Ты ведь ночью не святую деву звал!

Шум пришёл из туннеля задолго до того, как первые фигуры показались в проёме. Лязг металла о металл. Тяжёлое, надсадное дыхание нескольких глоток. Приглушённые ругательства, сдобренные хриплым смехом. Звуки, которые девочка научилась различать, даже не поднимая головы — они вплавились в её сознание вместе с запахом горелого масла и тошнотворной сладостью гниющей плоти.     Она сидела в своём углу, прижавшись спиной к холодной стене. Ржавый металл за её плечами давно уже не казался холодным — он стал просто фоном, как и всё остальное. Тьма. Вонь. Голод. Боль.     Здесь, в логове, всегда было темно. Только костёр в центре — вечно тлеющая куча обломков, пропитанных отработанным маслом, — давал немного света и скудного тепла. Пламя жадно лизало ржавые листы металла, поставленные вокруг, чтобы скрыть огонь от чужих глаз. Отблески плясали на стенах, выхватывая из мрака то груду костей в углу, то чьё-то лицо — безразличное, застывшее в той особой пустоте, которая здесь заменяла всё остальное.     Она давно перестала замечать эти лица.     Их было немного. Те, кто выжил дольше других. Главарь — худой, с глубоко посаженными глазами и голосом, который редко повышался, но заставлял всех замолкать мгновенно. Громила — огромный, медлительный, с руками толщиной в её ногу. Хромой — тот, что припадал на правую ногу и вечно кашлял в грязную тряпку. Тощий — молодой, нервный, с бегающими глазами и влажными губами, которые он облизывал каждые несколько секунд. И ещё несколько таких же — без имён, без лиц, просто тела, которые ели и спали. Она не знала их имён. Они не называли их друг другу. Имена здесь ничего не значили.     Тело втащили в логово и бросили у костра. Удар тяжёлой плоти о бетонный пол прозвучал глухо, но отозвался в груди девочки привычной пустотой. Она даже не вздрогнула.     Оно было большим, нескладным, с неестественно длинными руками и головой, которая казалась слишком тяжёлой для тонкой шеи. Мутант. В груди зияла дыра — след от выстрела, который она слышала около часа назад, когда те, кто ушёл на охоту, нашли эту тварь. На шее, среди складок грязной кожи, болтался обрывок старого ошейника.     — Тащи сюда, к огню.     Голос Главаря, низкий и ровный, перекрыл шум, хотя он даже не повысил его. Он сидел на груде ящиков в дальнем углу, и пламя выхватывало из темноты только его глаза — чёрные, немигающие.     Тело бросили на пол. Оно ещё дышало теплом — девочка чувствовала это даже на расстоянии. Из раны сочилась тёмная, почти чёрная кровь, медленно смешиваясь с грязью, втоптанной в бетон поколениями таких же, как они. Громила пинком перевернул мутанта на спину, и тот замер, уставившись в потолок мутным, уже остекленевшим глазом. Второй заплыл, зарос кожей — старая травма, давно переставшая быть проблемой.     Девочка смотрела на это и не чувствовала ничего.     Тощий, тот самый, с нервными движениями, наклонился над телом. Его пальцы ткнули в пах мутанта — грубо, без раздумий — и он издал смешок. Высокий, с присвистом, похожий на сломанный механизм.     — Гляньте, и тут уродство. — Он обернулся к остальным, и его улыбка обнажила жёлтые, неровные зубы. — Не, ну вы видели? Он же человеком был когда-то, а хер — как у крысы!     Несколько человек засмеялись. Смех был коротким, безрадостным, обрывающимся так же внезапно, как начинался. Просто рефлекс. Тощий уже тянулся к ножу на поясе — заточенному куску металла с обмотанной тряпками рукоятью.     — Надо отрезать, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее удовольствие. — Крыске отдать. Пусть играет, пока не сдохла со скуки.     Он посмотрел в её сторону. Девочка не отвела взгляда — просто продолжала смотреть на пятно копоти на стене напротив. Она даже не моргнула.     — Эй, Крыска! — крикнул Тощий, и его голос эхом отразился от стен. — Иди сюда! Подарок тебе будет!     Внутри неё ничего не шевельнулось. Ни страха, ни надежды, ни любопытства. Только пустота. Такая глубокая и давняя, что она уже не помнила — когда в этой пустоте вообще что-то было.     Громила лениво обернулся, его массивная туша заслонила на мгновение свет костра.     — Отстань от неё, — сказал он Тощему. Голос у него был густой, с хрипотцой, словно говорил через слой слизи. — Сказано же — не играй с едой. Мясо испортишь.     Тощий криво усмехнулся, но нож убрал. Сунул обратно за пояс небрежным движением.     Девочка продолжала смотреть на стену. На пятно копоти, которое пламя делало то ярче, то темнее. Она знала, что о ней говорят. Знала, что они правы. Она умирала. Медленно, день за днём, с каждой порцией гнилого мяса, с каждым ударом, с каждым разом, когда её тело использовали как вещь. И это знание не вызывало ничего. Ни страха, ни надежды. Просто факт.     Тело мутанта оттащили к стене — туда, где уже лежали останки прошлой добычи. Куча костей, лоскутов кожи, того, что когда-то было людьми. Потом разделают. Когда-нибудь. Когда будет голод. Когда станет совсем невмоготу.     Девочка смотрела, как они волокут тело по полу, оставляя за ним тёмный, маслянистый след. Потом отвела взгляд.     Она не всегда была здесь.     Когда-то очень давно — ей казалось, в другой жизни, — у неё были другие. Такие же, как она. Дети, которых вышвырнули на дно этого мира, как мусор, который никто не захотел забирать. Они прятались вместе в заброшенном коллекторе, где когда-то проходили горячие трубы, и было почти тепло. Их было пятеро. Самого старшего звали… она пыталась вспомнить его имя, но не могла. Оно стёрлось. Как стёрлось многое.     Они выживали. Воровали, где могли. Ели крыс. Пили конденсат с труб. Иногда кто-то не возвращался — и тогда остальные молчали день или два, а потом всё становилось как прежде. Потому что по-другому нельзя. Потому что в этом мире по-другому не бывает.     Потом пришли эти.     Она помнила тот день смутно, обрывками, как сон, который пытаешься забыть. Они с младшей — девочкой лет шести, которую звали… тоже не помнила — пошли к верхним уровням. Там, где иногда можно было найти объедки у торговцев, если повезёт и если не попадёшься. Её перехватили в туннеле. Быстро, грубо, без предупреждения. Мешок на голову. Удар. Темнота.     Очнулась она уже здесь. Связанная. Воняющая собственной мочой. С болью между ног, от которой хотелось умереть сразу. Но она не умерла.     Её ломали долго. Били, насиловали, снова били. Не давали спать, не давали есть, не давали даже отвернуться. Пока она не перестала различать время, где реальность, где бред. Она кричала сначала. Потом плакала. Потом перестала. Внутри что-то сломалось — не сразу, постепенно, с каждым разом, когда её тело переставало принадлежать ей. И когда сломалось окончательно, стало легче. Пустота не чувствует боли.     Она показала дорогу к коллектору. Потому что они сказали: «Покажешь — отпустим». Она не верила, но показала. Потому что внутри не осталось ничего, что могло бы сказать «нет». Потому что даже сопротивление требует сил, а сил не было.     Они не отпустили. Конечно, нет.     Детей забрали. Она слышала их крики, когда их вылавливали из коллектора и убивали. Ломали, как кукол. Слышала, как младшая, та, шестилетняя, звала её по имени. Имени она тоже не помнила. Только крик. Он снился ей иногда — когда сон вообще приходил.     Она тогда подумала: «Они сами виноваты. Надо было сменить место. Я же говорила им. Я говорила».     Она повторяла это себе сотни раз. Тысячи. Пока слова не стёрлись в ту самую пустоту, которая теперь была внутри неё всегда.     — Эй.     Голос раздался совсем рядом. Она не заметила, как Хромой подошёл. Его шаги были почти беззвучными — или она просто перестала обращать внимание.     Он стоял над ней, припадая на больную ногу, и смотрел сверху вниз. В одной руке он держал фонарик — старую, покрытую ржавчиной коробку с мутной линзой, внутри которой едва теплился желтоватый, болезненный свет. В другой — нож. Просто держал, не угрожая, но и не пряча.     — Идти надо, — сказал он. Слова вылетали вместе с паром — в логове становилось прохладно. — Главарь сказал — ты пойдёшь. Туда, где висельники. Посмотришь, есть ли кто.     Она подняла на него глаза. В голове было пусто. Она просто смотрела.     — Слышишь? — Хромой дёрнул её за плечо — не сильно, но достаточно, чтобы она мотнулась. — Вставай. Если увидишь кого — сразу назад. Не лезь, просто смотри и беги. Приманка, поняла? Если там кто-то есть, он на тебя выйдет раньше, чем на нас.     Приманка. Она поняла. Её жизнь ничего не стоила, но как приманка она была полезна. Это единственное, что осталось.     Он сунул ей фонарик. Металл был холодным, с острыми краями. Она взяла молча. Не кивнула, не посмотрела на него — просто встала и пошла к выходу. Ноги двигались сами, как заведённый механизм. Хромой что-то сказал вслед, но она не разобрала слов. Да и не нужно было.     В туннеле было холодно. Холоднее, чем в логове, где грела труба с горячими отходами — там, где они спали, прижимаясь друг к другу, как крысы в норе. Воздух здесь был густым, тяжёлым, с привкусом химии и сладковатой нотой гнили, от которой першило в горле. Она шла, направляя фонарик перед собой, и смотрела, как свет выхватывает из темноты куски ржавых стен, лужи с маслянистой плёнкой, груды мусора и костей.     Она знала эту дорогу. Не потому, что запоминала — просто ноги сами несли её вперёд, обходя знакомые препятствия. Вот здесь нужно пригнуться — труба нависает низко, ударишься головой, если не заметишь. Здесь обойти лужу справа — слева глубже, можно провалиться. Здесь шагать осторожно — под ногами скользкая плёнка, въевшаяся в бетон за десятилетия.     Она не думала о том, что может умереть. Смерть была просто ещё одним событием, которое могло случиться. Как холод. Как голод. Как удар по лицу, если вовремя не отвернуться.     В какой-то момент она заметила, что вокруг стало тише. Гул машин, который сопровождал её всю дорогу — низкий, вибрирующий, такой привычный, что она перестала его замечать, — стих. Осталась только капель где-то далеко и её собственное дыхание, вырывавшееся изо рта белым паром и тут же таявшее в темноте.     Она остановилась, прислушиваясь. Ничего. Только тишина. Тяжёлая, давящая, почти осязаемая. Такая, от которой закладывает уши.     Потом свет фонарика выхватил из темноты тела.     Они висели на трубах, привязанные за руки и ноги. Трое.     За прошедшие дни тела отощали — кожа обвисла, посерела, местами лопнула. Из распоротых животов свисали внутренности — сизые, сморщенные, тронутые гнилью. Запах здесь стоял такой, что даже она, привыкшая ко всему, чуть поморщилась. Сладковатый, тошнотворный, въедающийся в ноздри, остающийся на языке.     Она остановилась, посветила на лица. Три маски ужаса — рты открыты, глаза выпучены, кожа натянута на черепах так, что видны зубы. Она смотрела на них несколько секунд — просто смотрела, без мыслей, без чувств, — потом отвела фонарик. Мёртвые есть мёртвые.     Она пошла дальше.     Туннель за поворотом сужался, становился ниже. Ей пришлось пригнуться, почти согнуться вдвое, чтобы пройти. Стены здесь были покрыты слизью — холодной, скользкой, пахнущей чем-то химическим. Каждый шаг отдавался хлюпаньем, звук разносился эхом, возвращался усиленным, искажённым.     Свет фонарика выхватил из темноты тело.     Она остановилась.     Тело лежало поперёк прохода, в неестественной позе — одна рука подвернута под себя, другая вытянута в сторону, пальцы скрючены, словно пытались ухватиться за что-то в последний миг.     Она подошла ближе, посветила на лицо.     Мужчина. Лет тридцать-сорок. Лицо незнакомое — не из тех, кого она видела раньше. Кожа покрыта разводами грязи и крови. Глаза и нос опухшие, рот приоткрыт. Грудь разворочена — аккуратно, словно кто-то знал, где резать, словно делал это сотни раз. Голова разбита, но не вся — только часть черепа отсутствует, и оттуда видно что-то тёмное, влажное.     На шее выделялись синие следы чужой хватки.     Она смотрела на это и не понимала, что чувствовать. Тело было свежим. Не гнилым, не остывшим до конца. Убили совсем недавно. Часы назад. Может, меньше.     И вдруг она услышала.     Сначала она подумала, что показалось — шум крови в ушах, далёкая капель, скрип собственных суставов. Но звук повторился. Сзади. Совсем близко.     Дыхание.     Не шумное, не тяжёлое. Почти беззвучное. Но она услышала — движение воздуха, лёгкий свист где-то на грани слышимости. И запах. Чужой. Не такой, как у банды, не такой, как у неё самой. Металлический, с оттенком чего-то острого, хищного. Запах, от которого мышцы сводит судорогой раньше, чем мозг успевает понять, что это такое.     Она не могла пошевелиться.     Тело отказало — мышцы свело, ноги приросли к полу. Это был не тот страх, который она знала раньше. Не тот, от которого хочется бежать или кричать. Это было что-то другое. Первобытное. То, что заставляло жертву замирать, когда в кустах шевелился хищник. То, что было сильнее воли. Сильнее всего.     Она повернула голову. Медленно, с нечеловеческим усилием, чувствуя, как каждый мускул шеи протестует, как позвоночник скрипит от напряжения.     В темноте, в двух шагах от неё, стояла фигура.     Она не видела её целиком — только силуэт, чуть более тёмный на фоне абсолютной черноты туннеля. Но она видела глаза. Два светящихся пятна. Не жёлтых, не красных, как у мутантов или крыс. Фиолетовых. Глубоких, как провалы в никуда. Они смотрели прямо на неё, и в них не было ничего — ни злобы, ни голода, ни даже любопытства. Просто взгляд. Изучающий. Холодный. Бесконечно чуждый.     В этом взгляде не было угрозы. Угроза — это когда знаешь, чего ждать. Здесь было нечто иное. Абсолютное превосходство. Знание, что ты — всего лишь кусок мяса, который могут съесть или не съесть, и твоё мнение ничего не значит.     Фигура стояла неподвижно. Просто смотрела. И от этого бездействия ужас становился только сильнее. Потому что если бы она напала, можно было бы закричать, попытаться бежать, умереть. А так — только ждать. Ждать, когда хищник решит, что делать.     Девочка смотрела в эти глаза, и впервые за долгое время в её пустоте что-то появилось. Не мысль, не чувство — просто волна. Чистый, абсолютный ужас, накрывший с головой, парализующий, высасывающий воздух из лёгких. Она не могла крикнуть. Не могла бежать. Могла только стоять и смотреть, как фигура смотрит на неё.     Мгновение длилось вечность.     Потом в фиолетовых глазах что-то изменилось. Неуловимо. Взгляд стал рассеянным, потерял фокусировку — словно тот, кто смотрел, вдруг увидел что-то другое, за её спиной, сквозь неё, сквозь стены. Что-то, чего не было здесь. Что-то, что отвлекло хищника от жертвы.     Девочка не знала, что это был за миг. Но этого хватило. Тело вспомнило, как двигаться.     Она рванула назад.     Прочь от этих глаз. Прочь от фигуры. Прочь от этого места, где смерть стояла так близко, что можно было коснуться. Фонарик выпал из руки, покатился по полу, мелькнул в темноте и погас — но ей было всё равно. Она бежала в полной темноте, спотыкаясь о мусор, падая, сдирая кожу с коленей, поднимаясь и снова бежа, пока лёгкие не начали гореть, а ноги подкашиваться.     Она не слышала погони. Не чувствовала, чтобы кто-то шёл за ней. Но это не имело значения. Она бежала, потому что единственное, что осталось в её голове — это бежать.     В логово она влетела, когда там уже начали беспокоиться. Её встретили стволами — Тощий, стоявший на входе, едва не выстрелил, узнав в последний момент.     — Стоять! — крикнул он, опуская оружие. — Ты чего несёшься, дура?     Она не ответила. Она просто стояла, согнувшись, хватая ртом воздух, и дрожала. Всё тело трясло, зубы стучали, слёзы — впервые за неизвестно сколько времени — текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью. Она не понимала, почему плачет. Она забыла, как это — плакать.     Тощий ткнул в неё пальцем и заржал — коротко, безрадостно.     — Гляньте на неё! Нажралась чего-то? Или крысы напугали?     Она попыталась что-то сказать, но слова выходили сбивчивыми, невнятными. Она хватала ртом воздух, и из горла вырывались только хрипы и всхлипы.     — Там... — выдавила она наконец. — Там... она... глаза... я видела... труп... она смотрела...     Тощий замахнулся, чтобы ударить — за панику, за шум, за то, что привлекает внимание. Но руку перехватили.     Главарь стоял в проёме, и его лицо в тусклом свете костра казалось вырезанным из камня. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее тень сомнения. Дети так не врут. Дети не умеют так бояться понарошку.     — Что видела? — спросил он.     Она попыталась рассказать, но слова путались. Глаза в темноте. Фиолетовые. Труп со сломанной головой. Она смотрела на меня. Стояла и смотрела.     Главарь слушал молча. Потом повернулся к остальным.     — Никто не ходил туда в последние часы?     Все молчали. Никто не ходил. Это знали все — чужие шаги в туннелях слышны за сотню метров. А здесь было тихо.     Главарь кивнул сам себе.     — Иди в угол, — сказал он девочке. — И не высовывайся.     Она послушно поплелась в своё место, забилась в щель между стеной и грудой тряпья, и там, прижав колени к груди, продолжила дрожать. Слёзы всё текли, и она не понимала почему. Внутри снова была пустота. Только дрожь никак не проходила.     — Если там кто-то есть, — сказал Главарь, обращаясь к остальным, — надо будет разобраться. Но не сейчас.     — Почему не сейчас? — подал голос Тощий. В его голосе слышалось что-то похожее на страх — или на злость, которая всегда маскирует страх. Он обернулся, бросил долгий взгляд в темноту туннеля, откуда прибежала девочка. Слишком долгий взгляд. Словно ждал, что оттуда кто-то выйдет.     — Скоро похолодание. Настоящее похолодание. — Главарь говорил уверенно, но один из молодых, самый зелёный, всё ещё косился на вход, и пальцы его нервно теребили ремень оружия. — Крысы попрячутся, дичь зашевелится. Начнут жрать друг друга, попрут к теплу. Мы соберёмся, возьмём оружие и тогда пойдём. А сейчас — сидеть тихо.     Он говорил это уверенно, и банда понемногу успокаивалась. Кто-то вернулся к разделке мяса — послышался привычный звук ножа, отделяющего плоть от кости. Кто-то полез в тряпьё, устраиваясь на ночь. Но Тощий ещё долго сидел, глядя на вход, и в свете костра его лицо казалось бледным, как у мертвеца. Молодой рядом с ним тоже не ложился — просто сидел, привалившись к стене, и смотрел в темноту немигающим взглядом.     Разговоры стихали, сменяясь кашлем, ворчанием, шорохом.     Девочка сидела в углу и смотрела перед собой. Слёзы высохли так же внезапно, как начались. Внутри снова была пустота. Только дрожь никак не проходила, и пальцы всё ещё сжимались в кулаки сами собой.     В логове становилось холоднее. Кто-то подбросил в костёр обломки поддонов — пламя на миг вспыхнуло ярче, осветив стены, груды костей, тела, сваленные в углу. Дыхание вырывалось паром. Люди ёжились, кутались в тряпьё, жались ближе к огню.     — На днях пройдёмся, — пробормотал кто-то из молодых, засыпая. — Всех порешаем.     Никто не ответил.     Прошло несколько минут. Может, час. Девочка не следила за временем — здесь оно текло иначе, вязко, как масло, вытекающее из ржавой бочки. Она просто сидела, прижавшись спиной к стене, и смотрела в темноту перед собой.     Где-то в глубине логова послышался шорох. Кто-то ворочался во сне. Кто-то кашлянул, зашёлся в приступе, выплюнул что-то на пол. Костёр потрескивал, разбрасывая искры, которые гасли, не долетев до пола.     Хромой лежал у стены, рядом с кучей тряпья, в которой уже несколько часов не было никакого движения. Сначала никто не обращал внимания — он часто уходил в себя после дозы, засыпал тяжело, почти без дыхания. Но Тощий, проходя мимо, чтобы бросить в костёр очередной кусок поддона, заметил, что лицо у Хромого какое-то странное. Слишком бледное. Слишком неподвижное.     — Эй, — позвал он, пиная Хромого ногой. — Хватит дрыхнуть.     Тот не ответил.     Тощий наклонился, оттянул грязную тряпку, которой Хромой всегда закрывал нижнюю часть лица. И отшатнулся.     Изо рта Хромого текла тёмная, густая жижа. Глаза были открыты, мутные. Он лежал в луже собственной блевотины, и воняло от него так, что даже Тощий, привыкший ко всему, скривился и сплюнул.     — Сдох, — сказал он коротко. — Перебрал с дозой плесени.     Никто не удивился. Кто-то даже не обернулся. Смерть здесь была слишком обыденной, чтобы на неё реагировать. Просто ещё одно тело, которое нужно убрать, пока не начало портить остальное мясо.     — Тащите к стене, — бросил Главарь, не глядя. — К мутанту положите. Потом разделаем.     Тощий, прежде чем подхватить тело, быстро и привычно обшарил карманы Хромого. Нащупал смятый, полупустой пакет с тёмной трухой — остатки той самой плесени. Сунул к себе за пазуху, не глядя на остальных. Потом махнул молодому, чтобы помог.     Тело отволокли к груде останков в углу и бросили рядом с мёртвой тварью. Хромой лежал на спине, глядя в потолок пустыми глазами, и его рот всё ещё был открыт, словно он пытался что-то сказать напоследок. Но никто не слушал. Никогда не слушал.     Девочка смотрела на это и не чувствовала ничего. Хромой был одним из тех, кто… кто делал с ней то, что делал. Она не помнила его лица, не помнила его рук. Только боль. Но сейчас даже она стёрлась.     Мёртвые есть мёртвые.     Она отвернулась.     И вдруг один из молодых, который пошёл к выходу по нужде, замер.     Он стоял в проёме, запрокинув голову, и смотрел куда-то вверх. Не двигался. Секунду. Другую. Потом его голос — странный, сдавленный, не похожий на обычный — разорвал тишину:     — Э... пацаны...     В его голосе было что-то такое, что заставило всех обернуться. Что-то, чего здесь не слышали давно. Настоящий, животный страх.     Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел на что-то над входом. Потом медленно поднял руку и указал.     Они все подошли ближе. Главарь, Громила, Тощий, остальные. Девочка тоже поднялась, сама не зная зачем. Ноги понесли её к выходу, хотя разум кричал: не надо, спрячься, не смотри.     Над входом в логово, на толстой ржавой трубе, которая шла вдоль потолка, была насажена голова.     Она смотрела прямо на них.     Мужское лицо, застывшее в предсмертной маске. Глаза открыты, широко, до предела. Рот открыт — крик, застывший навсегда. Кожа серая, с синеватым отливом. Из обрубка шеи, насаженного на острый обломок арматуры, торчащего из трубы, всё ещё сочилась тёмная, густая кровь. Она стекала по металлу, капала на пол, собираясь в маленькую лужу прямо у порога.     Голову посадили так, чтобы её видели все. Чтобы она встречала их, как сторож. Как предупреждение. Как насмешка.     Тишина. Такая абсолютная, что слышно было, как потрескивает огонь, как капает кровь с трубы, как бьются сердца в груди тех, кто ещё жив.     Девочка, выглядывавшая из-за спин, узнала его сразу. Это был тот мужчина. Тот самый, чей труп она видела рядом с фиолетовоглазой. То же лицо, только теперь отделённое от тела.     Голова была свежей. Кровь ещё сочилась. Кто-то отрезал её совсем недавно. Может, час назад. Может, меньше.     И принёс сюда.     Пока они говорили. Пока были уверены, что они здесь в безопасности. Пока спали, ели, планировали завтрашний день. Кто-то был здесь. Кто-то слышал их. Кто-то смотрел на них из темноты и ждал.     — Никто не выходил? — тихо спросил Главарь, не оборачиваясь.     Все молчали. Выхода не было. Голова просто появилась.     Главарь медленно выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то — ярость? Страх? Он спрятал это быстро, но девочка успела заметить. И это было страшнее, чем голова на трубе. Потому что если Главарь боится — значит, бояться должны все.     — Снимите это, — сказал он. — И сожгите.     Никто не двинулся.     — Я сказал, снимите!     Громила, помедлив, подошёл к трубе. Ему пришлось встать на ящик, чтобы дотянуться. Руки его дрожали — чуть-чуть, почти незаметно, но девочка видела. Он схватил голову за волосы, дёрнул. Арматура скрипнула, голова не поддавалась — сидела плотно, будто вколоченная сильным, точным ударом. Он дёрнул сильнее, с матом, и она сорвалась, упала на пол, покатилась, остановилась у ног Тощего.     Тот отшатнулся, выругался, едва не наступив на неё.     — В огонь её, — повторил Главарь. — Быстро.     Голову подцепили ногой, пнули в сторону костра. Она ударилась о камни, перевернулась и замерла, глядя пустыми глазами в потолок. Пламя лизнуло волосы, кожа начала чернеть, пошёл запах палёного мяса — такой знакомый, тошнотворный, приторный, от которого у девочки свело желудок.     Никто не смотрел на неё. Все смотрели на вход.     — Всем не спать, — сказал Главарь. — Оружие держать под рукой.     Никто не возражал.     Девочка снова забилась в свой угол, прижав колени к груди. Дрожь вернулась — сильнее прежнего, такая, что зубы стучали, и она не могла их остановить.     Она смотрела на голову, догорающую в костре, на застывшее в ужасе лицо, на то, как пламя пожирает волосы, кожу, глаза.     Интересно, её останки также сожгут?     Мысль ушла так-же внезапно, как и пришла, уступая место другим переживаниям. Каннибалы не отличались особым единством духа, но сегодня каждый думал об одном: если это смогло подойти так близко и оставить свой знак, не замеченное никем... что оно сделает, когда решит войти?

    ***

    Она сидела у входа в логово, вытянув ноги перед собой, и молча смотрела на то, что осталось от её "обуви". Старая обмотка, которую она собрала некоторое время назад из кусков резиновой прокладки и обрывков брезента, наконец рассыпалась. Ткань истончилась до прозрачности в тех местах, где пальцы упирались в неё при каждом шаге. Проволока проржавела, лопнула в двух местах, и её пришлось связывать узлами. Она оторвала длинный лоскут, потрогала пальцами край — сухой, ломкий, рассыпается под нажимом.     Ещё несколько циклов назад эти полосы держали тепло. Ещё месяц назад они были целыми.     Она разматывала полосы грязной ткани, которой были обмотаны ступни и голени, и смотрела, как под ними обнажается кожа.     Бледная. Почти белая там, где не доставала грязь.     Она полезла в кучу своих запасов — туда, где хранились обрезки кожи, куски ткани, мотки проволоки, всё, что могло пригодиться. Пальцы перебирали добычу, оценивая, отбраковывая, примеряя. Сначала она вытащила несколько полос грубой, промасленной ткани — обрывки старой робы. Ткань была плотной, не скользила. Хорошая основа.     Она отрезала две длинные полосы и принялась обматывать ноги. Сначала плотный слой вокруг щиколотки, чтобы держало. Потом крест-накрест по подъёму, потом вокруг пятки. Ткань легла ровно, виток к витку, скрывая изрезанную шрамами кожу.     Закончив с основой, она снова запустила руку в кучу. На этот раз пальцы нащупали то, что искала — длинные, узкие полосы выделанной человеческой кожи. Тонкие, но прочные, с остатками жира на внутренней стороне. Выделывала долго, скребла, мяла, сушила, пока они не стали мягкими и гибкими. Теперь они лежали здесь, ждали своего часа.     Она наложила первую полосу поверх ткани, начиная от пальцев. Плотно, внатяг, чтобы кожа легла как влитая. Второй виток — выше, перекрывая первый. Третий — ещё выше. Каждый слой она фиксировала узлами, чтобы не развязались в пути. Кожа приятно холодила пальцы, но она знала — через несколько минут она нагреется, примет необходимую форму, станет почти незаметной.     Поверх кожи пошла проволока. Тонкая, гибкая, снятая с каких-то механизмов много циклов назад. Она оплетала ею ступню крест-накрест, фиксируя каждый слой, не давая им сползать.     Вторая нога — то же самое. Ткань, кожа, проволока. Слой за слоем, виток за витком.     Закончив, она пошевелила пальцами, прислушиваясь к ощущениям. Новая обувь сидела плотно, почти как вторая кожа. Не жала, не болталась, не натирала. Она провела ступнёй по полу — скользила ровно, без рывков. Хорошо.     Она провела пальцами по своей ноге, чувствуя, как тонкая корка засохшей грязи, покрывавшая её тело с тех пор, как она себя помнила, пошла трещинами — следы недавнего роста, когда тело натягивало старую кожу, разрывая её, чтобы освободить место новым мышцам. Под ней чувствовалось, как перекатываются мышцы. Они стали плотнее, жёстче, упруго отзывались на давление. Когда она напрягала руку, под кожей проступали чёткие, сухие жгуты — не те вялые, голодные мышцы, что были раньше, а нечто иное.     Она посмотрела на свои руки. Ногти. Когда-то они были просто жёсткими пластинами, которые приходилось постоянно подтачивать о камни, чтобы не обламывались. Теперь они изменились. Стали толще у основания, темнее по цвету, с острыми краями. Такие, что, когда она провела пальцем по собственной ноге, оставили тонкий, белый след, не прорезав кожу, но обозначив границу.     Надобность в заточенных обломках, привязанных к пальцам, постепенно отпадает.     Она рассматривала их, поворачивая руку под разными углами, и впервые за долгое время в её сознании мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Не гордость — гордость была ей чужда. Но знание: она становится сильнее. Быстрее. Эффективнее.     Перемены.     И всё это — благодаря людям.     Крысы давали топливо. Собаки — чуть больше топлива. Люди давали не только это. Когда она ела их, вместе с плотью в неё входило что-то ещё. Ощущения. Обрывки памяти. И вместе со знаниями приходили слова. Слова, которые она раньше не слышала, теперь имели смысл. Она не учила их специально. Они просто возникали в голове — новые звуки, новые понятия, новые способы складывать мысли.     Раньше её внутренний голос был почти безмолвен. Решения приходили сами, как движение мышц, без участия того, что можно было бы назвать «думать».  Только ощущения, сигналы, команды: «опасность», «еда», «спать», «бежать». Теперь внутри неё, помимо всего прочего, звучал голос. Её собственный голос, складывающийся из обрывков чужих жизней, чужих слов, чужих мыслей.     Мысли, которые раньше были просто тенями, теперь обретали форму.     Рядом, в двух шагах от неё, сидел Арт.     Он возился с фонариком. Тем самым, который она забрала у девочки, что приходила на разведку. Его пальцы, чуть дрожащие от холода и напряжения, касались деталей с той осторожностью, с какой она касалась внутренностей только что убитой добычи — изучая, запоминая, понимая. Он что-то тихо напевал себе под нос — слова, которых она не понимала, но интонации запоминала.     Она наблюдала краем глаза, не поворачивая головы. Это вошло в привычку — следить за ним, даже когда он не делал ничего особенного. Просто чтобы знать, где он, чем занят, не представляет ли угрозы.     Угрозы он не представлял. Но интерес — да.     Странный. Все люди, которых она встречала, были простыми: хотят есть, хотят убивать, хотят совокупляться. Их желания читались по лицам, по движениям, по запаху. Этот был другим. Она не понимала, чего он хочет. Он не пытался убежать. Не пытался её убить. Не пытался использовать её так, как использовали других. Он просто... был рядом. Чинил вещи. Пытался говорить. Улыбался.     Улыбка. Она до сих пор не понимала этого жеста. У людей улыбка часто означала угрозу — оскал перед укусом. Но его улыбка была иной. Мягкой. Не пугающей.     Она помотала головой, отгоняя ненужные мысли, и снова сосредоточилась на Арте.     Он что-то делал с батарейкой — цилиндрической, с облупившейся краской. Она наблюдала за ним, не вмешиваясь. Любопытно было, что он сделает дальше.     Вдруг раздался треск, и между двумя контактами проскочила искра. Маленькая, жёлтая, она на мгновение осветила его лицо.     Он замер, глядя на свои руки, потом повторил движение. Снова искра. Маленькая, жёлтая, почти невидимая в полумраке логова, но Арт удовлетворённо хмыкнул, словно совершил нечто важное. Он потянулся к самодельному фитилю — обрывку ткани, пропитанному жиром. Через несколько минут у него в руках была тонкая, пропитанная палочка с торчащим фитилём.     Он чиркнул чем-то металлическим — ещё искра, фитиль задымился, и через секунду зажёгся прерывистым, тусклым пламенем.     Свеча.     Она не двигалась с места, но её голос — низкий, шипящий звук, который он уже научился различать как предупреждение, — заставил его замереть.     — Арт, — сказала она.     Голос прозвучал сухо, отрывисто. Он повернулся к ней, всё ещё держа свечу.     — Нет, — она покачала головой. Один раз, резко. Потом ткнула пальцем в свечу, потом в свои глаза, потом в темноту логова.     Он смотрел на неё секунду, другую, потом понимание проступило на его лице. Свет притупляет зрение в темноте. Свет привлекает внимание. Свет пахнет — горелым жиром, дымом, который разносится по туннелям и зовёт охотников.     Он кивнул. Задул свечу одним коротким выдохом.     Она отвернулась, пряча усмешку. Если бы у неё спросили, что это было, она не смогла бы объяснить. Просто внутри шевельнулось что-то — не раздражение, нет. Что-то другое. То, что появлялось, когда он делал что-то... правильное. Когда понимал без лишних слов.     Мысли вернулись к прежнему. Перемены коснулись не только её тела и мыслей.     Девочка.     Она вспомнила тот момент — как стояла в темноте, наблюдая за ней, как та замерла перед телом убитого, как потом обернулась и встретилась с ней взглядом.     И тогда пришло видение.     Оно не было похоже на обычные предчувствия. Раньше она просто знала — опасность там, беги сюда, удар будет отсюда. Это сопровождалось тенью на краю сознания, дрожью в мышцах, сигналами. Теперь она видела. Картинки. Короткие, обрывистые, как вспышки света в полной темноте, но достаточно яркие, чтобы разобрать детали.     Девочка стоит одна. Вокруг — пустое логово. Никого. Она свободна. Она смотрит на свои руки — на них нет верёвок. Потом поднимает глаза, и в них — не радость. Она медленно садится на корточки, подбирает с пола острый обломок кости, рассматривает его. Потом, без всякого выражения, приставляет к горлу и режет. Быстро, сильно, до конца. Падает на бок, и кровь заливает пол, смешиваясь с грязью, становясь частью этого места.     И тишина.     Видение погасло так же внезапно, как появилось, оставив после себя только тяжесть в груди и странное, незнакомое чувство, которое она не могла назвать. Не боль. Не страх. Что-то другое. Словно она посмотрела в тёмную воду и увидела там не своё отражение, а что-то чужое.     Она моргнула, и перед ней снова была девочка — живая, дрожащая, смотрящая на неё с ужасом.     Она не убила девочку тогда. Могла бы. Одним движением. Но видение остановило её. «Она уже мертва», — подумала она тогда. — «Разве возможно убить мертвеца?»     Она отпустила девочку. Просто позволила ей убежать. Не потому, что пожалела — жалости она не знала. Для того, чтобы она подтвердила опасения среди своих пленителей, подпитала среди них семена страха.     Она попыталась применить этот новый дар к Арту и увидеть его смерть. Или, по крайней мере, одну из них. Сосредоточилась, пытаясь вызвать то же ощущение, что и тогда, с девочкой.     Ничего. Пустота. Вызженное пятно там, где должно было быть будущее.     Вернее, почти ничего. Где-то на грани восприятия мелькнула тень — размытая, нечёткая, неуловимая. Словно она смотрела на него сквозь мутную воду, где все очертания плывут и искажаются. Невозможно было разобрать — смерть, жизнь, опасность, безопасность. Только смутное, постоянно меняющееся пятно, которое ускользало, стоило ей попытаться сфокусироваться.     Что ты такое?     Вопрос остался без ответа. Как и многие другие.     Она не знала, хорошо это или плохо. Поэтому решила подождать и понаблюдать.

    ***

    Тишину логова нарушал только ровный, скрежещущий звук — лезвие скребка отделяло шкуру от мяса. Они сидели друг напротив друга, разделённые грудой свежеваных тушек и общим сосредоточенным молчанием. Света в логове было ровно столько, сколько позволяла осторожность — ни единого огонька, только слабое фосфоресцирующее пятно гниющего грибка на дальней стене и далёкий отблеск из трещены на потолке. Этого хватало. Ей хватало всегда. Ему, кажется, начинало хватать тоже.     Пальцы Арта двигались увереннее, чем когда он потрошил собаку пару циклов назад. Он держал тушку крысы так, как она показывала — одной рукой за задние лапы, другой — за край снятой шкуры. Лезвие заточки входило ровно в ту щель между шкурой и мясом, куда следовало. Он уже не кромсал, не тыкал наугад. Он резал.     Она наблюдала за его руками, пока её собственные делали то же самое с другой тушкой.     Он закончил с первой. Отложил шкуру в одну сторону, внутренности — в другую, мясо — на отдельный лоскут. Посмотрел на неё, будто искал одобрения. Она чуть кивнула — достаточно. Тогда он перевёл взгляд на свои руки, на тушку, на аккуратно разложенные части, и тихо, почти беззвучно, сказал:     — Раз.     Он взял вторую тушку. Пальцы скользнули под шкуру, лезвие пошло по привычному уже пути. Через время вторая крыса лежала разделанной рядом с первой. Он снова посмотрел на неё, на свои руки, и выдохнул:     — Два.     Она смотрела на него, на то, как он говорит эти слова сам себе, будто закрепляет, будто учится чему-то, чего она не видела. И вдруг поняла. Он считает.     Она посмотрела на свою работу. Перед ней лежали три уже готовые тушки — она работала быстрее и начала раньше. Она отложила нож, взяла первую, подняла её, глядя на Арта, и отрывисто бросила:     — Ша.     Он замер. Поднял голову, встретился с ней взглядом.     — Ша, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. Потом показал на вторую тушку и вопросительно поднял бровь.     — Вал, — сказала она.     — Вал.     На третью она указала сама:     — Тэш.     — Тэш, — повторил он, старательно выговаривая гортанный, шипящий звук. — Три.     Он отложил свою работу, пододвинулся ближе. Показал на свою первую тушку, потом на свою грудь, потом на неё. Жест был ясен: давай учить дальше.     Она кивнула.     Так начался их урок. Счёт на два голоса, переплетающийся, как те провода, что он возился чинить. Она загибала пальцы, называла число на своём языке, он повторял. Потом он называл число на своём, она повторяла. Слова ложились в память легко, почти без усилий — для неё. Для него, казалось, тоже, хотя иногда он путался, сбивался, и тогда на его лице появлялось то самое выражение сосредоточенности.     — Ша, вал, тэш, вор, сол, — вела она счёт. Он повторял за ней, старательно, как ученик, который боится ошибиться.     Потом настала его очередь.     — Один, два, три, четыре, пять, — говорил он, и она повторяла за ним, и слова ложились в её сознании ровными рядами, как те кости, что она складывала в углу. Она не знала, почему это происходит так легко. Способность запоминать была заложена в неё так-же, как и способность дышать. Как видеть в темноте.     Они дошли до десяти. Она запомнила все — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Звуки были чужими, но уже не чуждыми. Они укладывались в голове, находили свои места, становились частью того внутреннего словаря, который рос в ней с каждой съеденной памятью, с каждым выученным словом.     — Больше, – ей было мало одной десятки.     Он показал на пальцах: десять. Потом загнул один палец и сказал: одиннадцать? Она повторила. Двенадцать? Повторила. Он шёл дальше, называя числа, а она повторяла, и каждое новое слово ложилось в память так же легко, как предыдущие.     Двадцать. Тридцать. Сорок. Она не сбивалась. Не путалась, даже когда он пробовал её подловить и испытать.     Арт смотрел на неё с тем же выражением, что и всегда, когда она запоминала слишком быстро. Растерянность. Будто она нарушала какие-то правила, которые он знал, но не мог объяснить.     — Маленький гений.     Она пожала плечами. Этот жест она видела у него — он означал «не знаю» или «не важно». Ей он подходил.     Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто. Сто.     Она усвоила всё. Ориентировалась свободно. С первого раза.     Он откинулся назад, прислонившись спиной к стене, и долго смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Уважение? Она не знала этого слова – никто из её жертв никогда никого не уважал.     Она взяла очередную тушку и продолжила свежевать. Пальцы двигались сами, привычно, а мысли текли в другом месте. И они были поглощены отнюдь не крысиным мясом, которого на двоих хватит слишком ненадолго.     Они с Артом уже выяснили, что считает она куда лучше их обоих.     Пока он лежал мёртвый в прошлый раз — тот, когда рана в шее оказалась слишком глубокой, — она отрезала ему палец. Самый незаметный, на её взгляд – безымянный на левой руке. Хотела проверить, вырастет ли новый. И заодно — что будет, если съесть.     Палец отрезался легко, по самое основание. Кровь почти не шла — сердце не билось, тело было холодным, но не окоченевшим.     Она бы съела его незамедлительно, но пальцы разжались сами — и палец упал в грязь у её ног.     Потому что мир сломался.     На долю секунды — или на час, она не могла понять — логово исчезло. Вместо ржавых труб перед глазами вспухла тьма, густая, как загустевшая кровь, и из этой тьмы на неё хлынуло.     Образы рвались, не складываясь в целое, накатывали волнами, каждая следующая выше и тяжелее предыдущей.     Хруст. Чьи-то зубы крошатся под ударом. Кровь брызжет на стену, стекает по ржавчине тёмными ручьями.     Крик. Высокий, женский, обрывающийся так внезапно, будто горло перерезали.     Запах. Не тот, что она знала — не гниль, не химия, не пот. Другой. Железо и страх. Чистый, концентрированный, от него сводило желудок и подгибались колени.     Она видела лица — чужие, искажённые, с выпученными глазами и открытыми ртами, застывшими в беззвучном крике. Видела руки, сжимающие ножи, камни, куски арматуры. Видела, как эти руки опускаются снова и снова, и брызги летят во все стороны, и тёплое, липкое покрывает пальцы.     Она чувствовала это своими пальцами.     Слышала хрип — не ушами, а всем телом. Чувствовала, как воздух вырывается из пробитых лёгких, как тело под ней дёргается в последних судорогах, как затихает.     И смех. Грубый, пьяный, безрадостный. Смех победителей, которые знают, что завтра умрут сами. Смех, от которого хотелось заткнуть уши, но руки не слушались.     Всё это длилось мгновение. Всё это длилось вечность.     А затем все образы померкли, а крики замолчали.     Она очнулась от того, что чья-то рука коснулась её плеча. Арт. Живой. С целым пальцем.     Он ожил чуть быстрее, чем в прошлый раз. Может повлиять характер ранений? Его палец был на месте — новый, чистый, без следа шрама. А тот, отрезанный, лежал там же, где она его оставила — сморщенный, потемневший, похожий на сухой корень.     Позже она подняла его, разжевала. Хрящи хрустели на зубах, кожа была жёсткой, почти резиновой. Песок на языке. Кость, кожа, ноготь — всё превратилось в труху, не оставив ни вкуса, ни силы, ни знаний. Просто прах. Старое, мёртвое мясо, из которого ушло всё, что делало его живым.      Она выплюнула и задумалась.     Если убивать его каждый день и есть по куску, пока мясо свежее... можно вообще не охотиться. Можно сидеть здесь, привязать его к стене и просто ждать, когда он снова отрастит отрезанное. Бесконечный источник еды. Бесконечный источник... знаний? Если палец не дал ничего, может, другие части дадут больше?     Идеально.     Мысль была логичной. Прагматичной. Правильной для того, кто выживал здесь всю жизнь.     Но рядом с ней стояла другая мысль. Та, что появлялась, когда она вспоминала его лицо. Его улыбку. Его смех — тот странный, хриплый звук, который она услышала впервые в жизни и до сих пор не понимала. Его разговоры, которые она не понимала, но слушала. Запоминала. Анализировала.     Он говорил много. Часто — когда просто сидел и работал руками, как сейчас. Она впитывала каждое слово, каждый звук, каждую интонацию. И постепенно из этого шума начала проступать структура.     Слова, которые повторялись чаще других. Тон, которым он их произносил. Связки, которые она угадывала по контексту. Так она смогла понять концепт "мы" и многих других его слов.     Мысль об идеальном, вечном источнике еды поблекла, потускнела. Осталась где-то на задворках сознания, как запасной план. Не сейчас. Может, позже.     Она не знала, почему передумала. Просто знала, что ей... нравится, когда он рядом. Нравится смотреть, как он возится с вещами, как пытается учить её словам, как учиться под её руководством. Он был загадкой. И разгадывать её оказалось интереснее, чем просто есть.     Арт. Её странный, не-умирающий, не-понятный Арт.     Она решила учить его быстрее. Впихивать знания самым действенным способом – через поедание плоти. Чтобы он стал полезнее. Чтобы меньше рисковал. Чтобы не умирал так часто.     Она достала из кучи тряпья свёрток, развернула его. Внутри лежало сердце. Человеческое. Ещё не тронутое гнилью — его ещё недавно вырезали из тела того мужчины, что убил Арт.     Протянула ему.          Он взял, посмотрел, понюхал. Потом начал есть. Медленно, маленькими кусочками, тщательно пережёвывая. Без жадности. Без удовольствия.     — Спасибо, Ссьен, – произнёс он, смотря на неё.     Она кивнула.     Похоже, он не узнал. Не понял, чьё это мясо.     Она смотрела, как он ест, и ждала. Ждала, что в нём что-то изменится. Что он заговорит на её языке. Что поймёт то, чего не знал раньше. Но ничего не происходило. Он просто ел, жевал, глотал.     По завершению небольшого перекуса, он достал нитку и принялся чистить зубы, стараясь выскребать между зубов жёсткие волокна мышц.     Странно. Бессмысленно.     — Идём, — сказала она, поднимаясь.     Она двинулась к выходу, не оглядываясь. Знала, что пойдёт. Всегда шёл.     Туннель встретил их привычным холодом и запахом ржавчины. Она шла быстро, но не слишком — он всё ещё двигался тяжелее, хотя научился ступать тише.     Остановилась у груды металлолома, за которой скрывался её запасной склад. Прислушалась. Тишина. Только капель где-то далеко и его дыхание за спиной.     Она отодвинула тяжёлый лист ржавого металла, прикрывавший нишу. Под ним была яма — естественная впадина в полу, которую она углубила, освободив от мелкого мусора. Сверху прикрыла обломками, чтобы тепло не уходило и запах не расползался. Внутри было темно и холодно — ровно настолько, чтобы мясо не портилось слишком быстро.     Она потянулась вниз, достала из угла то, что лежало там последние несколько циклов – завёрнутое в шкуру тело. Она развернула край, открывая лицо.     Вернее, то, что от него осталось. Головы не было — она отрезала её раньше. Грудь была аккуратно разворочена, рёбра торчали наружу, внутри темнела пустота. Сердце, лёгкие, печень — всё это уже перекочевало в их желудки. Но тело было ещё целым. Мясо на ногах, на руках, на спине — ещё можно было есть.     Она посмотрела на Арта. Он стоял рядом, глядя вниз. Несмотря на темноту, она прекрасно рассмотрела выражение его лица, как напряглись плечи. Как замерли руки. Как он смотрел, не отрываясь.     Он опустился на корточки рядом с телом. Протянул руку и коснулся пальцами развороченной груди. Провёл по краю сломанного ребра. Остановился.     — Насилье родит насилье и ложь умножает ложь, – сказал он почти шёпотом, потирая своё предплечье. – Когда нас берут за горло, естественно взяться за нож.     Она ущипнула его за плечо и когда тот повернулся, указала на него, потом на тело, а затем сделала короткий, отрывистый жест, словно разбирая что-то на части в воздухе – повторила жест, который показывала в первый день, когда бросила к его ногам пленника.     Арт пожал плечами.     — Я не... – Он запнулся. – Я не отказываюсь от этого, но... мне нужно время. Подготовиться.     Она поняла не слова, а напряжение в его плечах, то, как пальцы замерли над рваной раной в груди мертвеца. Поняла по тому, как дёрнулся уголок его рта, когда он произносил эти чужие, тягучие звуки. Не отказ. Заминка. Неуверенность. Как у птенца, который стоит на краю гнезда и не решается шагнуть в пустоту.     Она могла бы заставить. Схватить за руку, ударить, вдавить ладонь в мёрзлую плоть, провести по нужным линиям. Он бы сделал. Не сразу, но он всегда делал то, что она показывала, даже когда морщился и отводил глаза.     Но она не заставила.     Вместо этого она потянулась в яму, схватила тело за плечо и резко дёрнула на себя. Ржавый металл царапнул по коже мертвеца, оставляя длинные белые полосы. Одной рукой она прижала тушу к краю ниши, другой нащупала сустав — там, где плечо соединяется с телом. Пальцы легли точно в щель между костями, она рванула, одновременно надавливая большим пальцем на связки.     Треск. Мокрый, чавкающий звук разрываемых тканей. Рука отделилась от плеча с противным хрустом, и Тень выпрямилась, держа её перед собой за запястье. Кровь уже загустела, почти не текла — только тёмная, липкая влага проступила на срезе, поблёскивая в тусклом свете, сочившемся откуда-то сверху.     Она шагнула к Арту и протянула ему руку.     — Кширр ист кширр, – прошипела она на нострамском.     Он дёрнулся, явно понимая. Тень назвала эту фразу не случайно – хорошо понимала, какую реакцию она может вызвать у Арта.     Он смотрел на неё. На руку в её пальцах. На свои ладони.     Она тряхнула кистью, привлекая внимание. Потом ткнула пальцем в его грудь, потом в руку мертвеца, потом в его рот. Хоть не было сказано и слова, он все понял. Научился понимать.     Твоя еда на ближайшее время. И только тебе решать, есть с кожей или без.     Он взял руку. Медленно, оосторожно, бережно. Он чуть не выронил её сразу, перехватил, прижал к себе. Пальцы его вцепились в запястье мертвеца, и Тень увидела, как побелели костяшки.      Она развернулась и пошла обратно в логово, не проверяя, идёт ли он. Знала — пойдёт. Всегда шёл.

    ***

    В логове было тихо. Она сидела в своём углу, перебирала обрывки шкур, прикидывая, что ещё можно пустить на обмотки. Арт устроился напротив, положив руку на колени. Смотрел на неё. Не на руку, не на стены — на неё.     Она чувствовала этот взгляд. Тяжёлый. Вопросительный.     — Делай, — сказала она коротко, указав на руку.     Он перевёл взгляд на неё. На свои пальцы, сжимающие мёрзлую плоть. Потом достал из рукава робы заточку – научился прятать оружие под рукой.     Потом он сделал надрез.     Сначала просто держал нож, не зная, куда воткнуть. Потом ткнул в предплечье, пытаясь поддеть кожу. Лезвие соскользнуло, оставив неглубокий порез. Он попробовал снова — та же история. Кожа не поддавалась, скользила, нож не слушался.     Неуверенный, неглубокий. Лезвие скользнуло по коже, оставляя тонкую белую полосу. Почти без крови — мёртвая плоть не кровоточит. Он попробовал ещё раз, надавил сильнее. Лезвие пошло глубже, но неровно, срываясь, цепляясь за подкожный жир.     Тень наблюдала. Не вмешивалась. Просто смотрела, как он мучается с простейшей задачей, которую любой ребёнок в этом мире решил бы в два счёта.     Он сделал надрез вдоль — длинный, неровный, от локтя до запястья. Лезвие то уходило слишком глубоко, протыкая мышцу насквозь, то выскальзывало, оставляя на коже рваные, неаккуратные края.     Потянул край кожи. Она не отделялась. Он дёрнул сильнее — порвал мякоть, но кожа осталась на месте.     Она ждала. Смотрела. И в какой-то момент поняла, что не может больше просто сидеть.     Она поднялась. Подошла. Села рядом — на расстоянии, но достаточно близко, чтобы взять его запястье в свои пальцы. Он замер, но не отдёрнул.     Она показала. Медленно. Очень медленно. Провела его пальцем по внутренней стороне предплечья, там, где кожа тоньше всего. Потом указала на место под локтем, где сухожилия подходят ближе к поверхности. Потом взяла его руку с ножом и направила лезвие под нужным углом — не вглубь, а вдоль, почти плашмя. Лезвие входило в плоть ровно, без рывков, отделяя кожу от мяса аккуратными, длинными полосами. Она показывала, как обходить сухожилия, как вырезать жир, как доставать мясо целым куском.     Он кивнул. Попробовал снова.     Лезвие пошло легче. Он вёл его медленно, сосредоточенно, и полоска кожи начала отделяться, сворачиваясь в трубочку под его пальцами. Он дошёл до локтя, остановился, перевёл дыхание. Посмотрел на неё.          Она кивнула.     Он продолжал. Теперь уже увереннее. Сдирал кожу полосами, как учила. Под ней обнажалось бледное, чуть желтоватое мясо, пронизанное тёмными прожилками. Местами срезал слишком много, оставляя глубокие борозды. Местами рвал, торопясь. Но дело шло.     Она отодвинулась, давая ему пространство. Сидела и смотрела, как его пальцы — странные, мягкие, не знавшие такой работы — постепенно привыкают к ней. Как он переворачивает руку, ищет удобное положение. Как губы его шевелятся, повторяя что-то беззвучно.     Рядом с ним, на подстилке из старой шкуры, лежало что-то, чего раньше не было. Она заметила это краем глаза, когда садилась. Теперь присмотрелась.     Кусок плотной ткани — настолько задубевшая, что при сгибании слышен скрип. Рядом лежала шкура — кажется, от той самой собаки, которую он убил в первый раз. Он сшивал их вместе? Тень заметила неровный шов, соединяющий два лоскута в некое подобие широкого рукава.     Ей было любопытно, что получиться в итоге.     Она перевела взгляд на его руки. Они всё ещё работали с рукой — сдирали последние лоскуты кожи с запястья. Он резал, и на его лице появлялось то самое выражение, которое она видела, когда он возился с фонариком. Сосредоточенность.     Теперь предплечье было чистым, розовато-серым, с проступающими кое-где белыми нитями сухожилий. Он отложил заточку, посмотрел на свою работу.     Потом поднял глаза на неё.     В его взгляде не было гордости. Не было удовлетворения. Была только усталость и вопрос: правильно?     Она кивнула. Один раз, коротко.     Он перевёл взгляд на руку, которую только что ободрал. На обнажённое мясо. Потом, медленно, очень медленно, взял нож и отрезал самый мясистый кусок от бицепса.     Протянул ей.     Она смотрела на этот кусок, на его пальцы, держащие его, на его лицо. Он предлагал ей. Добровольно. То, что сам сделал. То, что добыл своим трудом.     Она взяла кусок.     — Спасибо, Арт.