Ты ведь ночью не святую деву звал!

Они сидели друг напротив друга в тусклом, болезненном свете, который сочился откуда-то сверху — может, из щели в потолке, может, от гниющих остатков светодиода, вмурованного в стену много лет назад. Арт уже перестал задаваться вопросом, откуда здесь свет. Он просто был. Как и тьма. Как и гул. Как и она.     — Арт, — сказал он, показывая на себя.     Она смотрела на его палец, на его губы, на его глаза. Потом повторила:     — Арт.     В её устах его имя прозвучало иначе. Резче, короче. Не имя — щелчок, удар когтя по пустой банке. Она не говорила — она выстреливала звуками, экономно, точно.     Он кивнул. Потом осторожно, медленно, чтобы не спровоцировать, протянул руку и указал на неё.     Она замерла на мгновение. Потом произнесла звук — тот самый, которым назвала себя в первый день. Короткий, шипящий, похожий на выдох и скрежет одновременно.     — Ссьен, — выдохнула она.     Он попытался повторить. Язык не слушался — слишком чужими были эти гортанные, шипящие сочетания. Вместо короткого, резкого щелчка вышло нечто растянутое, смазанное, больше похожее на кашель.     Она не выразила ни раздражения, ни насмешки. Просто повторила снова. Терпеливо, как повторяют для ребёнка, который учится говорить. Он попробовал ещё. Выдохнул, расслабил горло, попытался поймать тот самый резкий, шипящий тон. Вышло чуть ближе.     — Ссьен, — повторила она снова, медленнее, разделяя слово на составляющие. С-сь-ен.     Он вслушивался в каждый оттенок, в каждый призвук. На пятый раз у него вышло почти похоже.     Она кивнула. Коротко. Удовлетворённо.     Он выдохнул с облегчением. А потом, сам не зная зачем, показал на неё и вопросительно наклонил голову. Что это значит?     Она поняла жест. Её взгляд скользнул по стенам логова, по груде тряпья, по его лицу. Потом остановился на чём-то позади него. Она подняла руку и указала.     Он обернулся.     На стене, там, куда падал тусклый свет, лежала его тень. Расплывчатая, искажённая, едва заметная в мраке логова, но узнаваемая. Она ткнула пальцем в тень, потом в себя, потом снова в тень. И повторила:     — Ссьен.     Арт смотрел на тень, на неё, на тень снова. И вдруг понял.     Тень.     Она называет себя Тенью.     Он перевёл взгляд на неё — на эту худую, молчаливую фигурку, которая двигалась бесшумно, сливалась с темнотой, исчезала, когда он моргал. Которую не видел тепловизор. Которая была здесь, рядом, и в то же время — часть этого мрака.     Он вряд-ли сможет часто называть её полное имя на местном — язык ломался об это слово. Но про себя он уже знал, как будет её называть. Тень.     Потом он потянулся к фляге, лежащей между ними. Поднял её, показывая.     — Вода, — сказал он медленно, растягивая гласные.     Она прищурилась, глядя на его губы, на то, как язык касается нёба, как смыкаются зубы. Потом ткнула пальцем во флягу и произнесла слово на своём языке. Короткое, с придыханием, будто выдох.     — Акх, — повторил он, чувствуя, как слово царапает горло.     — Вода, — сказал он снова, показывая на флягу.     — Вода, — повторила она. Слово прозвучало почти правильно, только «д» вышло слишком твёрдым, почти как удар.     Он показал на кусок мяса, оставшийся от вчерашней охоты.     — Мясо.     Она сказала своё слово. Он повторил.     — Нож, — он показал на её заточенный кинжал. Тот самый, который раньше торчал из его груди.     — Кшар, — ответила она.     — Кшар, — эхом отозвался он.     Так продолжалось долго. Арт показывал на предметы, называл их, ждал, пока она произнесёт своё слово, повторял за ней. К концу он знал двенадцать слов на её языке — все, которые успел усвоить. Вода, мясо, нож, стена, пол, шкура, рука, глаз, кровь, боль, тепло. И ещё два слова, которые он не мог перевести, но запомнил звучание.     Она же запоминала всё, что он говорил — услышав слово один раз, воспроизводила его почти без ошибок, будто её мозг был создан для того, чтобы впитывать языки, как губка воду.     Он мучился дольше. Путал гортанные звуки, сбивался, забывал. Но она терпеливо ждала. Смотрела на его губы, слушала его попытки и кивала, когда выходило достаточно близко.     В какой-то момент он поймал себя на мысли, что это похоже на игру. Глупую, детскую, неуместную в этом тёмном аду. Но она смотрела на него, и в её фиолетовых глазах, впервые с момента их встречи, мелькнуло что-то похожее на... удовлетворение? Азарт?     Он посмотрел на неё и вдруг, сам не зная почему, улыбнулся. Устало, криво, но искренне. Просто потому, что она была рядом. Просто потому, что они говорили.     — Спасибо, — сказал он.     Она не поняла слова. Но жест — улыбку — поняла. Её лицо осталось неподвижным, но в глазах, в этих фиолетовых угольках, мелькнуло что-то новое. Она кивнула. Коротко, резко, как кивала всегда, когда принимала решение.     Потом она поднялась и исчезла в темноте своего угла. Вернулась через минуту с охапкой чего-то тёмного, плотного.     Бросила к его ногам.     Шкура. Та самая, собачья, которую он притащил после первой охоты. Вернее, то, что от неё осталось — шкура, снятая грубо, с остатками мяса и жира на внутренней стороне, пахнущая псиной, кровью и тем сладковатым оттенком начинающегося разложения, который он уже научился различать. Рядом с ней она бросила заточенный кусок кости — плоский, с острым краем, явно обработанный чьими-то умелыми пальцами.     Потом она села напротив, скрестив ноги, и сложила руки на коленях. В другой руке у неё была маленькая крысиная шкурка — старая, уже выделанная, мягкая. Она взяла свой скребок и медленно, нарочито демонстративно, провела им по коже, снимая тонкую, почти невидимую плёнку. Потом замерла, давая ему рассмотреть. Потом повторила.     Жест был понятен без слов: «Смотри. Запоминай. Делай».     Он взял шкуру в руки. Тяжёлая, мокрая, скользкая. Пальцы сразу утонули в липком жире, и его чуть передёрнуло — но он сдержался, сглотнул подступившую тошноту. Она сидела напротив, не двигаясь, и просто смотрела. Не вмешивалась. Ждала.     Он поднял скребок. Кость лежала в ладони непривычно, скользила, норовя выскочить. Он примерился, провёл по внутренней стороне шкуры. Лезвие заскрежетало, зацепилось за волокна, оставило глубокую борозду. Он попытался исправить — стало только хуже.     Она чуть заметно качнула головой. Не осуждающе — поправляя.     Он выдохнул, сжал скребок крепче, попробовал снова. И снова. И снова.     Через полчаса его спина затекла, руки дрожали от напряжения, пальцы стёрлись в мозоли, но он начал понимать. Скребок нужно держать под определённым углом, давить ровно, без рывков, двигаться от центра к краям. Шкура поддавалась медленно, неохотно, но поддавалась — становилась чище, тоньше, мягче.     Она сидела и смотрела. Не двигалась. Не говорила. Просто была рядом, и этого хватало.     В какой-то момент, когда руки уже начали запоминать ритм, а глаза устали от напряжения, он начал говорить.     Сначала тихо, почти шёпотом — так, чтобы слышать только самого себя, чтобы не нарушать ту особую тишину, которая здесь была главным законом выживания. Чуть громче вечного гула машин, чьи вибрации чувствовались сквозь стальные листы и каменные стены.     — Знаешь, — сказал он, не глядя на неё, продолжая работать, — в детстве я был тем ещё говнюком.     Скребок скользнул по коже, снимая очередной лоскут жира.     — Не в смысле, что часто ходил под себя. Нет. Я был... жестоким. По-детски жестоким. Таким, каким бывают дети, когда ещё не понимают, что другие живые существа чувствуют боль так же, как они.     Он замолчал на минуту, вспоминая. Серый котёнок, которого он поймал в подвале. Как дёргались его лапы. Как он визжал. Арту сейчас было стыдно — тем особенным, липким стыдом, который не проходит годами.     — Я мучил животных. Кошек, собак. Не со зла, не ради удовольствия — просто... мне было интересно. Они были другими. Им было больно, но я не связывал их боль со своей. Для меня это была просто реакция, звук, движение.     Она не шелохнулась. Только глаза чуть сузились, отслеживая его руки.     — Сестру задирал. Постоянно. Дёргал за волосы, прятал её вещи, доводил до слёз. Потому что мог. Потому что она была слабее.     Он услышал тихий шорох — она сменила позу. Не ушла. Слушала.     — А потом... не знаю, что случилось. Вырос, наверное. Может, мозги встали на место. Я вдруг посмотрел на всё это и понял: то, что я делал — это было неправильно. Не потому, что меня наказали бы. А потому что это делало больно другим. И мне самому от этого становилось... плохо.     Скребок замер в руке.     — Стыдно до сих пор. Хотя прошло много лет. Ты знаешь, что это такое — стыд? Когда внутри всё сжимается от воспоминаний? Когда хочется провалиться сквозь землю, только бы не помнить?     Она молчала. Конечно, молчала. Она не понимала ни слова.     — Словно в наказание за детскую жестокость, у меня выросло слишком большое сердце, — усмехнулся он, возвращаясь к работе. — Иногда это помогает. Мне легче понять окружающих, проникнуться, посочувствовать...     Шкура под скребком становилась чище. Работа успокаивала, давала ритм.     — Но в основном это мешает. Когда вокруг слишком много боли, начинаешь задыхаться. А здесь... — он обвёл рукой темноту логова, — здесь боли больше, чем воздуха. На всех хватит.     Он ненадолго замолчал, думая о своём.     — Моя мать была... необычная. Умная, очень умная. Книги читала запоем, языки учила. Но при этом верила во всякие совпадения, знаки, числа. Помню, был какой-то год — две тысячи двадцатый, кажется. Красивая дата, все цифры повторялись. Она сказала: это удачное время загадывать желания. Нужно написать на бумажке, выйти на улицу и сжечь. И мысленно повторять.     Скребок царапнул по коже, оставляя след.     — Она была очень осведомлена в темах религии, но придерживалась атеизма. С чего бы такой женщине проводить подобные ритуалы? Я задумался об этом спустя несколько лет и пришёл к выводу, что это просто психологический трюк. Чтобы сформировать в подсознании главные цели. Чтобы мозг сам искал пути, сам работал на результат.     Он улыбнулся, вспоминая.     — И я загадал. Одно слово. Не машину, не деньги, не девушку. Просто — «Величие». Даже не понимая толком, что это значит.     Пальцы невольно потянулись к запястью, где под грязной, пропитанной потом и кровью тканью скрывался плетёный браслет. Тонкие нити, переплетённые в замысловатый узор — единственное, что осталось от той жизни.     — Величие, — повторил он тихо. — Как думаешь, я его достиг?     Он поднял взгляд на неё. Она сидела неподвижно, и в темноте её фиолетовые глаза казались двумя угольками, тлеющими в пустоте.     — Вот и я думаю, что ерунду загадал.     Он усмехнулся и снова взялся за скребок.     Время тянулось медленно, вязко, как та жижа, что он счищал со шкуры. Руки работали уже почти автоматически, и он провалился в то особое состояние полусна, когда мысли текут сами собой, не требуя усилий. Он говорил — о сестре, которая выросла и перестала с ним разговаривать, об отце, которого почти не помнил, о первой работе, о друзьях, которые остались там, в другой жизни. Обо всём, что всплывало в памяти. Слова лились непрерывным потоком, тихим, ровным, без надрыва.     Она слушала. Не понимала, но слушала. Впитывала интонации, ритм, тепло его голоса в этом промёрзшем каменном мешке.     Когда шкура была готова — настолько, насколько он вообще мог её сделать готовой, с дырами от неумелых движений, с неровными краями, но чистая, мягкая, почти пригодная для использования, — он отложил скребок и посмотрел на неё.     Она сидела всё так же неподвижно, но в руках у неё был другой свёрток. Промасленная ткань, старая, завязанная узлом. Она положила его перед ним и развязала.     Кожа.     Человеческая кожа.     Он узнал это не по виду — в полумраке сложно было разобрать детали. Но по фактуре. По тому, как тонкий слой эпидермиса отделялся от подкожной клетчатки. По тому, как пальцы нащупали край, где когда-то была линия живота или бедра. По тёмному пятну — родинке или старому шраму.     Он отдёрнул руку. Рванул её так, будто обжёгся.     Кожи было много. Свёрток оказался глубоким, и внутри лежали ещё куски — разные по размеру, по цвету, по фактуре. Светлые и тёмные. С остатками волос на некоторых. С рисунками татуировок — размытых, почти неразличимых, но человеческих.     Он смотрел на это и не мог пошевелиться. Мысль билась где-то на периферии, не решаясь оформиться в слова. Откуда? Когда? Неужели та ночь, когда он был без сознания, когда она уходила...     Она смотрела на него. Ждала.     В голове всплыли образы. Трое охотников. Великан с дубинкой. Женщина с пистолетом. Подросток, которого он придушил, но оставил живым. Неужели она...     — Нет, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо.     Она поняла слово. Поняла отказ. Наклонила голову, всматриваясь в его лицо.     Он покачал головой, отодвигая свёрток ногой. Не брезгливо — он не мог позволить себе брезгливость в этом месте. Но если он возьмёт в руки человеческую кожу как материал, если начнёт её обрабатывать, резать, выделывать — это будет значить, что он принял правила. Что человек для него — просто мясо, ресурс, расходник. А он не мог. Не здесь. Не сейчас. Может, никогда.     Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом медленно кивнула. Без осуждения. Без одобрения. Просто приняла.     Больше она не предлагала.     Вместо этого она достала из кучи кусок мяса — из тех запасов, что они принесли после охоты — и протянула ему. Еда. Его топливо на ближайшее время.     — Акх? — спросил он, принимая мясо.     Вода?     Она покачала головой и ткнула пальцем в мясо.     — Кширр, — поправила она.     Мясо.     — Кширр, — повторил он, кивнул.     Мясо было жёстким, волокнистым, но он жевал молча, чувствуя, как уходит дрожь из рук. Прошлый раз был первым и единственным, когда она предложила ему паёк. И Арт даже понял почему — это резерв, который может храниться намного дольше, в отличие от мяса.

***

    Она вывела его из логова не сразу. Сначала долго сидела у входа, прислушиваясь к далёким звукам, которые он не различал. Потом кивнула сама себе — довольно, кажется — и жестом позвала за собой.     Они шли по знакомым уже туннелям, но теперь она двигалась иначе. Не просто вела — останавливалась у каждого поворота, давая ему время осмотреться, запомнить. Иногда касалась рукой какого-то ориентира — ржавой трубы, выступа в стене, груды мусора, — и он кивал, запечатлевая в памяти.     Он запоминал.     Ловушки появились не сразу. Сначала был долгий путь через узкие лазы, где приходилось протискиваться боком, прижимаясь к холодному металлу. Потом — коридор пошире, с низким потолком, с которого капала вода, собираясь в лужи на полу. Она обходила их с кошачьей грацией, почти не касаясь. Он старался ступать след в след.     Она показала ему первую ловушку. Простая конструкция — кусок арматуры, согнутый петлёй, натянутая проволока, приманка из протухших потрохов. В петле билась крыса — крупная, с жёсткой щетиной на спине. Она наклонилась, ловким движением вытащила тварь, свернула ей шею и бросила в мешок. Мельком взглянула на него и тихо произнесла, почти беззвучно:     — Крыкх.     Крыса.     — Крыкх, — одними губами повторил он, запоминая.     Потом показала вторую, третью. Объясняла без слов — показала ему, как устроена ловушка: проволока, натяжение, спусковой механизм. Он кивнул, стараясь запомнить. Потом она указала на вторую — иди сам.     Он справился. Немного неуклюже, но вытащил тушку, бросил в мешок, посмотрел на неё. Она кивнула. Одобрительно.     Потом она показала, как обновлять приманку. Достала из-за пазухи кусок протухшего мяса — откуда, он не видел, — насадила на крючок, поправила проволоку. Жестами объяснила: мясо гнилое, крысы любят, запах привлекает. Он понял.     Они прошли дальше. Ещё несколько ловушек — часть пустых, часть с добычей. Она позволяла ему забирать, учила отличать живую крысу от мёртвой, показывала, как сворачивать шею, если зверёк ещё дышит. Его передёргивало, но он делал.     И в какой-то момент, когда он наклонился над очередной ловушкой, она исчезла.     Он выпрямился, оглянулся. Темнота. Тишина. Только его дыхание и далёкая капель. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он позвал — шёпотом, потому что знал, что кричать нельзя:     — Ссьен... — выдохнул он одними губами.     Ничего.     Паника поднималась откуда-то из живота, холодная и липкая. Он остался один. В темноте. Без неё.     И тут сзади раздался звук — резкий, скрежещущий, металлический. Как будто кто-то провёл острым по ржавой стене.     Он развернулся мгновенно, рука метнулась к поясу, к заточке, с которой не расставался ни на секунду...     И не нашёл её.     Пусто.     Сердце ухнуло в пятки. Он замер, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Шагов не было. Дыхания не было. Только тишина, которая давила на уши.     А потом из темноты шагнула она.     Стояла в двух метрах, держа в руке его заточку. Смотрела на него с лёгким наклоном головы — тем самым, который он уже выучил как «ну и кто ты после этого?». Потом медленно, с расстановкой, провела остриём по стене — раздался тот самый скрежет, от которого у него кровь застыла.     Напугала. Проверила.     Он выдохнул. Так, что, кажется, даже пар пошёл. Сел прямо там, где стоял, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза.     — Твою мать, — прошептал он одними губами. — Тень... ну твою ж мать...     Она подошла ближе, протянула заточку. Он открыл глаза, взял. Сунул за пояс. Проверил, хорошо ли держится. Кивнул ей.     — Ссьен, — выдохнула она тихо, и в этом звуке послышалась едва уловимая насмешка.     — Ссьен, — эхом отозвался он, криво усмехнувшись. Урок был принят.     Они проверили ещё несколько ловушек. Мешок оттягивал плечо — крыс было немного. Он начал понимать: сегодня они запасались.     Потом она остановилась у развилки. Три туннеля расходились в разные стороны. Она показала на один — длинный, уходящий в темноту — и сделала жест: иди туда. Потом на другой, покороче: там я. И наконец на третий — резкое движение рукой, почти отсекающее: туда не ходи. Пока.     Она повторила жест с заточкой. Провела пальцем по горлу, потом указала на него, потом на пояс, где висело оружие. Следи за ним. Не теряй. Не забывай.     Потом она показала на пальцах — пять. Пять ловушек в том туннеле. Пять, которые он должен проверить. И после этого — вернуться.     Он кивнул, мысленно повторяя: пять ловушек, запомнить путь, не потерять заточку, не ходить в третий туннель.     — Арт... — начала она, но замолчала, подбирая слово. Потом ткнула пальцем в его ухо, потом в темноту, и коротко бросила: — Шшш... Ссьен.     Слушай тишину. Будь тенью.     — Ссьен, — согласился он. — Я понял.     Она развернулась и ушла в свой коридор, растворившись в темноте быстрее, чем он успел моргнуть.     Он остался один.     Сердце стучало, но уже не от страха — от сосредоточенности. Он глубоко вздохнул, поправил заточку за поясом и шагнул в указанный туннель.     Коридор петлял, уходил вниз, потом снова вверх. Он считал повороты, как учила: левый, правый, снова левый, через два шага — лаз под трубой. В одном месте воняло особенно сильно — химией и гнилью, — он обошёл лужу с маслянистой плёнкой по широкой дуге. В другом откуда-то сверху капала вода, почти пресная, — запомнил на случай, если понадобится.     Первая ловушка была пуста. Приманка съедена, проволока порвана — кто-то ушёл. Он осмотрел её, как показывала Тень, попытался понять, можно ли починить. Наверное, можно. Арт отмотал немного проволоки с левой руки, которая удерживала плотную ткань, почти задубевшую от смазки.     Он восстановил петлю и пошёл дальше.     Вторая ловушка — сработала. Маленькая тушка, ещё тёплая, с переломанным хребтом. Он вытащил её, сунул в мешок. Третья — снова пусто.     Он пошёл дальше, к четвёртой. И тут заметил, что туннель изменился.     Сначала он не понял, что именно не так. Просто воздух стал другим — гуще, тяжелее. И в этот момент нос уловил запах.     Сладковатый, тошнотворный. Запах разлагающейся плоти. Он узнал бы его из тысячи — тот самый, который преследовал его в горячке, когда рана загноилась. Только теперь он был в десять раз сильнее.     Он остановился, прислушиваясь. Ничего. Только капель где-то далеко и это давящее, липкое безмолвие.     Он хотел развернуться, пойти назад, но ноги сами понесли его вперёд. Он понимал, что надо уходить, возвращаться, но что-то тянуло его вперёд, заставляло сделать шаг, потом ещё один.     Туннель расширился. Света здесь почти не было — только тот слабый серый отсвет из далёкой щели. Но его глаза, изменившиеся после болезни, различали очертания. Трубы на стенах. Груды мусора. И — силуэты. Три силуэта, висящие в воздухе.     Он подошёл ближе. Тела.     Тела висели на высоте человеческого роста, привязанные за руки и за ноги к трубам, к выступам, к ржавым крюкам, вбитым в стены. Три человека. Он узнал их по одежде — даже в полумраке, даже с развороченными грудными клетками, с безжизненными глазницами, с распоротыми животами, из которых свисало то, что когда-то было внутренностями.     Великан. Женщина. Подросток.     Охотники. Те, кто пришёл в их логово в первую ночь.     Он стоял и смотрел.     Первое, что пришло — физическая реакция. Желудок сжался, подкатила тошнота, горло перехватило спазмом. Он зажмурился, сделал несколько глубоких вдохов, как учил себя в прошлой жизни, когда панические атаки накрывали с головой. Дыши. Медленно. Считай. Раз-два-три-четыре.     Тошнота отступила. На её место пришло другое.     Он посмотрел на подростка. Мальчишка, лет четырнадцати-пятнадцати, не старше. В предсмертной маске ужаса, с открытым ртом, с выпученными глазами. Каким он был при жизни? Таким же, как все здесь? Убивал? Насиловал? Или просто бежал за старшими, пытаясь выжить, пока не стало слишком поздно?     Арт вспомнил себя в этом возрасте. Школа, друзья, видеоигры, первые влюблённости. Мир, где главная проблема — экзамены и родительские нотации. А этот мальчишка рос здесь. В темноте. Среди крыс и трупов. И умер так, как умирают здесь — страшно, больно, бессмысленно.     Он вспомнил свои сеансы у психолога. Тот кабинет с мягким креслом и вечным запахом кофе. Разговоры о тревожности, о страхе будущего, о чувстве вины...     — Господи, — прошептал он. — Как же это всё...     Он не закончил. Не было слов.     Его накрыла волна воспоминаний: как держал этого парня за горло, как душил, пока тот не обмяк. Как потом отошёл, чувствуя дрожь в руках. Он оставил его живым. А она...     Она добила. Разделала. Развесила.     «Чудовище», — подумал он. И сразу же одёрнул себя.     Нет. Не чудовище.     Он не имел права так думать. Он, выросший в мире, где убийство — исключение, а не правило. Где есть полиция, больницы, социальные службы. Где можно прожить жизнь, ни разу не увидев смерти своими глазами. Что он знает о её мире? О том, каково это — с детства выживать одной, в темноте, среди голодных тварей на двух и четырёх ногах?     Он вспомнил свои первые часы здесь. Панику, страх, забытье... Он выжил только благодаря дурацкой случайности и паранормальной живучести. А что насчёт неё?     Он подумал о Тени. О той, кто это сделала. Сколько ей лет? Столько же, сколько этому мальчишке? Меньше? Она ниже его ростом, тощая, но двигается так, что он не слышит шагов. Она выжила потому, что стала такой. Потому что научилась убивать быстрее, чем успевали убить её.     И она — единственная, кто не пытался его убить.     Более того — она его учит. Показывает, как ставить ловушки, как находить воду, как не шуметь. Она проверяет его, пугает, заставляет быть внимательным.     Она заботится о нём? На своём языке, на своих условиях, но заботится.     Почему?     Он не знал. Может, потому что он не убежал, не предал, не попытался ударить в спину. Может, потому что она тоже одинока — так одинока, как только может быть человек, выросший в аду без единой родной души.     Он заставил себя смотреть дальше. На великана — с развороченной грудной клеткой, с торчащими обломками рёбер. На женщину — с пустым животом, из которого свисали сизые ленты кишок. На их лица — застывшие, покрытые запекшейся кровью.     Он смотрел на развешанные тела и понимал: это не жестокость ради жестокости. Это — способ выжить. Способ сказать миру: не трогай меня. И ещё — способ не сойти с ума от одиночества. Потому что когда ты один, когда вокруг только враги, когда каждый звук может означать смерть — ты делаешь что-то, что напоминает тебе: ты жив. Ты силён. Ты можешь влиять на этот мир, даже если мир хочет тебя сожрать.     «Чудовище — это тот, кто получает удовольствие», — подумал он. — «Кто убивает ради убийства, кто мучает ради смеха. Она не такая. Она просто...»     Просто что?     Он вспомнил её лицо. Как она смотрела на него, когда он отказывался убивать пленника. Вспомнил её лицо, когда она разделывала пса. Сосредоточенное, спокойное, без единой эмоции. Как она сжимала его руку на ране, заставляя молчать, когда мимо вели ту девочку. Вспомнил, как она сидела у входа, положив окровавленные когти на колени, и просто ждала.     «Она делает то, что должна, чтобы выжить. А это — просто... цена».     Он ел мясо, которое она добывала. Пил воду, которую она находила. Спал в тепле, которое она обеспечивала. И всё это было оплачено вот этим. Этими телами. Этой кровью.     Арт глубоко вздохнул. В груди было тяжело, но не от отвращения — от понимания. Он не оправдывал её. Не говорил себе, что это нормально. Но он понимал. А понимание — это не то же самое, что согласие.     — Я не стану таким, — сказал он тихо, в пустоту. — Не смогу. Но и судить тебя, Тень... тоже не буду. Кто я такой, чтобы судить?     Темнота молчала. Тела висели, покачиваясь от сквозняка. Он ждал и думал о том, что теперь, после этого, он уже не сможет смотреть на неё так же. Не потому, что она стала для него чудовищем. А потому, что он увидел цену, которую платят за выживание в этом мире. И понял, что его собственная цена, возможно, будет не меньше.     Но он всё ещё здесь. Всё ещё с ней.     И это был его собственный выбор.     Он развернулся и пошёл обратно, считая шаги.     Он проверил последнюю ловушку. Пусто. Приманка съедена, но зверёк ушёл — может, крыса оказалась умнее, может, кто-то другой забрал добычу раньше. Арт поправил проволоку, насадил свежий кусок мяса — из тех запасов, что она дала с собой.     Звук. Рычание. Тяжёлое, хриплое дыхание за спиной.     Он обернулся, вскидывая заточку.     Из темноты на него смотрели два жёлтых глаза. Ещё одна собака. Такая же худая, такая же безумная, с капающей из пасти слюной. Мышцы под свалявшейся шерстью напряглись, готовые к прыжку.     Времени на раздумья не было. Пёс прыгнул.     Арт выставил руку — левую, ту самую, в которую вцепилась прошлая тварь. Теперь она была обмотана плотной тканью, поверх которой он накрутил проволоку — научился, запомнил, сделал. Челюсти сомкнулись на предплечье, но зубы не прокусили защиту. Собака дёрнула головой, пытаясь вырвать кусок. Проволока заскрежетала, ткань затрещала, но выдержала.     Он ударил заточкой. Раз. Два. Три.     Пёс захрипел, разжал челюсти, отшатнулся. Арт ударил снова — в шею, в глаз, в бок. Тварь рухнула на пол, вздрагивая в предсмертных конвульсиях.     Он отшатнулся, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Посмотрел на руку — на плотной ткани остался отпечаток челюстей, проволока слегка погнута, но кожа нетронута. Получилось. Он справился. Сам.     Радость длилась секунду.     Наклонился к собаке, собираясь забрать тушу — мясо здесь не бросали.     И тут из темноты вышел ОН.     Сначала Арт не понял, что это. Силуэт, похожий на человека, но искажённый, перекошенный. Голова слишком большая, плечи разной высоты, ноги кривые, вывернутые. Он двигался странно — переваливаясь, прихрамывая, но быстро.     Мутант.     Лицо — если это можно было назвать лицом — представляло собой мешанину из черт. Огромный, бельмастый глаз, почти без зрачка. Второй заплыл, зарос кожей. Рот перекошен, из него течёт слюна, смешанная с чем-то тёмным. Кожа бугристая, в наростах, в язвах.     Он смотрел на Арта. Не узнавая, не оценивая — просто реагируя на движение, на звук, на запах свежей крови.     Арт отступил на шаг. Потом ещё на один. Первая мысль: бежать к ней. Она рядом. Она справится за секунду. Он видел, как она убивает — быстро, беззвучно, эффективно. Одна тварь для неё не проблема.     Вторая мысль пришла следом, и от неё стало противно.     Опять прятаться за её спину? Опять использовать ребёнка, чтобы не марать руки?     Нет.     Он схватил тушу собаки за шкуру, дёрнул, откатил в сторону мутанта. Тот на мгновение отвлёкся, принюхался к свежей крови. Этого хватило.     Арт развернулся и побежал.     Не к логову — прочь от него. В другую сторону, в ту, откуда пришёл мутант, надеясь, что там есть выход, ответвление, хоть что-то. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о мусор, задевая плечом трубы. Позади слышалось тяжёлое, хриплое дыхание — мутант, прихрамывая, не отставал.     Левый поворот. Правый. Ещё левый. Через завал, мимо ржавого контейнера. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие жгло от быстрого бега и отравленного воздуха. Он старался запоминать путь, но паника мешала.     Вылетел в широкий коридор, заваленный ржавыми контейнерами. Металлические ящики, кучи мусора, тёмная лужа в центре, от которой пахло химией. Он нырнул за ближайший контейнер, прижался спиной к холодному металлу, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя дыханием.     Мутант вышел в зал. Остановился. Принюхался.     Арт слышал, как он двигается — шаркает, крутит башкой, принюхивается. Шаги становились то ближе, то дальше. Тварь искала.     Арт замер, закрыл рот рукой, стараясь даже не сглатывать. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём туннеле. Он сжался, вжался в холодный металл контейнера и начал внушать себе:     Я тишина. Я тень. Я — ссьен.     Слово пришло откуда-то из глубин памяти. Так она назвала себя в первый день. «Ссьен» — Тень. Она говорила это как имя, но теперь он понимал: это не имя. Это состояние. Способ быть невидимым в этом мире, где любой звук может стать смертным приговором.     Я тишина. Я тень. Я — ссьен.     Мутант сделал шаг к контейнерам. Ещё один. Он подходил всё ближе.     И вдруг звук шагов из другого коридора заставил его замереть. Мутант повернул голову, прислушался. Потом, подчиняясь какому-то своему, звериному импульсу, двинулся на звук.     Арт выдохнул — беззвучно, одними губами.     Звук выстрела ударил по ушам, отразился от стен, затих где-то вдалеке. Один. Потом тишина, потом звук падающего тела.     Кто-то застрелил мутанта.     Он сидел, прижимаясь спиной к холодному металлу, и пытался успокоить дыхание. И только тогда понял, что он здесь не один.     Рядом, буквально в двух шагах, сидел человек.     Тот самый момент, когда два испуганных существа одновременно осознают присутствие друг друга. Арт дёрнулся, человек дёрнулся. Их взгляды встретились.     Мужчина. Низкий, щуплый, с землистым лицом и глазами, в которых чернота заполнила почти всё — от недостатка света или от чего-то другого. Нижнюю половину лица скрывала грязная, пропитанная чем-то бурым повязка — такие здесь носили те, у кого были проблемы с дыханием, кто не мог фильтровать этот проклятый воздух.     Они смотрели друг на друга. Потом одновременно поднесли палец к губам.     Тихо.     Арт кивнул. Мужчина кивнул.     Снаружи послышались голоса. Грубые, хриплые, они приближались к тому месту, где лежал убитый мутант. Арт слышал, как тащат тело, как переговариваются, смеются.     Арт не понимал их язык. Но одну фразу всё-таки смог разобрать, расслышав знакомое слово.     — Кширр ист кширр, — сказал кто-то, а затем шипяще что-то добавил.     Мясо есть мясо.     Шаги удалились. Голоса стихли. Тишина.     Они выдохнули. Оба. Почти одновременно.     Они сидели, прижавшись спинами к контейнеру, и смотрели друг на друга. Тишина тянулась долго. Слишком долго. Арт уже начал надеяться, что всё закончится мирно, что они разойдутся, как в море корабли, и никогда больше не встретятся.     Мужчина заговорил.     Что-то тихое, шипящее, на том же языке, на котором говорили охотники. Арт не понял ни слова. Пожал плечами, развёл руками — мол, не понимаю.     Этого оказалось достаточно.     Человек бросился на него.     Мужчина дёрнулся, выхватывая свой нож. Арт не успел среагировать — они вывалились из укрытия, покатились по скользкому полу, и он оказался под тяжёлым, вонючим телом. Руки мужчины сжимали рукоять ножа, лезвие приближалось к его горлу.     Арт успел перехватить его хватку. Лезвие остановилось в сантиметре от горла.     Они боролись молча. Тишину нарушало только хриплое дыхание, скрежет зубов, хлюпанье жижи под спиной. Арт удерживал его запястья, чувствуя, как силы уходят с каждой секундой. Человек был старше, тяжелее, и отчаяние гнало его вперёд.     Лезвие медленно опускалось. Арт смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Блеск металла в полумраке. Острый край, приближающийся к горлу. Ещё немного — и...     Арт вдруг понял: если он сейчас не сделает что-то, он умрёт. А может, и нет. Проверять не хотелось.     Он резко ослабил хватку.     Человек, не ожидавший этого, дёрнулся вперёд, теряя равновесие. Лезвие вошло Арту не прямо в кадык — вбок, ближе к ключице, с противным, чавкающим звуком. Боль была острой, невыносимой, но Арт уже не думал о ней. Освободившейся рукой он нашарил рядом кусок камня — тяжёлый, острый — и со всей силы ударил человека по виску.     Тот охнул, завалился набок. Арт перекатился, оказавшись сверху. Схватил его за шею обеими руками и со всей силы окунул головой в лужу, в ту самую, глубокую, с мутной, маслянистой водой.     Они поменялись местами.     Мужчина сопротивлялся, пытался вырваться, колотил его по спине, по бокам. В панике он случайно оттолкнул в сторону свой нож.     Вода забурлила. Человек забился, засучил ногами, пытаясь вырваться. Арт не отпускал. Давил, держал, не давая поднять голову. Он чувствовал, как под пальцами напрягаются мышцы, как бьётся пульс на шее. Руки скользили, но он держал.     Человек бил его по бокам, царапал, пытался достать до глаз, ударить в пах — бесполезно. Арт не отпускал. Давил. Топил.     В какой-то момент он понял, что вода жжётся. Та самая, с химией. Она не разъедала кожу, но щипала, вызывала неприятное жжение, особенно в тех местах, где были царапины. Человек под ним, чьё лицо было полностью погружено, дёргался всё сильнее — кислота попадала в глаза, в нос, в открытый рот.     Арт чувствовал, как кровь течёт по груди, смешиваясь с потом и грязью. Чувствовал, как лёгкие сжимаются, как воздух кончается, хотя он дышал. Чувствовал, как руки немеют, как темнеет в глазах.     Но не отпускал.     Противник бил всё слабее. Пальцы, которые только что колотили его по рёбрам, вдруг начали ощупывать — мягко, почти нежно — его грудь, пояс, карманы. Нащупали заточку за поясом, выдернули.     Два удара прямо в печень. Резких, метких, но таких слабых. Ткань робы, плотная, промасленная, выдержала. Лезвие скользнуло, не проткнув.     И в этот момент сопротивление прекратилось.     Арт ещё какое-то время давил, вжимая голову в воду, и смотрел, как кислотная жижа пузырится вокруг лица мертвеца. Он не сразу понял, что тот мёртв. И ещё дольше не мог заставить себя разжать пальцы.     Потом отшатнулся назад, ударился спиной о контейнер и сполз по нему вниз.     Арт попытался вдохнуть и понял, что не может. Воздух был. Он вдыхал его ртом, но лёгкие не наполнялись. В груди жгло, в горле клокотало. Он захрипел, закашлялся, и вместе с кашлем изо рта вылетела кровавая пена.     Рана в шее пульсировала болью. Он нащупал её рукой — пальцы провалились во что-то мокрое, тёплое, липкое. Много крови. Слишком много.     Становилось холодно.     Он сидел, прислонившись к контейнеру, и смотрел на силуэт мужчины перед собой. Лицо было под водой, волосы плавали, как водоросли. С каждой секундой тело теряло очертания.     «Я убил человека».     Мысль пришла откуда-то издалека, чужая, не своя. Он ждал, что внутри что-то перевернётся, сломается, закричит. Ничего не случилось. Было только холодно. И темно. И очень хотелось спать.     Он вспомнил мать.     Не её лицо — оно расплывалось. Не голос — его заглушал гул в ушах. Вспомнил разговор, давний, случайный, когда она говорила о том, о чём матери обычно не говорят с детьми. Он тогда уже был взрослым, и разговор зашёл о какой-то новости — очередная драка, очередная смерть, очередная бессмыслица.     «Никогда не знаешь, в какой ситуации окажешься», — сказала она тогда. — «Мир сложный. И люди сложные. Постарайся по возможности не делать того, о чём пожалеешь. Но если дойдёт до самого края — выбирай жизнь. Свою или тех, кто тебе дорог. А потом уже будешь думать, правильно ли поступил».     Она не знала, конечно. Не могла знать, в какой ситуации он окажется. Просто говорила общие слова, какие говорят родители, когда хотят предостеречь детей от наивности. Но сейчас эти слова всплыли в памяти и легли на происходящее идеально.     Он защищал себя. И Тень, которая даже не знала, что он здесь.     А стоило ли вообще за неё беспокоиться?     Арт закрыл глаза. Холод поднимался выше, забирался под кожу, в кости, в самую сердцевину.     Последнее, что он увидел перед тем, как сознание померкло — тёмный силуэт, медленно выходящий из тени коридора. Знакомый силуэт.     Темнота сомкнулась.

***

    Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола. Арт лежал на спине и смотрел в потолок — знакомые ржавые трубы, капающая влага, тусклый свет из щели, которую он уже научился не замечать. Логово.     Он вернулся.     Тело было тяжёлым, чужим. Каждая мышца ныла, суставы скрипели, в груди саднило при каждом вдохе. Он попытался пошевелить рукой — пальцы слушались плохо, словно не до конца проснулись.     Боль была. Но не та, острая и жгучая, что пронзила его там, в туннеле, когда нож вошёл в шею. Эта была тупая, разлитая, как после жестокой тренировки. Знакомая. Почти успокаивающая.     Мысль пришла не сразу — сначала было просто ощущение. Потом память включилась, и вместе с ней пришло осознание.     Он убил человека.     Арт лежал неподвижно, глядя в потолок, и переживал это заново. Пальцы, скользящие по мокрой шее. Бульканье воды, когда голова ушла под маслянистую плёнку. И тот момент, когда сопротивление прекратилось — когда тело под ним перестало быть человеком и стало просто тёплым, тяжёлым грузом.     Он ждал, что его вывернет наизнанку. Ждал паники, истерики, хоть чего-то. Но внутри было только странное, тяжёлое спокойствие. Усталость. И пустота там, где должно было быть что-то ещё.     Это правильно? — спросил он себя. Неправильно. Конечно, неправильно.     Но выбора не было. Тот мужчина напал первым. Он хотел убить Арта — не ограбить, не избить, а именно убить. Лезвие уже касалось горла. Если бы Арт не сделал то, что сделал, сейчас бы его тело лежало в той же луже, а чужак, возможно, уже шёл бы дальше по своим делам, живой и невредимый.     «Выбирай жизнь. Свою или тех, кто тебе дорог».     Материнские слова всплыли в памяти неожиданно, но легли на происходящее идеально, как ключ в замок.     Он защищал себя. И Тень — ту странную, молчаливую девочку, которая ждала его в логове. Которая, возможно, даже не знала, что он ушёл. Которая не просила её защищать.     «А потом уже будешь думать, правильно ли поступил».     Арт горько усмехнулся про себя. Вот он и думает.     Рука сама потянулась к шее. Пальцы нащупали шрам — неровный, чуть выше ключицы, там, куда вошло лезвие. Кожа вокруг была гладкой, зажившей, но под пальцами чувствовался плотный рубец. Арт провёл по нему, пытаясь представить, как глубоко вошёл нож. Достаточно глубоко, чтобы убить. Он помнил, как воздух уходил из лёгких, как темнело в глазах, как холодело тело.     Он умер.     Эта мысль пришла не сразу, но когда пришла — ударила под дых сильнее, чем осознание убийства.     Он действительно умер. Истёк кровью там, в туннеле, прислонившись спиной к ржавому контейнеру. Сердце остановилось, лёгкие перестали качать воздух, мозг отключился. А потом — пустота. И пробуждение здесь.     Арт сел, опираясь на стену. Движение далось легче, чем в прошлый раз. Голова почти не кружилась, лёгкие работали ровно, без того удушливого хрипа, что скапливался в них с каждым новым вдохом. Он глубоко вздохнул и закашлялся. Но дышалось легче, чем в прошлый раз. Определённо легче.     Он посмотрел на свои руки, и невольно взгляд упал на заточку, что лежала у его ног. Он пошевелил пальцами, поднял оружие, сжал кулак.     Затем спрятал заточку за ремень.     Чем дольше я здесь, тем больше становлюсь частью этого места, — подумал он. И от этой мысли стало не по себе.     Он осмотрел логово. В углу, где обычно сидела Тень, было пусто. Темнота скрывала детали, но Арт заметил, что видит лучше, чем раньше. Очертания предметов стали чётче, границы теней — резче. Он различал груду тряпья, кучу костей, свёрток с кожей, оставленный в углу. Раньше здесь была темнота. Теперь — почти картинка. Мутная, расплывчатая, но картинка.     Прогресс, — усмехнулся он про себя. И снова вспомнил убитого человека.     Странно, но мысль об этом уже не вызывала той острой боли, что в первый момент. Не потому, что он очерствел. Потому что он уже продумал это. Проанализировал. Принял.     Я убил человека, потому что у меня не было выбора. Потому что он напал первым. Потому что я не хотел умирать.     Это не оправдание. Это факт.     Мораль — штука сложная. Дома, в его мире, всё было проще: есть закон, есть полиция, есть правила, которые защищают. Здесь правил нет. Здесь есть только ты и те, кто хочет тебя убить. И если ты не готов защищаться — ты труп. Или еда. Или и то, и другое.     Он вспомнил свой момент встречи с охотниками. Тогда он отказался убивать пленника. Спрятался за своей моралью, оставив всю грязь ей. Считал себя лучше, чище, правильнее.     Глупо.     Нельзя оставлять всю грязь другому и при этом считать себя морально чистым.     Эта мысль пришла к нему там, в туннеле, когда он сидел, истекая кровью, и смотрел на мёртвое тело. Она была ясной и холодной, как та вода, в которой он утопил человека.     Арт провёл рукой по лицу, стирая несуществующий пот. В логове было холодно. Сырость пробирала до костей, несмотря на то, что тело, кажется, начало привыкать и к этому.     Я не хочу становиться чудовищем. Но я и не хочу оставаться беспомощным. И если для того, чтобы выжить здесь и помочь ей, нужно научиться делать то, что кажется чудовищным — значит, я научусь.     Он не знал, примет ли это когда-нибудь полностью. Не знал, сможет ли смотреть на себя в зеркало после такой работы. Но знал другое: прятаться от реальности, делать вид, что он не часть этого, прикрываясь её жестокостью, — это не вариант.     Он уже открыл рот, чтобы позвать её, спросить, где она, — и тут услышал звук.     Всхлип.     Тихий, сдавленный, похожий на тот, что издают во сне, когда кошмар слишком силён. Арт замер, прислушиваясь. Звук повторился.     Он не заметил её сразу — в темноте, в неподвижности, она сливалась со стеной. Но теперь, когда зрение немного прояснилось, он увидел. Она сидела, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Вся её поза была сжата в тугой, болезненный комок. Плечи мелко дрожали.     Он никогда не видел её такой. Ни разу. Даже когда она спала, в ней чувствовалась настороженность, готовность к прыжку. Сейчас — ничего. Только уязвимость. Голая, беззащитная, пугающая.     Арт замер, боясь спугнуть. Мысли о своём убийстве отступили на второй план. Теперь было только это: она плачет. Та, кто убивала охотников с холодной эффективностью машины. Та, кто потрошила людей, выражая только сосредоточенность. Та, кто была единственной его защитой в этом аду.     Тень.     Что-то сжалось внутри. Не жалость — жалость была бы снисходительной, а он не имел права смотреть на неё сверху вниз.     Она дрожала. Мелко, едва заметно, но дрожала.     Первая мысль: замёрзла. В логове действительно было холодно, сырость пробирала до костей, а она сидела в одной своей рваной одежде, без движения, уже неизвестно сколько времени. Арт посмотрел на свою куртку — синюю, яркую, которую он не носил снаружи, чтобы не привлекать внимания, но здесь, в логове, иногда накидывал, когда становилось совсем невмоготу. Она лежала рядом, свёрнутая в комок.     Он поднялся, стараясь двигаться бесшумно. Подошёл к ней. Она не шелохнулась — даже не подняла головы, не показала, что слышит его. Видимо, слишком глубоко ушла в себя.     Арт осторожно накинул куртку ей на плечи.     И в ту же секунду её рука метнулась и схватила его за запястье.     Боль была мгновенной и острой — пальцы сжались с такой силой, что кости, кажется, жалобно скрипнули. Арт вскрикнул, рванулся, но хватка была мёртвой, нечеловеческой. Он посмотрел на её лицо.     Глаза были открыты. Фиолетовые, горящие, смотрящие прямо на него. В них плескался ужас — настоящий, животный, которого он никогда в них не видел. Она не спала. Она была где-то там, в своих кошмарах, и, кажется, не сразу поняла, что он — реальный.     — Тень, — выдохнул он, сам удивляясь тому, как спокойно звучит голос. — Ссьен. Я здесь. Я вернулся.     Она смотрела на него ещё секунду — долгую, бесконечную секунду, в которой он успел подумать, что сейчас она просто сломает ему руку. Потом моргнула. И ужас в её глазах сменился чем-то другим. Непониманием? Узнаванием?     — Арт? — выдохнула она. Её голос, обычно сухой и ровный, дрогнул.     — Я, — кивнул он, стараясь не дёргаться. — Я здесь. Тихо. Всё хорошо.     Пальцы разжались.     Арт отступил на шаг, потирая запястье. Кожа уже начала синеть — отпечатки её пальцев проступали чёткими тёмными пятнами. Кость, кажется, была цела, но боль ещё долго будет напоминать о себе.     Он посмотрел на неё. Она сидела, прижав колени к груди, с его курткой на плечах, и смотрела на него. В её глазах больше не было ужаса — только усталость. Глубокая, нечеловеческая усталость, от которой, кажется, не было лекарства.     Арт сел рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки, чтобы не пугать, но близко, чтобы чувствовать её присутствие.     — Кошмар? — спросил он тихо, касаясь пальцем её лба, потом своего, имитируя сон.     Она поняла. Медленно кивнула.     — Тяжело? — спросил он. — Бывает. У меня тоже бывает.     Она молчала. Смотрела на него.     Он начал говорить. Не для неё — для себя. Чтобы заполнить тишину, чтобы отвлечься от мыслей об убийстве, о смерти, о том, что его тело снова зажило, а он сам стал чуть больше частью этого кошмара. Чтобы не думать о том, как его руки сжимали чужое горло.     — У меня была сестра, — сказал он. — Младшая. Мы с ней не очень ладили, как все братья и сёстры, наверное. Я её доставал, она меня бесила.     Она не отвечала. Не понимала его слов. Но дыхание её стало чуть ровнее — или ему только казалось?     — И сестра не так давно рассказала мне про нашу бабушку. По маминой линии. Они не общались, и мать была категорически против с ней связываться.     Он усмехнулся.     — Но меня было не остановить. Узнав старый адрес, мне очень хотелось с ней встретиться. И вот, в очередной раз закрыв экзамены автоматом, я купил билеты и рванул в Европу. Соврал матери про какой-то образовательный тур.     Тишина. Только капель где-то далеко.     — Нашёл. Представляешь? Я приехал в этот город, нашёл район, облазил все окрестности. Думал, буду стучаться в двери, расспрашивать местных. А она сама меня нашла. До сих пор не знаю, как она узнала.     Арт замолчал на минуту, собираясь с мыслями.     — Мы поговорили. Несколько часов. Я говорил, слушал и чувствовал, что всё это... важно. Я был очарован её харизмой. Она была невероятная.     Он вздохнул.     — А когда вернулся домой, мать уже знала. Сестра рассказала, наверное. И мы поругались. Сильно. Я наговорил ей гадостей... — Он сглотнул. — В общем, много чего. И ушёл, хлопнув дверью.     Он посмотрел на свои руки. На браслет, плетёный из тонких нитей, чудом уцелевший во всех этих передрягах.     — Я так и не извинился. Думал, позвоню завтра, извинюсь. А завтра случилось это. — Он обвёл рукой логово. — И теперь я здесь. А она там. И я никогда не скажу ей, что был неправ. Что она хорошая. Что я её люблю.     Тишина стала густой, почти осязаемой.     Тень смотрела на него. Долго, не отрываясь. В её глазах что-то менялось — медленно, как движутся тени в темноте.     Потом она протянула руку.     На раскрытой ладони лежала его заточка.     Арт посмотрел на неё. На заточку. Потом снова на Тень. И вдруг — неожиданно для себя самого — рассмеялся.     Смех вырвался откуда-то из глубины, тихий, хриплый, усталый. Он закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись к стене, и смеялся — негромко, но искренне, всем телом, которое ещё минуту назад ныло от боли и усталости.     — Серьёзно? Кшар? Опять? — выдохнул он сквозь смех. — Ты издеваешься надо мной, Тень?     Он не договорил. Смех сам собой стих, оставив после себя странное, почти забытое чувство — тепло где-то в груди. Арт открыл глаза, посмотрел на неё и улыбнулся. Мягко, по-человечески, той улыбкой, которой не место в этом аду.     — Спасибо, — сказал он просто.     Она смотрела на него с тем же непроницаемым выражением, но во взгляде мелькнуло что-то — тень удивления, может быть, или просто отражение его улыбки. Она не понимала причины его смеха. Но имя «Тень», произнесённое на его языке, она запомнила.     — Тень? — повторила она, словно пробуя на вкус это слово.     — Тень, — кивнул он. — Ты. Ссьен. Тень.     Она задумалась, глядя на него. Потом медленно, очень медленно, уголки её губ дрогнули. Не улыбка — тень улыбки, едва заметное движение, которое исчезло быстрее, чем он успел его осознать. Но оно было.     Арт забрал заточку, привычным движением сунул за пояс. Проверил, хорошо ли держится. Позже он обязательно придумает, что с ней делать.     Потом его взгляд упал на угол, где лежала та самая человеческая кожа. Свёрток всё ещё был там, нетронутый, ждал своего часа.     Арт смотрел на него долго. Очень долго. В голове крутились те же мысли, что и раньше: неправильно, чудовищно, мерзко. Но рядом с ними стояли другие: она делает это одна. Она тащит этот груз одна. А я — прячусь за своей моралью и считаю себя лучше.     Он поднялся, подошёл к углу, взял свёрток в руки. Кожа была холодной, сухой, уже обработанной — видимо, она сделала основную работу сама. Осталось только дошлифовать, смягчить, довести до ума.     Он вернулся на своё место, сел, положил кожу на колени и посмотрел на Тень.     — Покажешь? — спросил он, указывая на материал.     Она смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.     Один раз. Коротко. Решительно.     Она поднялась, подошла, села рядом. Взяла его руку в свои, начала водить лезвием по коже, показывая, как отделять жир от мездры, как чувствовать материал, как слушать его сопротивление.     Арт смотрел на её пальцы, на свои руки, на то, что они делают. Внутри было пусто и холодно. Но рядом с холодом росло что-то другое. Тихое, тёплое, почти незаметное.     — Ссьен, — тихо сказал он, работая. Тень. Потом ткнул себя в грудь: — Арт.     Она покосилась на него, но не отвлеклась от работы. Через минуту так же тихо ответила:     — Арт. Тень. — И указала пальцем в пустоту между ними. — Мы.     Мы.     Это слово не было частью их уроков. Она сложила его сама.     Он улыбнулся, глядя в темноту.     — Мы, — повторил он.     Они работали молча. За стенами логова гудел Нострамо. Где-то далеко умирали люди, рождались мутанты, охотники выходили на охоту. А здесь, в маленькой норе, заваленной костями и обрывками шкур, двое учились быть «мы».     И этого было достаточно.