырванный осколок напоминал ей: она не богиня, не спасительница, просто кусок мяса, который слишком долго притворялся человеком. Саша издавала сдавленный, животный вой при каждом рывке. Кровь заливала ей подбородок и грудь, мешаясь со слезами и слюной. — Ты улыбалась этим ртом, когда говорила детям, что это «нормально», — сказал он, бросая очередной зуб в грязь. — Теперь улыбайся без них. Когда зубов спереди не осталось, он взял нож и начал вырезать на её спине буквы — медленно, глубоко, чтобы шрамы остались навсегда, даже если она выживет. «♥ ЛЮБОВЬ НАВЕЧНО♥» Каждую букву он выводил аккуратно, как школьник на уроке каллиграфии. Саша выла и дёргалась в верёвках, но тело было выгнуто так сильно, что она могла только трястись и хрипеть. Кровь стекала по бокам и впитывалась в землю. Закончив, Тубалькайн перевернул её на спину и посмотрел в глаза. В них уже почти не было разума — только животный ужас и боль. — Теперь самое вкусное, — тихо сказал он. Он взял полупустую бутылку. Разбил её о камень так, чтобы осталось зазубренное, страшное горлышко с острыми, неровными краями. Потом присел над ней, раздвинул ей ноги шире и медленно, с усилием, начал вталкивать разбитое стекло внутрь. Стекло рвало нежные ткани. Саша забилась в конвульсиях, издав высокий, срывающийся вой. Тубалькайн надавил сильнее, проворачивая бутылку. Осколки впивались глубже, разрезая стенки влагалища и шейку матки. Кровь хлынула густой, тёмной струёй. — Ты любила учить детей «принимать», — спокойно сказал он, продолжая проворачивать стекло. — Теперь прими сама. Когда бутылка вошла почти до половины, он резко нажал ногой и провернул ещё раз. Раздался влажный, хрустящий звук лопающейся плоти. Саша выгнулась дугой, глаза вылезли из орбит. Тубалькайн вытащил бутылку. Из неё торчали окровавленные осколки и куски тканей. Теперь — огонь. Он взял из жаровни длинный железный прут, раскалённый добела. Саша увидела его и попыталась отползти, но ноги уже не слушались. — Нет… позазустэ… — хрипела она обеззубевшим ртом. Тубалькайн наступил ей на грудь, прижимая к земле, и медленно ввёл раскалённый металл в изуродованную, истекающую кровью промежность. Металл зашипел, прожигая и прижигая рваные ткани. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Саша издала такой крик, какого он ещё не слышал — высокий, раздирающий, почти нечеловеческий. Её тело билось в судорогах, верёвки врезались в кожу до кости. Он проворачивал прут внутри, загоняя жар глубже, пока металл не начал остывать. Потом вытащил и отбросил в сторону. Саша уже не кричала. Она только хрипела, дрожа всем телом. Из неё валил дым и кровь. Тубалькайн взял клещи. — Ты любила улыбаться, когда говорила им, что это «любовь». Он зажал клещами её язык и резко вырвал его наружу. Саша забилась, захлёбываясь кровью. Он отрезал язык полностью и бросил ей на грудь. Потом перешёл к глазам. Левым глазом он занялся особенно тщательно. Ножом поддел нижнее веко, медленно выковырял глазное яблоко, но не до конца — оставил висеть на зрительном нерве. Саша смотрела на него своим же глазом, который теперь раскачивался перед её лицом. Тубалькайн сделал из кожи щеки петлю и продел в неё нерв. Получился «леденец» — её собственный глаз на тонкой кровавой «палочке». Он поднёс его к её обеззубевшему, окровавленному рту. — Соси. Саша пыталась отвернуться. Он схватил её за волосы и силой засунул глаз ей в рот. — Соси, сука. Покажи, как ты учила их. Она давилась, захлёбывалась кровью и собственной плотью. Тубалькайн держал её за волосы и смотрел, как она корчится. Когда она начала терять сознание, он отпустил голову. Глаз вывалился изо рта и повис на нерве, медленно раскачиваясь. Тубалькайн выпрямился. На её спине всё ещё кровоточила надпись: «♥ ЛЮБОВЬ НАВЕЧНО ♥» Он посмотрел на то, что осталось от Святой Служительницы Саши Фулмун, и тихо сказал: — Теперь ты выглядишь именно так, как должна была выглядеть всегда. И в тот же миг Саша исчезла. Не умерла — просто… испарилась. Фиолетовое пламя вырвалось из её груди, изо рта, из выпотрошенной промежности, охватило тело, сжалось в точку — и погасло. Вместо неё на земле остался только чёрный, выжженный круг. Ни пепла, ни костей, ни следа. Тубалькайн выпрямился, вытер окровавленные руки о свой плащ и осмотрелся. Жрицы разбежались. Двор был пуст, только трупы детей, только смрад горелой плоти и колыхание багровых кристаллов на стенах. — Жаль, — сказал он, глядя на чёрный выжженный круг, где только что корчилась Саша. — А я только начал входить во вкус. Он сплюнул на землю, поправил разгрузку и направился к воротам. Он повернулся и направился к воротам. Тубалькайн забрался в «Хамви», опустился на водительское сиденье. Пальцы, ещё дрожащие от напряжения, нащупали ключ зажигания. Он сам переделал систему: вместо того чтобы подавать ток на стартер, ключ замыкал цепь детонаторов, разложенных по периметру приюта. Взрыв должен был уничтожить всё — и трупы, и улики, и саму память об этом месте. Он повернул ключ. Щелчок. Тишина. Ни взрыва, ни хлопка. Только равнодушное молчание приборной панели. — …твою мать, — прохрипел Тубалькайн. Он повернул ключ ещё раз — в другую сторону, до упора. Ничего. Двигатель молчал, детонаторы не сработали. Купол. Магическое поле, накрывшее приют, глушило всё — не только радиоволны, но и любые попытки передать сигнал на расстояние. Даже проводная цепь, казалось бы, должна была работать, но мания перебивала физику, обрывая контакт в самом начале. — Глушат, — повторил он, вылезая из машины. Ноги коснулись земли, и в тот же миг он почувствовал запах. Озон. Гарь. Кровь, смешанная с чем-то сладким, приторным, похожим на горелые духи. Тубалькайн пригнулся, инстинктивно уходя с линии возможной атаки, и перекатился к задней двери «Хамви». Она была приоткрыта. Из щели сочился дымок. Он рванул дверь на себя. В салоне было пусто. LSAT, который он оставил на сиденье, исчез. Вместо него — ворох обрывков, ещё хранящих тепло: длинные, почти белые волосы, вырванные с корнем; лоскуты бледной, фарфоровой кожи; обрывок белого перепончатого крыла с ровным срезом — словно отрезанным чем-то невероятно острым. И глаз. Красный глаз с вертикальным зрачком, который всё ещё пульсировал внутренним огнём, даже вырванный из орбиты. Кумулятивный след. Его самодельный заряд — банка с аммоналом, обмотанная медной проволокой, с направленной в сторону водительской двери кумулятивной выемкой — сработал. Он установил её на случай, если кто-то попытается угнать машину или забрать оружие. Кто-то попытался. И получил струю раскалённого металла и газов прямо в лицо. Тубалькайн приподнял обрывок крыла, понюхал. Озон. Жжёная плоть. Демоническая кровь, которая уже начинала сворачиваться, но всё ещё была липкой. — Для неё это не проблема, — раздался голос за спиной. — Регенерирует за несколько минут. Как и глаз. Тубалькайн выпрямился, не оборачиваясь. — Обокрали, — констатировал он. — Не обокрали, — Азгарра выступила из сумерек, сложив руки на груди. Чешуя поблёскивала, хвост лениво постукивал по земле. — Просто позаимствовали. Ненадолго. Она стояла в трёх метрах, чёрная чешуя поблёскивала в сумерках, хвост лениво постукивал по земле. LSAT был направлен прямо на него — ствол смотрел в грудь, магазин уже вставлен на место. Её палец лежал на спусковой скобе. Азгарра усмехнулась. — Зовут меня Азгарра. Или Азгарр — меня оба варианта устраивают одинаково, — представилась она. — Я — Древний Дракон. И та, кто задаст тебе один вопрос. — Ты тратишь время, — сказал он ровно. — Называешь имя, которое умрёт вместе с тобой. Задаёшь вопрос, на который мне плевать. Знаешь, в чём разница между мной и вами? Вы верите, что ваше существование что-то значит. А я знаю — ничего не значит. Ни твоя чешуя, ни твоя древность, ни этот мир, ни следующий. Азгарра усмехнулась. — Как из этого стрелять? — она кивнула на LSAT. — Ствол направляешь на себя, — ответил он ровно. — И жмёшь на спуск. До щелчка. Азгарра хмыкнула, опустила оружие. — Как скажешь. Тогда без предисловий. Она сделала шаг вперёд, и воздух вокруг неё нагрелся. — По правилам, я должна предложить тебе… ну, ты понимаешь. Потрахаться, потом обратить, сделать счастливым навечно. Вся эта чушь, которой Друэлла кормит своих девочек. Она поморщилась. — Но, с твоего позволения, эту часть можно упустить. Не люблю притворяться. Давай сразу к делу: ты умрёшь. Вопрос только — быстро или медленно. — После тебя. Азгарра оскалилась — и в ту же секунду её хвост, как стальной трос, хлестнул в сторону Тубалькайна. Он успел уйти вниз, пропуская удар над головой, но шипы на кончике хвоста всё равно полоснули по плечу, разрывая ткань и кожу. Кровь брызнула на капот «Хамви». Он выстрелил из «Кольта» не глядя — в область груди. Пуля ударила в чешую, высекла искру, но не пробила. Азгарра даже не пошатнулась. — Маленький калибр, — сказала она, делая шаг вперёд. — Для меня — комариный укус. Может, всё-таки упадёшь на колени и будешь умолять меня оставить тебя в живых в качестве питомца? Может быть, тогда я подумаю. Тубалькайн выстрелил в ответ — пуля ударила в чешую, высекла искру, но не пробила. Она не стала махать когтями. Вместо этого она просто подняла LSAT, который держала в руке, и нажала на спуск. Пулемёт взревел. Тубалькайн нырнул за угол стены, но очередь прошла вскользь — одна пуля чиркнула по левому боку, распарывая бронежилет и керамическую пластину, как консервную банку. Кровь хлынула мгновенно. Он почувствовал, как разрываются мышцы, как осколки ребра впиваются в лёгкое. Горячо. Влажно. Боль ударила, но он подавил её. — Ты! — заорал он, перекатываясь за груду камней. — Сука! Азгарра не прекращала стрелять. Очередь крошила камень, поднимая облака пыли. Осколки секли лицо, руки, плечи. Он прижимался к земле, чувствуя, как пули прошивают пространство в сантиметрах от головы. — Как видишь — я быстро учусь! Тубалькайн нащупал на поясе круглую банку — светошумовая граната M84. Выдернул чеку, перекатился в другую сторону и швырнул её прямо под ноги драконицы. Вспышка. Грохот. Семь миллионов кандел ударили по глазам Азгарры. Она взвыла, зажимая лицо руками, и отшатнулась, потеряв равновесие. LSAT выпал из ослабевших пальцев. Её ноги подкосились. Тубалькайн не стал ждать. Он выскочил из-за укрытия, перепрыгивая через камни, и вонзил нож в её бедро — туда, где чешуя была тоньше. Азгарра взревела, слепая и глухая, попыталась ударить его кулаком, но он ушёл в сторону, выдернул нож и полоснул по икроножной мышце. Кровь брызнула. Её нога подогнулась, но раны тотчас затянулись. — Ах ты, гнида! Она схватила его за запястье и швырнула в стену. Тубалькайн врезался спиной, выплюнул кровь, но тут же вскочил. В руке — всё ещё нож, в другой — «Кольт». Он шагнул вперёд, в её слепую зону, и выстрелил. Не в чешую — в глаз. Тот самый глаз, который она не успела прикрыть. Он был уверен, что пуля попадёт в цель, однако... Азгарра дёрнула головой в последнее мгновение. Она просто качнулась в сторону — и пуля прошла в миллиметре от виска, срикошетив от чешуи на скуле. Искры брызнули, но раны не было. — Плохой выстрел, — прохрипела она, её зрение начинало возвращаться. — ...детоубийца. Тубалькайн не ответил. Он уже перезаряжал «Кольт», отступая к куче обломков, чтобы не дать ей схватить его снова. Но Азгарра не стала преследовать. Она подняла LSAT, который выронила, и передёрнула затвор. — Теперь я знаю, как это работает, — сказала она, целясь ему в грудь. — Спасибо за урок. — Не за что, — ответил Тубалькайн, вскидывая пистолет.
