Глава 5 — Я тебя не знаю
8 апреля 2026 г., 06:00
Он вспоминал своего психолога с её необычной терапией. Кабинет был маленьким, светлым и уютным. Арт сидел на диване, сцепив пальцы, и смотрел на девушку напротив. Чёрные волосы, пирсинг в брови, чокер с черепом на шее. Его новый психолог выглядела так, будто сама нуждалась в терапии.
Она что-то говорила, он кивал, но слова не запоминались. Он слушал краем уха, разглядывая татуировку у неё на запястье — какой-то символ, то ли руна, то ли просто завитушка.
Его поглотило общее ощущение тепла и безопасности. Место, где можно разложить свои страхи по полочкам, рассмотреть их со всех сторон и убрать обратно, уже не такими страшными.
— Изменения неизбежны, — говорила она. — Рост — вопрос выбора.
Он хотел ответить, но не успел. Тепло кабинета, запах кофе, её спокойный голос — всё это схлопнулось в точку, а потом взорвалось ледяной пустотой, которая втянула его, вывернула наизнанку и швырнула обратно в тело.
Арт открыл глаза. Ни света. Ни тепла. Ни запаха кофе. Только металл под щекой — ледяной, шершавый.
Толчок в спину сбросил его со шкуры на пол. Если бы он дремал крепче, то мог бы примёрзнуть щекой или отморозить пальцы до черноты. Локоть саднило, в голове гудело, но он уже привык — не вскакивал, не хватал воздух ртом, не пытался понять, где находится. Он знал, где находится.
Он обернулся.
Ссьен тоже проснулась, если она вообще спала — её глаза, фиолетовые угольки, смотрели на него из темноты. Она не извинялась, не отводила взгляд, просто смотрела, оценивая, не ранен ли, не представляет ли угрозу.
Он научился различать эти паузы. Короткие — всё в порядке. Длинные — что-то не так.
Сейчас пауза была обычной.
Он сел, потирая плечо. Холод становился злее. Не тот, привычный, фоновый, который уже въелся в кожу и перестал замечаться. Какой-то агрессивный, пробирающий под шкуры и тряпьё, заставляющий мышцы сжиматься без команды. В логове давно не было тепла, но последние дни оно ушло совсем. Арт смотрел на свои пальцы — они побелели на кончиках, ногти посинели.
Ссьен запрещала огонь. Свет пахнет, привлекает, выдаёт — её логика была железной, хоть и отдавала звериным инстинктом. Арт не спорил. Он уже усвоил: если она говорит «нельзя», значит, нельзя. Но мёрзнуть молча тоже не хотелось. Поэтому он предложил другое.
— Давай спать рядом, — сказал он.
Секунды тянулись, густели, превращались в минуты. Арт уже пожалел, что предложил, хотел отмахнуться, сказать «забудь». Но она кивнула.
Теперь они сидели и лежали вплотную, деля тепло, но не соприкасаясь. Это работало. Плохо, но работало. Холод отступал — не уходил, но переставал вгрызаться в спину. Этого хватало, чтобы не трястись каждую ночь.
Проблема была в другом: она металась во сне. Видения, кошмары, что-то, что она не называла. Брыкалась, толкалась, и каждый раз, когда касалась его, замирала и просыпалась. Резко, как от удара, и потом долго сидела, глядя в темноту, не двигаясь. Он чувствовал, как она напрягается, как её дыхание становится чаще, как пальцы сжимаются в кулаки. Он не спрашивал, что ей снится. Она бы не ответила.
Арт привык. Он вообще перестал спать по-настоящему — только короткая, чуткая дрема, которую прерывал любой звук громче привычного гула. От местного воздуха его мутит, а в голове постоянное напряжение. В последний раз он спал глубоко только когда умирал.
Сейчас его беспокоили перемены, стремительно стачивующие его рассудок.
Он заметил не сразу. Сначала просто перестал рассказывать о себе. Не потому, что не хотел, а потому, что слова будто застревали в горле, превращаясь в ком, который нужно было долго раскатывать, прежде чем вытолкнуть. Раньше он говорил много — о доме, о сестре, о том, как жил до всего этого. Она не понимала, но слушала. Теперь он открывал рот и молчал. Мысли были, но они не доходили до языка.
Потом перестал думать. Мысли укорачивались, обрывались, не дотягивая до конца. Мозг экономил. В условиях постоянной опасности он постепенно блокировал всё, что не помогало выжить прямо сейчас. Заменяет «думать» на «действовать». Рефлексия стала роскошью, которую он больше не мог себе позволить.
Он ловил себя на том, что смотрит в стену и не может вспомнить, о чём только что размышлял. Не потому, что отвлёкся. Потому что размышления не было. Было просто смотрение.
Но он заставлял себя.
Вспоминал слова, песни, стихи, цитаты. Когда-то он гордился своей памятью. Стал чаще теребить плетёный браслет на запястье — единственную нить, связывающую его с прошлым. Тонкие нити, переплетённые в замысловатый узор, уже выцвели, местами порвались, но он не снимал его. Иногда ему казалось, что браслет держит его здесь, не даёт рассыпаться. Иногда — что это единственное, что осталось от того Арта, который пришёл сюда.
Сейчас, в подземельях, Арт вспоминал слова своего психолога: «Нужно уметь разбирать свои чувства, иначе они разберут тебя». Она говорила это спокойно, будто речь шла о чём-то простом, вроде инструкции к бытовой технике. Тогда ему казалось, что он понимает. Теперь он пытался применить — вёл внутренние диалоги, анализировал, не давал себе уйти в бездумное выживание. Это было трудно. Мысли путались, скатывались к примитивному: холодно, голодно, опасно. Но он цеплялся. За воспоминания о свете. За запах кофе в том кабинете. За её спокойный голос, который говорил, что страх — это не слабость, а сигнал. Что чувствовать — нормально.
Арт верил, что даже здесь, в этом аду, можно остаться собой, если не переставать задавать себе вопросы.
Вопросов было много. Один из них — о мясе. Он пробовал человечину. Оно отличалось — по текстуре, по вкусу... Он заметил это сразу, но не позволил себе осознать. Мозг защищался, отгораживал непрошенные знания стеной «не сейчас, потом».
Но Ссьен не оставила ему шансов на неведение, когда показала источник.
Он ожидал тошноты. Её не было.
Ожидал отвращения — оно пришло, но не физическое, не то, которое подкатывает к горлу и заставляет сгибаться пополам. Отстранённое, будто он смотрел на себя со стороны. Кто-то другой, не он, сидел в логове и жевал чужую плоть. А он просто наблюдал и ждал, когда это закончится.
Тело приняло еду. Желудок переварил. Мышцы получили топливо.
И это было самым страшным. Не сам акт каннибализма. А его собственная реакция — отсутствие реакции. Он сидел, облизывал пальцы, и внутри была только пустота. Ни стыда, ни ужаса, ни даже облегчения.
Он вспомнил, как в прошлой жизни спорил с кем-то в интернете о морали, о границах, о том, что делает человека человеком. Теперь эти споры казались ему детским лепетом. Здесь нет морали. Есть выбор: умереть или сделать то, что кажется немыслимым. И он сделал.
«Я не становлюсь чудовищем, я просто выживаю. Это временно. Когда-нибудь я вернусь к себе».
Но слова казались слишком правильными. Слишком стерильными для этого тёмного и жестокого места. Он знал, что самообман — тоже часть выживания. Без него не встать, не взять нож, не пойти дальше. Поэтому он позволял себе эту ложь. Как позволял себе надеяться, что когда-нибудь это кончится.
Крыс становилось меньше. Собак он не встречал уже давно. Ссьен приучала его к новой еде, и он ел, потому что голод был сильнее. Потому что тело требовало топлива, а мозг находил оправдания.
Он также начал задумываться о том, что случится, если их запасы мяса и пайков закончатся. Ссьен не выказывала беспокойства, но он видел, как она перебирает остатки, как откладывает самые маленькие куски, как дольше обычного задерживается у ловушек.
Он опасался, что тогда в качестве еды могут выбрать его. Не потому, что Ссьен была жестокой — она была прагматичной. И если придётся выбирать, он знал, что она выберет себя. Он бы и сам выбрал себя. Эта мысль не пугала. Она была просто ещё одним правилом этой игры.
Размышления пришлось отложить. Ссьен тронула его за плечо — коротко, нетерпеливо.
— Пора.
Она повела его дальше, чем обычно.
Длинные, узкие обходы, где приходилось протискиваться боком, прижимаясь спиной к ледяному металлу. Он боялся касаться железа открытой кожей — однажды уже пробовал, на мгновение прилип, дёрнулся, оставив на трубе тонкий розовый лоскут. Теперь он обматывал ладони тряпьём перед тем, как взяться за выступ и когда нужно было перелезть. Местами на ржавых рёбрах вентиляции висел иней — белый, пушистый, неживой. Арт смотрел на него и не мог вспомнить, когда в последний раз видел снег.
Она остановилась у выхода в широкий туннель. Впереди, за грудой ржавых контейнеров, горел костёр. Он чувствовал запах задолго до того, как увидел огонь — горелый пластик, палёный волос, тлеющий мусор, который никогда не прогорает до конца. Дым поднимался к потолку, растекался серыми клочьями, смешиваясь с паром из вентиляционных решёток.
Вокруг костра сидели люди.
Он заметил, что в этой части подземелья с труб всё ещё слышалась капель. Не та, редкая, что замерзала на лету, превращаясь в тонкие сосульки, а нормальная, жидкая, падающая с глухим, ритмичным стуком. Значит, где-то рядом проходили горячие трубы. Здесь ещё было тепло. Не намного, но достаточно, чтобы вода не превращалась в лёд.
Арт пригнулся, вжался в стену, стараясь слиться с ржавчиной и тенями. С такого расстояния он различал только силуэты — двое-трое, может, четверо. Но по звукам, по приглушённым голосам и редкому, хриплому смешку, доносившимся эхом, их было больше. Ссьен тронула его за плечо, привлекая внимание. Потом показала на пальцах — восемь. Восемь человек.
Он кивнул.
Арт снова присмотрелся к лагерю. Сквозь дым, сквозь прыгающие тени от костра, он увидел её. Девочка сидела в углу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Арт удивился, что узнал её. В этой темноте, с такого расстояния, он различал только общий силуэт. Но он знал — это та самая. Она была жива.
Он не знал, что чувствовать. Облегчение? Она не умерла. Страх? Она здесь, среди них. И, кажется, не собиралась убегать.
Ссьен тронула его за плечо снова — настойчивее, требовательнее. Её жест был коротким, отрывистым: провела ребром ладони по горлу, потом указала на лагерь.
«Их надо убрать».
Ради безопасности. Ради еды. Ради того, чтобы выжить здесь самим.
Он смотрел на её руку, на свои пальцы, вцепившиеся в ржавый выступ стены, и думал. Не о том, правильно ли это. О том, сможет ли.
Он кивнул. Не сразу. Но кивнул.
Арт смотрел на лагерь, на костёр, на людей, которые грелись и ели, не зная, что за ними следят. Потом перевёл взгляд на девочку. Возможно, она почувствовала на себе чужой взгляд — начала озираться, сильнее закуталась в лохмотья, вжалась спиной в стену. Она не видела его. Но чувствовала.
Он смотрел на девочку, и внутри что-то шевельнулось. Не надежда — слишком громко. Просто мысль: «Её надо вытащить». Потому что правильно. Потому что если не он, то никто. Даже если эта правильность ничего не значит в этом месте.
Они двинулись назад, в темноту. Ссьен шла впереди — бесшумно, как тень. Арт за ней, стараясь ступать так же легко, но на влажном полу, в луже с маслянистой плёнкой, его ботиноки всё же оставили чёткий, мокрый след. Он не заметил этого.
* * *
Они вернулись в логово. Он сел на своё место, прислонился к стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла та девочка — живая, сжавшаяся в комок у костра. Он не знал, сможет ли её спасти. Но знал, что должен попытаться. Ссьен возилась в углу. Он услышал металлический лязг, шорох, потом шаги. Она села напротив, положила между ними что-то тяжёлое. Пистолет. Ссьен решила научить его пользоваться огнестрелом. Ещё с момента их встречи, у неё сохранился пистолет, который она забрала с трупа охотницы. Арт ещё тогда отметил — простая самоделка. Кустарщина. Грубая, собранная из того, что нашлось под рукой. Корпус из сваренных кусков металла, затвор — явно от чего-то другого, рукоять обмотана изолентой в несколько слоёв. Как инженер, он бы не рискнул использовать такое, зная, чем опасно самодельное оружие. Механизм мог заклинить в любой момент, пуля могла разорвать ствол. Но выбора не было. Она протянула ему оружие — держа за ствол, направив дулом себе в грудь. Арт замер. Он аккуратно, одним пальцем отвёл дуло в сторону, принял пистолет. Рукоять была холодной, шершавой, с острым заусенцем, впившимся в ладонь. Тяжёлый. Непривычный. А потом он заметил: обоймы нет. Она вынула её заранее. Она меня дразнит, — промелькнула мысль. Дальше она показывала ему, как держать, как целиться, как нажимать на спуск, словно делала это десятки раз. Не словами — жестами, повторяя движения, пока он не запомнил. Он держал пистолет в руках, чувствуя вес, холод металла, непривычную тяжесть в ладони. Оружие было чужим. Неправильным. Неудобным. Но это было оружие. И оно могло убивать. После короткого урока он сидел на своей шкуре, сжимая пальцы в кулаки, и пытался собрать мысли в одну линию. Ему придётся стать убийцей. Тем, кто берёт оружие, идёт к людям и убивает их, потому что так надо. Потому что если не он — то Ссьен. Потому что если не сейчас — то потом они придут сами. «Я не могу убить человека». Мысль приходила сама, и он чувствовал, как она делает его слабее. Руки тяжелели, дыхание сбивалось. Он злился, сжимал кулак, вдавливал ногти в ладонь. Боль помогала. Ненадолго. «Я МОГУ убить человека». Он повторял это снова и снова, пока слова не перестали казаться чужими. Пока не начали входить в него, как зазубренный нож входит в плоть — через сопротивление, через боль, но входит. Он убьёт. Потому что это необходимо. Потому что иначе Ссьен придётся делать это самой. А он не хотел больше прятаться за её спиной. «Сейчас я нахожусь в месте, где мои правила не работают. Я не становлюсь чудовищем — я просто подстраиваюсь ради выживания. И когда я выберусь отсюда, я смогу вернуться к себе, своим ценностям». Он знал, что это самообман. Но без него не сделать следующий шаг.* * *
Он почти привык к ритму. Шаг, пауза, слух. Шаг, пауза, слух. Ноги сами находили тихие места, обходили лужи, переступали через мусор, не задевая. Кусок арматуры в руке холодил ладонь. Узел за плечом оттягивал лопатку — пара крыс и тощая, похожая на кошку тварь, которую он забил камнем у последней ловушки. Мясо есть мясо. Он уже не морщился, когда думал об этом. Возвращаться к логову приходилось осторожно. Ссьен не учила его напрямую, но он запомнил: никогда не иди по одному пути дважды. Не думай, что ты в безопасности, даже когда рядом с ней. Особенно когда рядом с ней — она могла исчезнуть в любой момент, и он оставался один. Он почти прошёл поворот, когда краем глаза заметил движение. Тело среагировало раньше, чем мозг успел осознать. Он скользнул за трубу, прижавшись спиной к холодному металлу, и замер. Сердце заколотилось, но дыхание он задержал. Тишина. Тень. Ссьен. Он высунулся ровно настолько, чтобы увидеть. Двое. Они пришли из коридора, где висели трупы – они их видели и всё равно пришли. Арт рассмотрел их лучше, когда они почти поравнялись с ним. Первый — коренастый, с ножом в руке, который он держал уверенно, как продолжение тела. Второй — пониже, с пистолетом. Пистолет он сжимал двумя руками, напряжённо, будто боялся, что тот выстрелит сам. Первый прошёл мимо трубы, не заметив его. Его шаги были напряжёнными, резкими. Второй задержался на секунду, повернул голову в сторону Арта. В тусклом свете, падающем откуда-то сверху, блеснули его чёрные глаза. Он что-то услышал. Или почувствовал. Мысли заметались. Замри и не дыши. Убегай и спрячься. Тело уже готовилось к бегству, ноги напряглись, но в голове вдруг щёлкнуло — третий вариант. Арт не стал ждать. Страх был, но он где-то глубоко, придавленный более сильным чувством — сейчас или никогда. Решительно преодолев оцепенение, он шагнул из-за трубы, занося обломок арматуры. Удар был отчаянным, неловким, но тяжёлый металл со всей силы обрушился на голову второго. Глухой, неприятный звук. Тот охнул, но не упал. Арт ударил снова — уже со всей силы, вкладывая в удар вес тела. На этот раз противник рухнул лицом вниз, выронив пистолет, который с лязгом покатился по металлу. Он не успел выпрямиться. Удар в плечо отбросил его к стене. Арт ударился затылком о трубу, перед глазами поплыли круги, но он удержался на ногах. Боль пронзила ключицу, отдалась в шею, но кость, кажется, уцелела. Коренастый навис над ним. В тусклом свете, сочившемся откуда-то сверху, Арт увидел его лицо — бледное, в оспинах, с кривой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, в них не было страха. Была уверенность. Хищник, нашедший добычу. — Крыкх... — прошипел каннибал, и рука с ножом метнулась к горлу. Нож чиркнул по шее, и только высокий воротник — тот самый, сшитый из собачьей шкуры и плотной ткани, — спас его. Лезвие заскрежетало по плотной ткани, оставив белую полосу, и Арт почувствовал, как край ножа задел подбородок — острая, режущая боль. Тепло побежало по шее. И только тогда страх ударил Арта по-настоящему — запоздалый, липкий, подкатывающий к горлу. Арт запаниковал, оттолкнул противника, ударив его в грудь. Тот пошатнулся, но не отступил и снова ударил ножом. Арт успел подставить предплечье — то самое, обмотанное тканью и проволокой. Лезвие скользнуло по защите, не прорезав, но удар был сильным, и руку повело в сторону. Арт ударил другой рукой, в которой всё ещё сжимал обломок арматуры — куда-то в лицо, наугад. Попал в скулу. Противник мотнул головой, но усмешка не исчезла. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Арт чувствовал, как кровь сочится из-под воротника, как ноет плечо. Противник тоже был потрёпан — из разбитой губы текла кровь, но он не выглядел обессиленным. Потом коренастый скосил взгляд. На тело товарища. На пистолет, который тот выронил. Арт понял его намерение за мгновение до того, как тот рванул. Они сорвались почти одновременно. Противник нырнул к пистолету, Арт — следом, размахивая обломком арматуры. Металл был скользкий от инея, но пальцы вцепились мёртво. Коренастый успел первым — пальцы сомкнулись на рукояти пистолета, ствол пополз вверх, нацеливаясь Арту в грудь. Но Арт ударил раньше. Арматура опустилась на его пальцы, сжимающие пистолет, с глухим, мокрым хрустом. Выстрел. Звук ударил по ушам, отразился от стен, разлетелся эхом. Арт не понял сразу, куда попала пуля — просто почувствовал, как горячая, острая боль пронзила голень, как нога подогнулась, и он рухнул на колено. Он взвыл — от боли, от ярости, от отчаяния. Противник, сжимая перебитые пальцы, не пытался снова выстрелить — спусковой механизм был сломан. Он навис над ним, занося пистолет для удара прикладом. Арт ухватил его за рукав, дёрнул на себя, и они покатились по полу, в грязь, в маслянистую воду, в осколки битого стекла и ржавчины. Арту повезло извернуться, обхватить противника за шею, пытаясь повторить тот приём, который уже делал. Душить. Сжимать, пока не обмякнет. Но этот был сильнее, и мышцы под его локтем не поддавались. Противник хрипел, дёргался, пытался вырваться, и Арт чувствовал, как его хватка слабеет. Не могу. Не удержу. И тогда он сделал то, чему его никто не учил. Он перехватил голову противника обеими руками, рванул в сторону, вкладывая в движение весь вес своего тела. Хруст отозвался в пальцах — не звуком, а вибрацией, прошедшей сквозь кости, сквозь суставы, сквозь зубы. Влажный, чавкающий, с каким-то противным, тошнотворным скрежетом, который он почувствовал прежде, чем услышал. Противник забился. Тело выгнулось дугой, руки и ноги задергались в судорогах, глаза закатились, изо рта пошла пена. Из горла вырвался булькающий, хриплый звук — не крик, не стон, что-то среднее. Это было не мгновенно. Тело корчилось ещё долго — секунды, которые тянулись как часы. Пальцы царапали пол, ноги били по грязи, изо рта шла пена с кровью. Потом всё стихло. Арт оттолкнул тело коренастого. Руки дрожали — крупно, неудержимо, и он не мог их остановить. Он чувствовал, как холод — тот самый, агрессивный, пробирающий под шкуры, — вцепился в него мёртвой хваткой. Он сидел на полу, тяжело дыша, и смотрел на то, что сделал. В голове было пусто. Он ждал паники, истерики, хоть чего-то. Но ничего не приходило. Только холод. Он попробовал подняться, но не получилось. Нога пульсировала болью. Кровь на штанине начала застывать, превращаясь в липкую, холодную корку. Арт заставил себя оттянуть ткань и взглянуть на рану – выходного отверстия не было. Дрожащими от холода руками парень смог лишь затянуть жгут из ремня, чтобы остановить кровь. Холод стал невыносимым. Он обхватил себя руками, но дрожь не унималась. Зубы стучали. Арт посмотрел на тело. На убитого им человека. Оно уже начинало остывать, но всё ещё хранило тепло. «Ты не должен. Это неправильно». Мысль пришла и ушла, раздавленная другой, более сильной: «Мне так холодно». Он присел рядом. Пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись груди — под рваной курткой всё ещё было тепло. Живое тепло, которое уходило с каждой секундой. Он прижался к телу, обхватил его руками, вжался лицом в грязную ткань. Тепло разливалось по груди, по животу, по бёдрам. Оно было не обжигающим, не жарким — живым. И это было отвратительно. И это было спасением. Тепло. Жизнь, которая уходит, но ещё не ушла. И он, живой, пьёт это тепло, как пьют воду из лужи, зная, что она грязная, но не имея выбора. Арт закрыл глаза. Он чувствовал, как дрожь отступает, как мышцы расслабляются, как холод перестаёт вгрызаться в кости. И в этом тепле, в этой жуткой, извращённой передышке, он ненавидел себя так сильно, как никогда в жизни. Потому что ему было хорошо. Тёплое, чужое, украденное у мёртвого тело согревало его, и он не мог заставить себя отстраниться. Он просто сидел, обняв труп. Я убил человека. Я прижимаюсь к его телу, чтобы не замёрзнуть, и мне не стыдно. "У меня не было выбора..." Мысль пришла сама, вкрадчивая, тёплая, как это тело, к которому он прижимался. Арт почувствовал, как она расползается внутри, обволакивает, предлагает удобное, гладкое оправдание. Арт поймал её за хвост и тут же раздавил. С отвращением, которое пришло не из желудка — из того места, где ещё теплилось что-то, отказывающееся гнить. Оправдание. Смердящая слабость. Удел тех, кто прячет глаза от своих рук. Он не был праведником. Не был героем из тех историй, где выбор всегда есть, даже когда его нет. Но он верил. Верил, что выбор есть всегда. Даже когда остаётся только умереть — это выбор. И он сделал свой. — У меня был выбор, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо, но твёрдо. — Я мог убежать. Мог спрятаться. Мог умереть. Но я выбрал убить. Он вспомнил тот первый раз. Когда пленник, которого они захватили, лежал у его ног, и он отказался убивать. Задушил, но оставил живым. Тогда он спрятался за своей моралью, за своим страхом, за своей «человечностью». Тогда он сказал себе: «Я не убью человека». А она — та, кто была рядом, — посмотрела на него, не сказала ни слова, но приняла его выбор. И сделала всё сама. Тогда я не был готов. Теперь — готов? Он не знал, готов ли сейчас. Но знал другое: он не хотел больше прятаться. Не хотел, чтобы она тащила этот груз одна. Не хотел смотреть на её руки, испачканные в чужой крови, и чувствовать себя чистым. Я убил человека. Я убью ещё. Мысль была не вопросом. Утверждением. Он принял это, как принимают холод, когда понимают, что огня не будет. Воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее. Запах — чужой, металлический, с оттенком чего-то хищного — коснулся ноздрей. Он уже не спрашивал, откуда он берётся. Знал. — Арт? Он не услышал её шагов. Просто в какой-то момент она была рядом. Она появилась из темноты беззвучно, как всегда, но в её движениях было что-то другое. Неуверенность? Он не видел её лица — только силуэт, но по тому, как она замерла, как наклонила голову, понял: она озадачена. Она подошла ближе, опустилась на корточки рядом. Её пальцы — холодные, сухие, с жёсткими ногтями — коснулись его шеи, проверили пульс. Скользнули ниже, к ране на ноге. Она оттянула край штанины, осмотрела входное отверстие, не обращая внимания на его сдавленный стон. Кровь запеклась вокруг, но все ещё сочилась. Потом перевела взгляд на тела. На того, кто лежал с разбитой головой. На того, чью шею он неумело свернул. На пистолет, валяющийся в луже. На арматуру, брошенную в стороне. Она смотрела долго. Потом подняла глаза на него. В темноте он не видел их цвета, но чувствовал — они изучают, оценивают, ищут что-то. Может, ответ. Может, объяснение. Она не нашла. Или нашла не то, что ожидала. Она обхватила его голову ладонями. Жест был неожиданным — не ласковым, не жестоким, просто твёрдым. Её пальцы легли на виски, на затылок, прижались к коже. Он не понял, что она делает, замер, глядя в её лицо, пытаясь угадать. Потом она прикрыла ему глаза. Нажала на веки пальцами, мягко, но настойчиво, заставляя закрыть. Темнота стала абсолютной — не той, что была вокруг, а внутренней, полной. Он хотел спросить, дёрнулся, но её хватка стала жёстче. А потом она сломала ему шею. Хруст. Тьма.* * *
Арт не успел вскрикнуть. Тело обмякло, голова упала на грудь, и он замер — тёплый, живой, но пустой, как выключенный механизм. Ссьен сидела на корточках рядом с его телом, положив руки на колени, и смотрела на то, как его грудь ещё поднимается — раз, другой, третий, — а потом замирает. Пульс под её пальцами замедлялся, слабел, и вот уже не бьётся вовсе. Она ждала ещё минуту, проверяя. Ничего. Его глаза остались закрытыми — она закрыла их сама, когда сворачивала шею. Теперь он выглядел почти спокойным. Без боли, без страха, без той дурацкой решимости, которая заставляла его лезть вперёд. Просто мёртвое лицо. Она не жалела. Жалость была чувством, которого она не знала. Но внутри что-то шевелилось — не в груди, глубже, там, где она не привыкла разбираться. Она перевела взгляд на его ногу. Штанина была разорвана, пропитана кровью, которая уже начала застывать, превращаясь в липкую, тёмную корку. Она оттянула ткань, осмотрела рану. Кожа вокруг раны потемнела, вздулась, из отверстия сочилась мутная, желтоватая жидкость. Пуля вошла в голень, застряла где-то внутри. Кость, наверное, не задета. Она отодрала штанину до колена, обнажая ногу, и потянулась за своим ножом. Она хотела проверить. Сколько он сможет восстановить? Если отрезать кусок, вырастет ли новый? Если съесть, вернётся ли он целым? Вопросы роились в голове, холодные, прагматичные, как и всё, что она делала. Лезвие вошло в плоть легко, почти без сопротивления. Кожа поддалась, мясо расступилось, и она резала вдоль, от колена к щиколотке, отделяя мышцы от кости. Кровь почти не текла — сердце не билось, сосуды не пульсировали. Только тёмная, густая влага проступала на срезах, пачкая пальцы. Она работала быстро, без лишних движений — чужие навыки, впитавшиеся в память вместе с мясом охотников, вели её руки. Отрезала, поднесла ко рту, откусила. Вкус — как у любого другого мяса. Жёсткий, волокнистый, с металлическим привкусом свёртывающейся крови. Но что-то было иначе. Язык различал не только вкус — то, что за ним стояло. Волокна распадались на зубах, мелкие осколки кости хрустели. Она жевала, глотала, не останавливаясь. И вдруг — резкий, неприятный удар по языку. Что-то твёрдое, чужое, впившееся в нёбо. Она выплюнула на ладонь: маленький сплющенный кусок металла, с зазубренными краями, ещё тёплый. Пуля. Она продолжала есть. В голове тем временем шевелилось что-то. Не мысли — ощущения. Раньше, когда она ела животных, она получала их страх, их голод, их слепую ярость. Когда она ела людей, знания становились чётче — она видела их лица, слышала их последние мысли, чувствовала их боль. Предсмертные ощущения были самыми яркими. Всё остальное приходилось вылавливать из мутной, вязкой массы чужих воспоминаний, отсеивать нужное от ненужного. Этот навык она развивала постепенно, с каждой съеденной плотью. Сейчас она ела не чтобы утолить голод. Она ела, чтобы снова почувствовать тот вкус. Тот свет. Тот мир, которого у неё не было. Сладость — она помнила её, она преследовала её, но оставалась где-то на грани восприятия, размытая, неуловимая. Она закрыла глаза, пытаясь ухватить её, и вдруг ощутила что-то совершенно незнакомое. ...солнце... Она почувствовала тепло. Не жар костра, не пар от горячей трубы — другое. Светлое, мягкое, льющееся откуда-то сверху, касающееся лица, рук, закрытых век. Она не знала этого слова. Знала только, что в её мире нет места такому. Только холод, темнота, ржавчина. А это было... как тот сладкий вкус, только не во рту, а на всей коже сразу. Она открыла глаза, моргнула. Перед ней была темнота корридора, труп Арта, его обглоданная нога. Но ощущение тепла осталось. Оно медленно уходило, растворялось в привычном холоде, но не исчезало совсем. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Арт лежал неподвижно, и его лицо в полумраке казалось чужим. Она смотрела на него, и внутри росло что-то — не голод, не любопытство, а что-то другое. Жадность. Ей хотелось больше. Не его плоти — его тайн. Его странной, чужой сущности, которая не укладывалась в её мировозрение. Животный, ненасытный интерес разгорался внутри, заглушая осторожность. Она посмотрела на его грудь. На то место, где под рваной тканью билось сердце — тогда, когда он был жив. Она вдруг захотела узнать, что там, внутри. Какое оно, его сердце? Чем оно отличается от тех, что она уже пробовала? Она знала, что сердце хранит память. Не такую яркую, как мозг, но более глубокую, телесную. Мозг — она тоже хотела его попробовать. Может, поймёт, откуда он пришёл, почему не умирает, почему его будущее скрыто пятном, которое она не может разглядеть. Может, тогда эта странная, липкая привязанность, которая тянула её к нему, обретёт форму. Она положила ладонь ему на грудь, чувствуя холодную, неподвижную плоть. Она могла выпотрошить грудную клетку, вырезать то, что нужно, съесть. А потом посмотреть, отрастёт ли оно заново. Или он воскреснет без сердца. Или не воскреснет вовсе. Она потянулась к ножу. Пальцы нащупали рукоять, сжали. Она поднесла лезвие к его груди. И замерла. Она давно заметила: когда он рядом, её видения меняются. Они становятся размытыми, нечёткими, теряют резкость. А когда он касается её, они вовсе исчезают — обрываются, как нити, не дойдя до конца. Она не знала, хорошо это или плохо. Но знала, что её видения никогда не ошибались. Кроме одного раза. Когда речь шла о нём. Она не предвидела появление этих двоих. А когда они пришли, она не почувствовала угрозы. Не потому, что их не было, а потому, что рядом был он. И его присутствие закрывало будущее, как туман закрывает горизонт. Она должна была избавиться от него. Съесть, узнать его тайну, перестать мучиться вопросами. Арт был ошибкой. Аномалией. Тем, чего не должно быть в её мире. Тем, что она не могла объяснить. И это раздражало её. Но это же и… спасало. Её пальцы впились в его робу, сжимая. «Возвращайся прямо сейчас, — подумала она. — Или я съем тебя всего. Решай сам». Тишина. Ничего. И вдруг — звук. Стон. Не его. Сзади. Ссьен резко обернулась. Тот, второй, которого Арт не добил, лежал на животе. Он зашевелился, застонал громче, пытаясь перевернуться. Она не забыла о нём — просто отложила на потом. Сначала нужно было решить, что делать с Артом. Но звук стона напомнил: потом наступило сейчас. Она почувствовала нечто вроде досады. И в то же время — облегчение. Повод отвлечься от её странного Арта и не возвращаться к прерванному выбору. Она поднялась, подошла к телу. Оно лежало на боку, скрючившись, руки прижаты к груди. Дышало. Хрипло, с присвистом, но дышало. Она пнула его ногой, переворачивая на спину. Мужчина открыл глаза. В них был ужас — чистый, животный, без намёка на понимание. Он видел её, видел тело товарища, видел кровь на её руках и подбородке. Его дыхание стало чаще, пальцы заскребли по полу, пытаясь отползти. Бесполезно. Он забормотал что-то — мольбу, угрозу, она не разбирала. Она смотрела на него. На его лицо, искажённое страхом, на кровь, текущую из разбитого носа, на глаза, которые молили о пощаде. Она могла убить его сейчас. Перерезать горло, как делала с другими. Разделать, как мясо, и спрятать в яме. Но в голове всплыло воспоминание — чужое, из того, кого она съела. Картинка, оставленная одним из убитых. Как они пытали пленных. Как вырезали языки, чтобы не кричали. Как ломали пальцы, чтобы не могли держать оружие. Как смеялись. Она не знала, зачем вспомнила это. Может, потому что впервые могла применить. Не из жестокости. Из пользы. Если она хочет, чтобы они ушли из этого района, чтобы другие боялись соваться на её территорию — нужно оставить послание. Не просто убить, а сделать что-то другое. Что-то, что запомнится. Что-то, что заставит их бояться. Она опустилась на корточки рядом с ним, взяла его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Потом она медленно, очень медленно, провела пальцем по его щеке. Он замер. Не дышал. Она улыбнулась — нет, не улыбнулась, просто чуть приподняла уголок губ, и этого хватило. Не потому, что было весело. Просто в памяти того человека, чьи навыки она впитала, улыбка была частью метода. Он дрожал. Мелко, часто, как крыса перед ударом. Она достала нож. Он закричал. Громко, отчаянно, захлёбываясь собственным ужасом.* * *
Небо давило. Тяжёлое, низкое, набухшее ливнем, который никак не решался начаться. Тепло бумажного стаканчика грело ладони. На языке ещё держалась бархатная пенка капучино и липкая сладость вишнёвого штруделя — Арт закинул последний кусок в рот за секунду до того, как заиграл телефон. Мама. Он увидел её имя и внутри кольнуло. Пальцы замешкались. Он не услышал мотора. Только рёбра, сложившиеся внутрь, как сухая ветка. И небо, которое всё-таки рухнуло, но теперь уже не дождём. Сознание вернулось рывком — судорожный вдох, как у утопленника, выброшенного на берег. Арт открыл глаза, ожидая увидеть над собой ржавый потолок логова. Увидел. Трубы, покрытые коркой инея, слабый отсвет из щели, которую он уже научился не замечать. Сейчас этот свет казался ярче, почти раздражающим. Дышать стало легче. Горло не саднило, лёгкие не жгло — воздух всё ещё был тяжёлым, пах химией и гнилью, но уже не душил. Он сел, поджав ноги под себя, сжался в комок, чтобы сохранить тепло. Холод пробирал даже через несколько слоёв ткани, заставляя мышцы ныть. Рука сама потянулась к ноге — туда, где в голень вошла пуля. Он помнил: рваные края, тёмное пятно запёкшейся крови, боль, которая не отпускала, пока он полз. Ткань штанины была разорвана, под ней — чистая, бледная кожа, без шрамов, без следов раны. Он пошевелил пальцами ноги, согнул колено. Всё работало. Как новое. Облегчение? Страх? Неопределённость. «Сколько ещё? — подумал он. — Сколько раз я смогу воскреснуть? Что, если в следующий раз не получится? Что, если я упаду с такой высоты, что от меня ничего не останется? Или меня сожрут до костей? Или...» ...или он просто не проснётся, и это будет конец, тихий и незаметный, в этом вонючем логове. Он перевёл взгляд на её угол — туда, где она обычно сидела, свернувшись в своём гнезде из тряпья и шкур. Пусто. Ни тени, ни движения. Только груда старой ткани, сваленная в беспорядке. Он не услышал, когда она встала. Не заметил, когда ушла. — Ссьен? — позвал он, и голос прозвучал глухо, поглощённый сырыми стенами логова. Ничего. Тишина. Только его собственное дыхание — пар изо рта таял в холодном воздухе, не долетая до потолка. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом снова оглядел логово — и замер. Она сидела совсем рядом, на корточках, обхватив колени руками. И смотрела на него. Её фиолетовые глаза в полумраке казались двумя угольками, тлеющими в пустоте. Как долго она здесь? Следила? Ждала? Он не знал. Он вообще перестал понимать, когда она появляется и исчезает. Она не спрашивала, как он себя чувствует. Не предлагала еду или воду. Просто ждала, пока он сам заговорит. — Не убивай меня, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, но ровно. — Даже если мне больно. Даже если кажется, что так лучше. Позволь мне самому решать, когда умирать. Ему нужна была хотя бы призрачная видимость контроля над собой. Мысль о том, чтобы проверить пределы своей живучести, вызывала не любопытство — ужас. Нарочно умирать. Нарочно позволять себе быть убитым, чтобы узнать, где кончается его бессмертие. Это было выше его сил. Он просто не мог заставить себя сделать первый шаг в пропасть, зная, что обратной дороги может не быть. Но Ссьен могла. Она уже сделала. Без колебаний. Она смотрела на него, не отводя глаз. Потом отвернулась. Не ответила. Он не знал, поняла ли она его просьбу. Но сам осознавал, что она, вероятно, снова убьёт его, если травмы будут серьёзными или начнут служить помехой. Несколько мгновений они сидели в тишине — он, сжавшись в комок, она, неподвижная, как изваяние. Потом она протянула руку. На её ладони лежал пистолет — тот самый, изъеденный ржавчиной самопал, который она забралв у охотницы. Рядом — две криво набитые обоймы, перемотанные изолентой. Она молчала. Просто держала оружие перед ним. Потом сказала коротко, отрывисто: — Пора. Идём. Арт посмотрел на пистолет, потом на неё. Взял. Металл обжёг холодом, и он едва не выронил оружие — пальцы не слушались, пришлось перехватить дважды. Рукоять была шершавой, с острым заусенцем, впившимся в ладонь. Тяжёлый. Непривычный. Он сунул обоймы за пояс, пистолет — в правую руку. Кивнул. Она поднялась и бесшумно двинулась к выходу.* * *
Девочка сидела в своём углу и смотрела, как пламя пожирает обломки ящиков, как дым стелется по потолку, находя щели, чтобы уйти вверх. Оно отбрасывало тени на стены, заставляя их плясать, извиваться, менять форму. Иногда ей казалось, что среди этих теней есть та, одна, с фиолетовыми глазами. Но она моргала — и тень исчезала. Костёр потрескивал. Кто-то кашлянул. Кто-то выругался сквозь зубы — тихо, почти беззвучно, просто чтобы услышать собственный голос, убедиться, что он ещё жив. Люди вздрагивали чаще. Смотрели в темноту дольше, чем нужно, задерживая взгляд на каждом проёме, на каждой щели между ржавыми листами металла. Даже костёр теперь жгли почти непрерывно — хотя раньше экономили топливо, берегли каждую тряпку, пропитанную маслом и другой горючий мусор. Теперь бросали в огонь всё подряд, лишь бы горело ярче. Свет давал иллюзию безопасности. А иллюзия здесь была дороже правды. Главарь почти не спал. Он сидел на своих ящиках, положив руки на колени, и его глаза — чёрные, немигающие — следили за входом. Он не говорил ни слова, но его молчание давило сильнее, чем любые приказы. Тощий метался. Он не мог усидеть на месте — вставал, подходил к выходу, смотрел в темноту, возвращался, садился, снова вставал. Пальцы его постоянно теребили ремень, губы облизывали — чаще обычного, так, что они покраснели и потрескались. — Надо что-то делать, — сказал он наконец. Голос его прозвучал выше обычного, с надрывом. — Не можем же мы сидеть и ждать, пока эта тень... — Заткнись, — оборвал его Главарь, не повышая голоса. Но Тощий заткнулся. На минуту. — Я говорю, надо проверить, — продолжил он, понизив тон, но не успокоившись. — Послать кого-то. Разведать. Может, там никого уже нет. Может, это была просто... — Ты хочешь пойти? — Главарь поднял на него глаза. Тощий замолчал. Отвёл взгляд. — Вот и сиди. Она не знала, сколько прошло времени. Циклы смешались в один бесконечный, липкий день, где не было ни начала, ни конца. Костёр прогорел почти дотла — остались только тлеющие угли, отбрасывающие слабый, красноватый свет, от которого лица казались вымазанными кровью. Через пару циклов, когда сменилась дозорные, двое самых молодых наткнулись на аккуратные отпечатки подошв. Они заметили их случайно. Следы вели прямо из корридора, который не давал им покоя, пугая своим призрачным обитателем. Именно эти следы, втоптанные в грязь, словно молчаливый вызов, и подтолкнули их на смелый шаг. Кто-то из молодых — тот, самый зелёный, с бегающими глазами и пальцами, которые вечно теребили ремень, — поднялся первым. — Я больше не могу, — сказал он. Голос его сорвался, превратившись в сиплый шёпот. — Я пойду. Посмотрю. Второй — такой же молодой, с обветренным лицом и глубоко посаженными глазами, — поднялся следом. — Я с тобой. Главарь поднял голову. Посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — неодобрение? Усталость? Или облегчение от того, что не ему придётся идти? — Стойте, — сказал он. Голос его всё ещё был глухим, но в нём прорезалась та самая железная нотка. — Возьмите. Он полез за пазуху, вытащил пистолет. Тот самый, украденный несколько циклов назад. Тяжёлый, неудобный, с магазином, который вечно заклинивал. Протянул его первому. — Если увидите что — стреляйте. Просто стреляйте. Первый взял оружие. Пальцы его дрожали, но он сжал рукоять так, что побелели костяшки. — Идите, — сказал Главарь. — И сделайте так, чтобы мы спали спокойно. Девочка смотрела, как их силуэты растворяются в темноте. Сначала ещё были слышны шаги — тяжёлые, уверенные, специально громкие, чтобы показать, что они ничего не боятся. Потом шаги стихли. Осталась только тишина. И костёр. И капель где-то рядом. Она ждала. Все ждали. Она не слышала выстрела. Он пришёл откуда-то издалека — глухой, короткий хлопок, который можно было принять за что угодно. За обвал. За удар трубы о трубу. Но все в логове замерли. Потому что все знали: это был выстрел. Главарь поднял голову. Его лицо в красноватом свете углей казалось вырезанным из камня — ни единой эмоции, ни единого движения. Тишина. Долгая, тягучая, такая, что слышно было, как пепел оседает на угли. Потом раздался крик. Сначала она не поняла, что это. Звук был слишком высоким, слишком рваным, непохожим на человеческий голос. Но чем дольше он длился, тем яснее становилось — кричит человек. Крик не прекращался. Долгий, высокий, полный такой боли, от которой хочется вырвать собственные уши, лишь бы не слышать. Он шёл по туннелям, отражался от стен, возвращался усиленным, искажённым, и в этом звуке уже не было ничего человеческого. Так продолжалось, пока у того, кто кричал, не кончилось дыхание. А потом началось снова. Девочка зажала уши руками, но звук всё равно проходил сквозь пальцы, въедался в голову, оставался там, пульсировал в такт сердцу. Она смотрела на костёр и видела, как пламя дрожит — или это у неё дрожали глаза. Главарь поднялся первым. Не сказал ни слова — просто взял нож и пошёл к выходу. Громила — за ним. Тощий — следом, хотя его трясло так, что зубы стучали. Остальные — кто с оружием, кто с обрезком трубы, кто просто с камнем в руке. Девочка не двинулась с места. Она сидела в своём углу, прижавшись спиной к стене, и смотрела, как они уходят в темноту. Никто не позвал её. Никто даже не посмотрел в её сторону. Они вернулись через полчаса — с телом. Тащили его по полу, и оно оставляло за собой тёмный, маслянистый след, который в свете костра казался чёрным, как смола. Девочка узнала его — одного из тех двоих, что ушли проверять туннели. Того, что был с обветренным лицом. Второго, с бегающими глазами, не было. Тело бросили на пол у костра. Оно дёрнулось, издало звук — не крик, нет. Что-то булькающее, влажное, вырывающееся из разорванного горла вместе с кровавой пеной. Девочка смотрела на него и не могла отвести взгляд. Руки сломаны. Не просто перебиты — кости торчали наружу, белые осколки, прорвавшие кожу, блестели в свете углей. Ноги — то же самое. Вывернуты под неестественными углами, перекручены, как тряпки, которые выжимают перед тем, как бросить. Глаза. Глаз не было. Только чёрные, залитые кровью впадины, из которых всё ещё сочилась какая-то жидкость, смешанная с грязью. — Отнесите в угол, — сказал Главарь. — К остальному. Громила подхватил тело, потащил к груде останков. Тощий пошёл за ним, помогать. Остальные расселись по своим местам, но никто не говорил. Никто не смотрел друг на друга. Никто не ел в тот вечер. Мясо, которое лежало в углу — недавняя добыча, мутант, которого разделали, но не успели доесть, — так и осталось лежать, присыпанное пеплом и грязью. Желудки были пусты, но никто не протянул руку к еде. Даже Тощий, который всегда был голоден, сидел, уставившись в одну точку, и его пальцы, обычно вечно что-то теребящие, замерли на поясе. Девочка кашлянула. Вместе с воздухом из горла вырвалось что-то влажное, тёплое. Она вытерла губы рукой — на пальцах осталась кровь. Тёмная, почти чёрная, с мелкими сгустками. Она смотрела на неё и не чувствовала ничего. Только усталость. Такую глубокую, что, казалось, она достаёт до самых костей. — Лучше сдохнуть, чем попасть к такой твари, — сказал кто-то из старших. Голос его звучал глухо, безжизненно, как будто он говорил не для них — для себя. Девочка сжала пальцы. Под рукой оказалось что-то острое — обломок кости, который она подобрала у стены несколько дней назад и забыла про него. Она сжала его крепче, чувствуя, как край впивается в ладонь. Просто держала. На всякий случай. — Я больше не могу. Голос Тощего прозвучал громко в тишине логова. Слишком громко. Несколько человек вздрогнули, обернулись. Он стоял у костра, вжав голову в плечи, и его бегающие глаза метались от одного лица к другому. Влажные губы шевелились, облизывались, снова шевелились — нервно, бесконтрольно. — Надо уходить, — сказал он. — Прямо сейчас. Собрать всё, что можем унести, и уйти. Подальше. Туда, где этой твари нет. — Заткнись, — бросил Главарь, не поднимая головы. Он сидел на своих ящиках, в дальнем углу, и лицо его скрывала тень. Только глаза — чёрные, немигающие — отражали пламя. — Нет, — Тощий сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Нам нужно уйти, — сказал он, уже не скрывая страха. — Подальше. На верхние уровни. Там люди, там можно затеряться, там... — Я сказал, заткнись. Главарь поднялся. Не быстро — медленно, плавно, как поднимается хищник, когда добыча слишком близко и бежать уже некуда. Тощий попятился. — Там нас убьют другие банды, — продолжил Главарь. Голос его был ровным, почти спокойным, но в нём появилась та нота, от которой все в логове замерли. — Здесь мы знаем каждый лаз, каждую нору. Здесь наше место. — Мы здесь все перемрём! — Тощий ткнул пальцем в угол, где лежало искалеченное тело. — Ты видел, что оно сделалт с ним? Видел?! Эта тварь получает удовольствие. И она рядом. — Поэтому нужно сидеть здесь, где есть стены и огонь. А не бежать в темноту, где она нас перебьёт по одному. — Она нас и здесь перебьёт! — Тощий схватился за голову, пальцы вцепились в грязные, спутанные волосы. — Ты не понимаешь? Она уже здесь. Она была здесь, а мы сидели и ничего не слышали. Она может войти в любую минуту. А мы — как крысы в норе. Как... — А ты предлагаешь бросить всё и бежать? — Главарь сделал шаг вперёд, и Тощий отступил к стене. — Бежать, куда глаза глядят, без запасов, без оружия, без тепла? Хороший план. Молодец. — У нас есть пайки, — выдавил Тощий. — Те, что с верхних уровней. Их хватит... — Их хватит на несколько дней, — перебил Главарь. — А потом? Что потом? Тощий замолчал. Его губы шевелились, но слов не было. Только страх. Голый, животный страх, который делал его похожим на загнанную крысу. Главарь смотрел на него долго. Потом отвернулся. — Проспись, — сказал он устало. — Позже поговорим. Их разговор так и не состоялся Она не знала, сколько прошло времени, когда услышала шорох. Не у входа — сзади, со стороны запасов. Она обернулась. Тощий стоял на корточках у кучи тряпья, где они хранили пайки — те самые, в пластиковых упаковках, которые не портились месяцами. Его руки шарили в темноте, нащупывая, отбирая, запихивая за пазуху. Потом он посмотрел на выход. На Главаря — тот все-таки не выдержал и уснул, отвернувшись к стене. На остальных — кто спал, кто просто лежал с открытыми глазами. На девочку. Их взгляды встретились. Тощий прижал палец к губам. Она не отвела глаз. Не кивнула. Просто смотрела. Он отвернулся первым. Шагнул к выходу. Замер на секунду, прислушиваясь. Потом шагнул в темноту и исчез. Девочка смотрела на пустой проём и не чувствовала ничего. Предательство, трусость, бегство — здесь это не имело значения. Каждый выживал как мог. Тощий выбрал свой способ. Хватились его только утром. Или через несколько часов — время здесь потеряло смысл. — Нет его, — сказал молодой, тот, что спал у входа. — И пайков нет. Половины. Главарь молчал. Сидел на своих ящиках, смотрел в огонь, и лицо его ничего не выражало. Но девочка видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающие край ящика. — Мразь, — выплюнул Громила. — Трусовая мразь. — Он не вернётся, — сказал кто-то из молодых. — Побежал наверх. Думает, там спасётся. — Там его сожрут, — отозвался другой. — Или замерзнет. Или... — Хватит уже, — прервал их Главарь. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Все. Разберёмся с этим раз и навсегда. Никто не спросил, как именно они собираются "разбираться". Никто не спорил. Просто кивнули — кто устало, кто обречённо, кто с той особой решимостью, которая бывает только у загнанных в угол зверей. — А она? — спросил кто-то, кивнув в угол, где сидела девочка. — Останется здесь, — сказал Главарь. — Только мешать будет. — А если сбежит? — Не сбежит. Но вы свяжите её. Верёвки впились в запястья, когда её привязали к трубе — той самой, что шла вдоль стены, рядом с грудой тряпья, которая служила ей постелью. Громила затягивал узлы, не глядя, грубо, и проволока впилась в кожу, оставляя на ней красные, мокнущие борозды. — Сиди, — бросил он, выпрямляясь. — Не дёргайся. Она не дёргалась. Смотрела, как они собираются — перебрасываются короткими, рублеными фразами, проверяют оружие, накидывают на плечи тряпьё, чтобы защититься от холода туннелей. Главарь что-то говорил, но она не слушала. Смотрела на огонь. Они ушли. Шаги затихли в темноте — сначала громкие, уверенные, потом всё тише, пока не растворились в вечном гуле машин. Осталась только капель и потрескивание костра. Время тянулось медленно. Каждый звук — шорох углей, упавшая искра, далёкий скрип металла — заставлял её вздрагивать. Она вслушивалась в темноту, пытаясь угадать, что там, за стенами логова. Туннели. Пустота. И то, что скрывалось в ней. Сначала было тихо. Потом — далёкие выстрелы. Один, второй, третий — уже не понять, где свои, где чужие. Кто-то закричал снова — другой голос, ниже, с хрипотцой, и этот крик оборвался так внезапно, будто горло перерезали. Лязг металла. Удар. Ещё удар. Хруст — такой, от которого сводит зубы. А потом — тишина. Такая же внезапная, как и крик. Только капель. Только её дыхание. Они мертвы, — подумала она. И тут же поняла: сейчас сюда придёт оно. Та, с фиолетовыми глазами. Та, что стояла в темноте и смотрела, как смотрят на еду. Та, чей взгляд замораживал кровь быстрее, чем любой холод. Она дёрнула руки. Верёвки не держали. Она поняла это не сразу — просто пошевелила кистью, и проволока скользнула по коже, не встречая сопротивления. Громила затянул плохо — торопился, не проверил. Или она просто стала тоньше? Кости выпирали из-под кожи, рёбра можно было пересчитать, даже не глядя. Она потянула сильнее. Верёвка поддалась, и одна рука освободилась. Вторая рука освободилась следом, чтобы выхватить из груды тряпья осколок кости. Достаточно острый, чтобы резать мясо. Достаточно, чтобы... Мысль не успела оформиться. Тишину разорвал звук. Не выстрел. Не крик. Шаги. Мягкие, почти беззвучные, но она услышала — один человек, идёт медленно, не скрываясь. Из проёма вышел силуэт. Она не узнала его пропорции. Он был чужаком, двигался странно — не крадучись, не прячась, но и не уверенно, не по-хозяйски. Шёл, выставив перед собой пустые руки, и что-то говорил. Тихим, мягким голосом на чужом, незнакомом языке. Девочка не понимала слов. Но тон — тон не был угрожающим. Он был... она не знала этого слова. Может, успокаивающим. Силуэт приблизился. Свет догорающего костра упал на лицо. Мужчина. Молодой. Незнакомый. С мягкими чертами, не тронутыми ни шрамами, ни той особой жестокостью, которая вырезала лица всех, кого она знала. Но главной особенностью были его глаза — без привычной черноты — смотрели на неё с тревогой. Он остановился в нескольких шагах. Опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Протянул руку — медленно, осторожно, как протягивают еду испуганному зверьку. — Тихо, — сказал он. Слово было чужим, но она поняла его по интонации. — Я не трону тебя. Она не понимала слов. Но тон — тон понимала. И то, как он смотрел — не как на еду, не как на вещь. Как на человека. Она шагнула вперёд, сама не зная зачем. Упала на колени — не от страха, от слабости, которая накатила внезапно, как только ушло напряжение. Он подхватил её, не давая упасть лицом в грязь. — Всё хорошо, — повторил он, и его руки — тёплые, живые — обняли её. Осторожно, боясь сделать больно, сжимая так, будто она могла рассыпаться от одного резкого движения. Просто прижал к себе, положил руку на затылок, прикрыл от всего, что было снаружи. Девочка замерла. Не помнила, чтобы её когда-нибудь обнимали. Может, в той, прошлой жизни, до того, как её поймали. Может, нет. Она не помнила. Но тело помнило. Она уткнулась лицом ему в грудь и всхлипнула. Тихий, сдавленный звук, похожий на тот, что издают раненые животные, когда боль становится слишком сильной, чтобы молчать. Он гладил её по голове. Что-то говорил — тихо, неразборчиво, на том же чужом языке. И в его голосе не было ничего, кроме тепла. — Меня зовут Арт, — сказал он. — Я… мы не хотим тебе зла. На секунду — всего на секунду — девочка поверила, что всё будет хорошо. А потом из темноты вышла Она. Девочка не услышала шагов. Не почувствовала движения воздуха. Просто подняла глаза — и увидела. Из темноты туннеля, за спиной мужчины, выступила фигура. Невысокая, худая, закутанная в тёмные лохмотья. Девочка не видела её лица — только силуэт, чуть более тёмный на фоне абсолютной черноты. Но она видела глаза. Два светящихся пятна. Фиолетовых. Глубоких, как провалы в никуда. Всё внутри оборвалось. Тепло, которое она только начала чувствовать, превратилось в ледяную, колючую пустоту. Мышцы свело судорогой, дыхание перехватило, сердце забилось где-то в горле — быстро, панически, выскакивая из груди. Обломок кости выпал из рук, звякнув о бетон. Она не могла пошевелиться. Не могла дышать. Только смотреть в эти глаза — холодные, чуждые, бесконечно далёкие. Воспоминание ударило её, как удар ножом в грудь. Тёмный туннель. Тело на полу. И эти глаза — холодные, чуждые, изучающие, как булавки, которыми прикалывают бабочек к доске. Тишина. Абсолютное превосходство. Знание, что ты — всего лишь мясо. Она вспомнила крик. Тот долгий, бесконечный крик, который не прекращался, пока не кончилось дыхание. Вспомнила глаза — чёрные впадины, из которых сочилась кровь. Вспомнила, как тело волочили по полу, оставляя тёмный, маслянистый след. С ней будет так же, если её схватят. Не убьют сразу. Будут мучить, ломать, резать. И крик будет долгим. Очень долгим. Она не хотела так умирать. Она нащупала кость на полу. Пальцы сомкнулись на острой грани. Она не думала. Не решала. Просто сделала то, что казалось единственно правильным — в этом мире, где не было ни жалости, ни надежды, ни выхода. Кость вошла в шею легко. Слишком легко. Острый край разрезал кожу, мышцы, и тёплая кровь хлынула на пальцы, на грудь, на его одежду — того, кто её обнимал. — НЕТ! — Незнакомец что-то закричал. Дёрнулся, схватил её за руки, пытаясь остановить. Но она уже сделала. Кость уже вошла глубоко, и она чувствовала, как воздух уходит из лёгких через рану, как темнота застилает глаза, как тело становится чужим, тяжёлым, холодным. Она упала на бок, глядя в потолок. Костёр догорал, и последние отсветы плясали на ржавых трубах, на лицах, на её собственных пальцах, которые всё ещё сжимали окровавленную кость. — Нет-нет-нет, — бормотал он, зажимая рану руками. Кровь текла сквозь пальцы, и он давил сильнее, вжимая ладони ей в шею, пытаясь остановить то, что остановить было нельзя. — Не надо, пожалуйста, не надо... Она смотрела на него. На его лицо — искажённое, мокрое от слёз. На его губы, которые шевелились, произнося слова, которых она не понимала. На его руки — тёплые, живые, сжимающие её рану так сильно, будто он мог вернуть её обратно в тело одной только силой воли. — Я тебя не знаю, — выдохнул он, и голос его сорвался, разбился на части. — Я тебя не знаю, я не должен… Он повторял это снова и снова, как молитву, как заклинание, пытаясь удержать себя на плаву, не дать боли поглотить его целиком. Но слёзы всё равно текли, и пальцы дрожали, и кровь всё равно вытекала, тёплая, липкая, заливая его руки по локоть. Но он не отпускал. Давил, зажимал, пытался спасти, хотя понимал — бесполезно. Её кровь заливала его пальцы, его одежду, пол вокруг. Тёмная, густая, пахнущая железом и чем-то сладковатым — тем самым, что всегда было здесь, в этом месте. — Пожалуйста, — шептал он, прижимая её к себе. — Пожалуйста, не умирай. Не надо. Пожалуйста. Она смотрела на него. На его слёзы. На его боль. И не понимала — почему? Зачем? Кто он ей? Она хотела сказать ему что-то. Но слова не выходили — только хрип и кровавые пузыри на губах. Сознание меркло. Края зрения темнели, и фигура незнакомца становилась всё более расплывчатой, пока не превратилась в тень среди теней. Она смотрела на его лицо до последнего — на эти странные, не здешние глаза, в которых было столько боли, что, казалось, они могли затопить весь Нострамо. Потом не стало ничего.* * *
Тень стояла у входа и смотрела. Она не вмешивалась. Не пыталась остановить — ни девочку, когда та поднесла кость к горлу, ни Арта, когда он бросился к умирающей. Она просто стояла и смотрела, и в её взгляде не было ничего — ни боли, ни жалости, ни понимания. Только видение. Оно раздваивалось перед ней, как треснувшее стекло. Одно — то, что уже сбывалось: девочка лежит на полу, кровь растекается чёрным пятном, глаза пусты. Смерть. Конец. Другое —бледное, дрожащее, как пламя на ветру. Девочка выживает. Рана затягивается — не до конца, но достаточно, чтобы она осталась в этом мире. Она открывает глаза. И в её взгляде — не страх. Что-то другое. Что-то, чего Тень не могла разглядеть, как ни пыталась. Чем больше крови вытекало из девочки, тем бледнее становилось это будущее. Оно мерцало, рвалось, рассыпалось на куски, пока не исчезло совсем, оставив после себя только чёрную, абсолютную пустоту. Она моргнула. Видение кончилось. Перед ней было только настоящее. Арт стоял на коленях в луже крови, прижимая руки к шее мёртвой девочки. Его плечи тряслись. Из горла вырывались звуки — не слова, не крик, что-то среднее. Рыдания. Она подошла ближе. Он не смотрел на неё. Смотрел на девочку — на её лицо, на пустые глаза, на тёмную кровь, засохшую на губах. — Почему? — спросил он. Голос его был пустым, чужим. — Почему она... почему она так испугалась? Она помнила жест. Тот самый, которым он накрыл её плечи курткой, когда она дрожала после кошмара. Тот, которым он обнял девочку. Она видела его — мягкий, осторожный. Она опустилась на колени рядом с ним. Протянула руки и обняла его. Не так, как он обнимал девочку. Движения были резкими, неуклюжими, почти грубыми. Пальцы её, сильные и цепкие, легли ему на спину. Без нежности. Просто — потому что он делал так, когда ей было плохо. А теперь плохо ему. Она не сжимала — просто держала, чувствуя, как его тело сотрясают беззвучные рыдания. — Арт, — сказала она тихо. Её голос прозвучал сухо, отрывисто — имя, брошенное в пустоту, как камень в колодец. Арт вздрогнул. Замер на секунду. Потом его плечи снова затряслись, и он закрыл лицо руками. Она сидела, обнимая его, и смотрела на тело девочки. На лицо, застывшее в спокойствии, которого у неё не было при жизни. На кровь, которая уже перестала течь, сворачиваясь в тёмную, блестящую лужу.
Примечания:
Мы снова в эфире, дамы и господа! Это передача «Сдохни или Умри» и с вами Свой ведущий.
Если история не оставила вас равнодушным, то прошу поставить лайк и подписаться. Особенно буду благодарен, если вы оставите отзыв – ваши комментарии могут серьёзно повлиять на скорость выхода новых глав!
Ave Dominus Nox!
Мы идём за тобой!
