Hatred

      Звон в ушах от светошумовой гранаты слился с яростным, почти металлическим рыком. Азгарра разорвала завесу дыма взмахом руки. В своей гуманоидной форме она достигала добрых четырех метров в высоту — колоссальная гора литых мышц, покрытых темной базальтовой чешуей, и первобытной грации. При росте Тубалькайна в два метра она превосходила его габаритами вдвое, а в силе — как минимум втрое. Для неё этот взрыв был лишь раздражающей вспышкой, но он дал ему те самые полторы секунды, которые отделяли живое мясо от мертвого.       Она ударила наотмашь. Её когти, способные вскрыть бронетранспортер, со свистом рассекли воздух там, где только что была голова Тубалькайна.       Он не пытался блокировать — это было бы равносильно попытке остановить поезд руками. Тубалькайн рухнул в грязь, уходя под траекторию замаха. Её инерция при таких габаритах была его главным союзником. Перекатившись через плечо, он выхватил из ножен армейский штык-нож M9. Тяжелый семидюймовый клинок с матовым покрытием и хищными зубьями пилы на обухе тускло блеснул в полумраке.       Когда массивная нога Азгарры сделала шаг вперед для стабилизации баланса, Тубалькайн, сжав зубы от боли в треснувших ребрах, рванулся вперед из положения полулежа.       Он вогнал клинок M9 глубоко в подколенный сгиб её левой ноги — туда, где крупные базальтовые пластины чешуи расходились, обеспечивая подвижность сустава. Прочная сталь с хрустом пробила соединительную ткань. Тубалькайн навалился всем своим весом, проворачивая нож в ране, чтобы расширить разрез и повредить сухожилие. Азгарра взревела от неожиданной вспышки боли. Черная, горячая кровь брызнула на его руку, обжигая кожу словно кислота.       С ее стороны это не было слабостью — это была чистая ярость. Не вынимая нож, она наотмашь ударила его назад свободной ногой. Тубалькайн успел выставить предплечье, смягчая удар, но чудовищная физическая сила драконицы отбросила его на несколько метров. Он покатился по мокрой земле, выронив рукоять M9, который так и остался торчать в её колене. — Ничтожество... — прорычала она. Её голос вибрировал, заставляя мелкие камни под ногами мелко дрожать.       Она сильно припадала на левую ногу, но её скорость почти не упала. Азгарра метнулась к нему, словно нападающая кобра. Расстояние сократилось мгновенно.       Тубалькайн вскинул Colt M1911 обеими руками. Семь патронов калибра .45 ACP — его последний аргумент против этого базальтового колосса.       Первый выстрел рявкнул, когда она была в трех шагах. Тяжелая пуля ударила точно в плечевой сустав её правой, занесенной для удара руки. Удар .45 калибра сбил её замах, расколов внешнюю чешуйчатую пластину, но не остановил движение.       Второй выстрел ушел в упор, прямо под челюсть, когда её тень накрыла его полностью. Пуля пробила относительно мягкую кожу горла, уходя вверх, вглубь черепной коробки.       Азгарра захлебнулась собственным рыком, её пошатнуло. Черный фонтан крови залил лицо Тубалькайна, ослепляя его на долю секунды. Но драконья живучесть была за гранью человеческого понимания. Даже с раздробленным горлом и поврежденными суставами она продолжала давить его своей массой. Её левая рука мертвой хваткой вцепилась в его кевларовый воротник, приподнимая двухметровое тело над землей, словно тряпичную куклу.       Правой она вырвала нож из колена. Раны начинали регенерировать.       Азгарра брезгливо швырнула окровавленный штык-нож M9 в темноту. Края её разорванного горла шипели и исходили черным паром — драконья регенерация стягивала плоть прямо на глазах, возвращая ей первозданную базальтовую прочность. — И это всё, на что способен твой хваленый свинец и сталь? — её голос, хоть и надсадно сипел из-за заживающих голосовых связок, был полн издевки. — Вы, люди, так гордитесь своими зубочистками.       Она приподняла его выше, её левая лапа сжимала его кевларовый воротник мертвой хваткой. Тубалькайн чувствовал, как давление её когтей сдавливает сонную артерию. В глазах поплыли серые пятна. Экзистенциальный выбор сузился до нескольких секунд. — Верни мне мою игрушку, — прохрипел он, едва выдавливая слова из пережатого горла, — и я покажу тебе, как она работает в руках, а не в лапах.       Азгарра оскалилась, но Тубалькайн уже принял решение. Он не стал вырываться назад — это было бесполезно. Вместо этого он резко обмяк, превращая свое стокилограммовое тело в тяжелый, инерционный груз, висящий на её руке. В ту же секунду он вцепился обеими руками в массивный палец Азгарры, сжимающий его воротник, и всем весом рванулся в сторону, используя торсионное вращение корпуса. Вся кинетическая энергия его тела сфокусировалась на одной-единственной точке — суставе её указательного пальца.       Раздался сухой, влажный хруст. Сустав огромного пальца не выдержал направленного рычага и с треском вышел из сумки. Сверхпрочный воротник армейского бронежилета лопнул, кевларовые нити с сухим визгом разошлись, и Тубалькайн рухнул вниз. В то же мгновение он ударил ногами ей в грудь, используя её же тело как опору для резкого отката назад, чтобы увеличить дистанцию.       Он приземлился на корточки, скользя по грязи, и тут же рванул влево, не давая ей времени на восстановление захвата. Лёгкие горели, но дышать было некогда. Азгарра взревела, выбросив вперёд правую руку с когтями, но Тубалькайн уже уходил из её досягаемости, перекатываясь за груду камней. Краем глаза он увидел, как её палец, сломанный и неестественно вывернутый, уже начинал выправляться — регенерация работала. — Сейчас ты заплатишь за это, — прорычала она, шагнув вперёд.       Тубалькайн не ответил. Он уже выхватывал из разгрузки гранату. Не светошумовую — осколочную. Кольцо вылетело, рычаг отскочил. — Лови.       Он бросил гранату не в неё — себе под ноги, и откатился за угол. Взрывная волна ударила в спину, осыпая осколками, но Азгарра прикрылась крыльями. Перепончатые крылья, сложенные щитом, приняли на себя основную массу осколков. Сталь порвала тонкую кожу, оставляя глубокие, рваные раны, сквозь которые сочилась чёрная, горячая кровь. Но раны тут же начинали затягиваться — регенерация работала, стягивая края, закрывая дыры, восстанавливая форму. Через несколько секунд крылья снова были целы, только рубец на перепонке напоминал о взрыве. — Пустая трата железа, — усмехнулась она, отряхивая осколки с крыльев. Рваные раны на перепонках уже затягивались.       Тубалькайн не ответил. Он лежал за грудой камней, перекатываясь влево, чтобы не оказаться на одной линии с её стволом. LSAT был у неё. Она держала его как дубину, но он знал: достаточно одного нажатия на спуск, и гиперзвуковые пули превратят его укрытие в крошево. — Ты боишься? — спросила Азгарра, вскидывая пулемёт. — Правильно.       Очередь прошила камень, за которым он только что прятался. Осколки гранита полоснули по щеке, оставляя глубокие царапины. Тубалькайн перекатился дальше, за угол стены. Второй очередью она срезала угол, обнажая его позицию. — Быстрый, — похвалила она, передёргивая затвор. — Но не быстрее собственной пули.       Он ждал. Считал выстрелы. Магазин LSAT — на сотню патронов. Она уже выпустила двадцать, не больше. У неё ещё запас.       Тубалькайн выхватил из разгрузки последнюю светошумовую гранату. Выдернул чеку, перекатился в другую сторону и швырнул её не в Азгарру — в стену приюта слева от неё. Граната взорвалась в воздухе, ослепляя и оглушая, но не причиняя вреда. Азгарра зажмурилась, отшатнулась, и ствол LSAT на секунду ушёл в сторону.       Этой секунды хватило.       Тубалькайн выскочил из-за укрытия, метнул нож — не в центр масс, в её руку, держащую пулемёт. Клинок вошёл в запястье, и Азгарра взревела, разжав пальцы. LSAT упал на землю.       Убийца перекатился, выставил руку, чтобы схватить пулемёт, и в ту же секунду Азгарра ударила его ногой в грудь. Он отлетел на несколько метров, приземлился на живот и уткнулся лицом в мокрую траву.       Прямо перед его глазами, в паре дюймов от лица, разворачивалась своя, лишенная всякого величия драма. Жирная, покрытая мерзкими бородавками жаба барахталась в луже. Её тело обвила молодая гадюка, впрыскивая яд глубоко под кожу. Но жаба не пыталась спастись. Одурев от боли, она намертво зажала челюстями шею змеи, вдавливая её в жидкую грязь, перемалывая кости и медленно, но верно удушая своего убийцу. Они умирали вместе, вцепившись друг в друга с тупой, первобытной яростью.       Азгарра со свистом втянула воздух. Она посмотрела на свой вывихнутый палец, висящий под неестественным углом, и с глухим рыком дернула его свободной рукой, вправляя кость на место с глухим щелчком. На её губах играла жестокая, почти веселая усмешка. — Укусил-таки, чертеныш, — рассмеялась она. Звук её смеха вибрировал в груди Тубалькайна, как низкочастотный гул. — Но игры кончились. — она подняла оружие с земли.       Азгарра вскинула LSAT одной рукой, даже не пытаясь прицелиться через коллиматор — она просто зажала спуск и направила ствол в его сторону. Пулемёт завыл. Безгильзовые телескопические патроны калибра 6.5 мм, разогнанные электротермохимическим импульсом, веером искорёженного металла полоснули по пространству. Ствол гулял из стороны в сторону, но чудовищная сила драконицы гасила отдачу, превращая смертоносную машину в грубый, но эффективный инструмент прореживания леса.       Тубалькайн рванул зигзагами, уходя за поваленный дуб. Пули с сочным чавканьем вгрызались в ствол, щепки кололи лицо, воздух наполнился гарью и озоном. Он знал: три дюйма древесины не остановят гиперзвуковой снаряд. Но ему не нужна была броня — ему нужна была секунда. Секунда, чтобы её взгляд потерял его из виду за разлетающейся трухой.       Уходя в очередной перекат, он на бегу выхватил «Кольт». Не пальнул наугад — прицелился. Рассчитал. Её траектория, её смещение, ритм её шагов, частота пуль — всё это сплелось в его голове в упругую математическую сетку. Он выстрелил трижды. Первая пуля ушла в правое плечо — не пробила, но заставила её дёрнуть рукой, сбивая линию огня. Вторая ударила в левое бедро — чешую не взяла, но толчок отклонил её корпус. Третья — в шею, под основание челюсти, туда, где даже базальтовая броня становилась тоньше. Пуля прошла по касательной, но Азгарра инстинктивно мотнула головой, и ствол LSAT ушёл вверх.       Очередь прошила кроны деревьев, срезая ветки.       Тубалькайн нырнул за новый ствол. Снова треск, снова щепки. Он снова выстрелил — уже на звук, на память, на вычисленную на три шага вперёд позицию. И снова попал. Подавление. Не убийство — контроль. Он не пытался пробить её чешую. Он заставлял её реагировать, дёргаться, терять инициативу. Каждая его пуля была не ударом — вопросом, на который она отвечала запоздалым поворотом ствола. Внезапно пулемет сухо щелкнул. Затвор встал на задержку. Лента или магазин опустели. — Тьфу, одноразовый мусор! — раздраженно бросила драконица.       Она полезла свободной рукой к подсумку на поясе, доставая новый коробчатый магазин. Но её огромные базальтовые пальцы, увенчанные жесткими когтями коими она вжимала спуск, были слишком велики для деликатных защелок человеческого оружия. Она неуклюже попыталась выбить пустой короб, выругалась на древнем наречии и с силой хлопнула ладонью по приемнику, едва не погнув направляющие. Металл заскрежетал. — Ну же, работай, кусок дерьма! — Азгарра продолжала скалиться, но в её глазах уже разгоралось нетерпение. Она видела Тубалькайна, зажатого за деревом, и эта заминка с перезарядкой её откровенно злила, хоть она и пыталась перевести всё в шутку. — Эй, Неважный! Твои сородичи могли бы делать кнопки побольше! Или вы все такие же крошечные и неудобные?       Тубалькайн не ответил. Он обежал ствол, разгоняясь, и влетел в неё ногами в грудь, используя всю свою инерцию. Азгарра пошатнулась, выронив LSAT и новый магазин. Он тут же обхватил её правую руку, заламывая за спину, и одновременно ударил коленом в солнечное сплетение. Чешуя не пропустила удар, но драконица согнулась, выдохнув воздух.       Он бил. Не магией, не пулями — руками, ногами, локтями, коленями, обухом ножа, словно, перед ним была не древняя драконица, а боксёрская груша. Каждый удар был выверен, каждая атака — в суставы, в сочленения, туда, где даже базальтовая броня была тоньше. Азгарра рычала, пыталась схватить его, но он уходил, перекатывался, бил снова.       Она взревела и, наконец, сбила его с ног ударом хвоста. Тубалькайн отлетел, перекатился по земле, ударился спиной о валун и выплюнул кровь. Азгарра подошла, подняла LSAT, вставила магазин и направила ствол ему в голову. Когтистой ногой она упёрлась ему в грудь, прижимая к земле. Палец на спуске. — Ты хорош, — сказала она, не убирая ногу с его груди. — Лучше, чем я ожидала. Так что решай: убить тебя или обратить как эта дура? Тубалькайн посмотрел на чёрный ствол, направленный ему в лицо. Кровь текла по губе, смешиваясь со слюной. — Стреляй. Азгарра усмехнулась. Но спусковой крючок не нажала. — Знаешь, в чём забавная штука? Я была драконом ещё тогда, когда ваши предки поклонялись деревьям. Я был мужчиной. Понятия чести для меня не существовало. Человеческая честь — это про эмпатию. Про то, чтобы дать противнику равные шансы. Про «не нападать со спины». А я был выше этого. Я просто брал то, что хотел. Насиловал человеческих женщин, а потом ел их. Разорял поселения ради забавы. Я был чудовищем. И мне это нравилось. Она посмотрела куда-то в сторону, в темноту за приютом. — Однажды меня одолел герой. Не убил — победил. Я был ранен, истекал кровью, лежал в грязи. Он стоял надо мной с мечом, и я… я впервые в жизни принял образ женщины. Той самой, что ты видишь перед собой. Только меньше раза в три. Думал обмануть, соблазнить, заставить опустить клинок. А он… он знал. Знал, кто я, знал, что это маскировка. Но он видел, что я ранен. Что не могу защищаться. И он пощадил меня.       Тубалькайн не шевелился. Смотрел на неё снизу вверх, не веря ни единому слову, но и не перебивая. — Я не понял тогда. Зачем? Зачем щадить врага, который завтра вернётся и сожжёт твою деревню? Это было глупо. Бессмысленно. По-человечески. А потом пришёл другой. Герой. Муж нынешней Владычицы. Он бился со мной три дня и три ночи. И я… я победил его. Он упал, обессиленный, с разбитым мечом, и ждал смерти. Я мог его убить. Растоптать, сожрать, сломать. Но я вспомнил того первого. Который пощадил меня, когда я был ранен. И я отпустил его. Не тронул. Я был монстром. Чудовищем, но... как видишь... Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Вы, люди, называете это честью. Для вас честь — это когда у противника равные шансы. Когда ты не бьёшь лежачего. Когда держишь слово. А для мамоно… для них честь — игрушка. Они улыбаются, говорят о любви, а потом насилуют твою волю магией. У них нет выбора. Им не дано выбирать. А у меня, даже когда я был тем чудовищем, был выбор. Я мог убить — и не убил. Потому что это было правильно. Не для людей. Для меня. Она снова посмотрела на него. В её глазах горел не огонь — что-то другое. Усталость. Горечь. Сожаление. — А потом пришла Владычица. Перекроила мир. И меня с ним. Я проснулся однажды утром — и у меня была жопа, грудь, длинные волосы. Она усмехнулась, мотнув головой. — Хотя, не такие длинные, как у тебя сейчас, детоубийца, но всё же явно длиннее тех, что я отращивал когда-либо. Понимаешь, я даже не заметил, как изменился? И ты... И это сладострастное желание не убивать, а любить. Не рвать, а ласкать. Не жрать, а обращать. Голос её стал тише, словно она говорила сама с собой. — Я не могу ненавидеть это. Понимаешь? Я даже ненавидеть не могу. Моя сущность мамоно перекрыла эту эмоцию. Я просто существую, притворяясь живой. Паразит вылупился... Она помолчала, глядя куда-то в темноту леса. — Однако, у вас... у людей есть этот выбор... ты не ценишь этого... Тубаль... кин... Тубал... кен... — Знаешь, в чём главная ирония? — она посмотрела на Тубалькайна, и в её звериных глазах промелькнуло презрение. — Я был настоящим чудовищем. Жрал людей сотнями, выжигал целые долины. Но даже в самые лютые зимы, когда мой желудок сводило от боли, а от голода я был готов грызть камни... я никогда не трогал детей. Никогда. Это была единственная черта, которую я не переступал. Мой личный закон. Она с отвращением окинула взглядом его избитое, покрытое грязью и кровью лицо. — А ты? — процедила она. — У тебя есть этот выбор. И как ты им распоряжаешься? Вычищаешь «приюты». Заливаешь свинцом тех, кто только начал жить, детоубийца.       Она вдруг убрала когтистую ногу с его груди и отступила на шаг. Перехватив тяжелый пулемёт LSAT, она протянула его Тубалькайну прикладом вперёд. Её дыхание внезапно участилось, грудь тяжело заходила ходуном, а голос предательски дрогнул. В нём появились те самые липкие, вкрадчивые нотки мамоно. — Я не могу убить тебя, детоубийца, — прошептала она, подаваясь вперёд. Её глаза затуманились извращенным коктейлем из предсмертной тоски и навязанного проклятием возбуждения. — Эта грязная природа не позволяет. Она хочет, чтобы я скулила у твоих ног. Поэтому... давай. Она облизнула пересохшие губы, почти касаясь ствола оружия своей базальтовой кожей. — Возьми свою игрушку, герой. Направь свой ствол прямо на меня. Не стой столбом... — её шепот превратился в горячий, сбивчивый выдох. — Вставь его. До самого упора. Прямо мне в грудь. Я хочу почувствовать, какой он твердый и холодный... Нажми на спуск. Выпусти в меня весь свой заряд. Сделай мне... так больно, как только сможешь. Заставь меня кричать.       Тубалькайн медленно поднялся. Его тело горело от боли в сломанных ребрах, но лицо оставалось непроницаемой маской. Он не смотрел на неё ни с жалостью, ни с торжеством. В его взгляде читалась только холодная, механическая усталость.       Он принял пулемёт, привычным движением проверяя баланс и передергивая затвор. Щелчок металла отозвался в тишине леса, как удар молотка по крышке гроба. — Глупость — это называть слабость «честью», — отрезал он, глядя ей прямо в глаза. Она ждала. Ждала, что он сломается под грузом вины, что её слова заставят его усомниться.       Видимо, она пыталась облечь свою смерть в красивую обертку морального превосходства, смешанного с грязной похотью, чтобы уйти непобежденной хотя бы в собственной голове. — Ты просто хочешь сдохнуть, но даже в этом не можешь быть честной, — голос Тубалькайна звучал как сухой треск ломающихся веток. — Мир не станет лучше. Он просто станет на один труп грязнее. — Сделай это, о мой Герой! — простонала она, закрывая глаза. — Прощай, — сказал он. — Хороший был бой. Он выстрелил. Очередь из трёх пуль вошла ей в грудь, пробивая чешую, ломая рёбра, разрывая сердце. Азгарра не закричала. Она просто выдохнула — долго, сквозь зубы, и глаза её закатились. — Это не значит, что я тебя не ненавижу, — добавил он, уже когда она начала падать. — Но я всё ещё должен жить, дура. Ты хотела смерти — ты её получила. А мне дальше идти.

***

      Она была голой. Её кожа, бледная, почти фарфоровая, была покрыта грязью, копотью и запёкшейся кровью. На спине, от плеча до поясницы, тянулась неровная, глубокая рана — слова, вырезанные ножом: «♥ ЛЮБОВЬ НАВЕЧНО ♥». Края раны уже начали затягиваться, но рубцевание шло неправильно, болезненно — такова была её собственная воля. Она не хотела, чтобы этот шрам исчез. Она хотела помнить.       Ноги волочились по битому стеклу и асфальтовой крошке, сухожилия в коленях только начали срастаться — каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью. Вокруг неё простирался апокалипсис: выжженные остовы автомобилей, рухнувшие небоскрёбы, воронки глубиной в несколько этажей. Небо было серым, тяжёлым, затянутым радиоактивной пылью. Ветер гнал по улицам обрывки газет и бумажные стаканчики, смешивая их с пеплом.       Она не чувствовала стыда. Ей было плевать на свою наготу. Она не понимала, где находится. Не понимала, что произошло. Она просто шла.       Вдалеке послышался звук. Низкий, пульсирующий, с характерным дробным стуком лопастей.       Вертолёт.       Чёрный, без опознавательных знаков, он опустился прямо посреди улицы, приминая грудой мусора. Из распахнутого люка выпрыгнула фигура в тяжёлом армейском плаще и противогазе. За ней — двое солдат в таких же масках.       Человек в плаще отстегнул противогаз, снял его с головы.       Под маской оказалась женщина. Высокая, статная, с белой, почти фарфоровой кожей. Чёрное платье с белым воротничком облегало её фигуру, подчёркивая стройность и хищную грацию. Волосы — пепельные, уложенные в строгую причёску, без единой выбившейся пряди. На шее — дешёвый крестик, позолота которого давно стёрлась.       Она была красивой. Холодной. Пугающей.       Саша узнала её. Не сразу — слишком туманным был разум, слишком много боли. Но когда узнала — губы дрогнули в подобии улыбки. — Это ты, — прошептала она. — Моя лучшая ученица...       Женщина улыбнулась. Улыбка была тёплой, почти ласковой. В ней не было ни угрозы, ни превосходства, только забота, которой так не хватало в этом разрушенном мире.       Но вопросы, которые она задала, были холодными. — Всё готово? — спросила она, не здороваясь, не представляясь. Саша поморщилась. — Где Джозе?       Женщина не ответила. Она протянула Саше свой противогаз. Её пальцы, длинные, с идеальным маникюром, дрожали. В глазах — тот самый тёплый, ласковый взгляд, но в нём читалось что-то ещё. Страх. Настоящий, животный страх. — Надень, — сказала женщина, и в её голосе, мягком и заботливом, проскользнула нотка настоятельного требования. Саша посмотрела на противогаз. Провела по нему пальцем — резина, стёкла, фильтры. Потом перевела взгляд на небо, на серую, клубящуюся пыль, на разрушенные здания. — Зачем это? — спросила она. — Здесь нет магии. Что мне может угрожать? Женщина сжала губы. Её тёплые глаза стали ещё тревожнее. — Воздух, — сказала она. — Воздух здесь… убивает. Не сразу, но убивает. Те, кто дышит им слишком долго, начинают гнить заживо. Кожа слезает, волосы выпадают, кровь перестаёт сворачиваться. Потом они умирают. Это не магия. Это… это просто воздух. Саша нахмурилась. В её глазах читалось искреннее, детское недоумение. — Как воздух может убить? — переспросила она. — Это же ветер. Я жрица. Магия богини оберегает меня от любой заразы. Она усмехнулась и отодвинула противогаз рукой. — Хватит глупых шуток.