Ты ведь ночью не святую деву звал!

Угли дышали жаром — слабым, умирающим, но ещё живым. Арт сидел, привалившись спиной к ржавой трубе, и смотрел в красные трещины, бегущие по чёрным комьям. Тень была рядом — он чувствовал её локоть, едва касающийся его собственного. Не давила. Просто была.     Тело девочки лежало в двух шагах, на куске мешковины. Арт не помнил, как оказался у костра. Наверное, Тень оттащила его, пока он сидел и не мог пошевелиться. Он только заметил, что сидит ближе к теплу, а мёртвая девочка осталась там, где перестала дышать.     Арт опустил взгляд на свои руки.     Кровь засохла и стянула кожу, будто он надел красные рукавицы на размер меньше. Под ногтями — бурые полумесяцы. На сгибах пальцев корка треснула, и в трещинах виднелась розовая, саднящая плоть. На лице, он знал, было то же самое. Пыль от слёз смешалась с кровью, и теперь, когда он моргал, веки липли друг к другу.     Он начал тереть руки. О штаны. Грубая ткань только размазывала липкое, загоняла грязь глубже. О пол. Холодный бетон с вкраплениями ржавчины царапал ладони. Кровь смешалась с пылью, стала бурой кашей. Он тёр сильнее. Кожа на костяшках лопнула, выступила свежая кровь — яркая, жидкая, его собственная, поверх засохшей чужой.     Воздух стал гуще. Вдох — мелкий, рваный. Ещё вдох — и грудную клетку сдавило. Он не мог остановиться. Пальцы скребли по ткани, по металлу, по собственной коже, счищая то, чего уже не было видно, но что он чувствовал каждой порой.     Тень перехватила его запястья.     Движение было резким, но не грубым. Она сжала его руки перед его лицом, заставляя смотреть на них. Кость едва слышно хрустнула под её хватом. Пальцы у неё были холодными и сухими, как камень. Она не давила сильнее необходимого — просто держала, лишая возможности двигаться.     Арт замер. Дыхание выровнялось не сразу — сначала он просто перестал вдыхать, потом выпустил воздух длинным, свистящим выдохом. Дрожь осталась. Мелкая, противная, бьющая откуда-то из живота. Но паника отступила.     Он смотрел на свои руки в её пальцах. Кровь въелась в трещины, забилась под ногти. Он уже знал, что будет видеть их ещё долго. Каждый раз, когда поднесёт руку к лицу. Каждый раз, когда потянется за едой. Каждый раз, когда проснётся.     Тень разжала пальцы — медленно, будто давая ему время принять вес собственных рук обратно. Он опустил их на колени и заговорил. Голос был чужим — хриплым, низким, будто он сорвал связки и только теперь заметил.     — «Если ты не можешь изменить ситуацию, измени своё отношение к ней». Бред. Конченый, тупой, розовый бред.     Сглотнул. Горло саднило.     — Как я могу изменить отношение к тому, что ребёнок перерезал себе горло, потому что я улыбнулся? Что мне сделать? Улыбаться шире? Сделать вид, что это был её выбор? Её путь? Сказать себе: «Я тут ни при чём»?     Короткий выдох — не то смешок, не то всхлип. — Я при чём. Я подошёл. Я протянул руки. Я сделал всё, как считал правильным. И этого хватило, чтобы она убила себя.     Он поднял глаза и посмотрел на тело. Девочка лежала на боку, неловко подвернув руку. Глаза были прикрыты не до конца — но в полумраке, да ещё с её чёрными, как смоль, глазами, тонкая полоска белка почти терялась. Горло — тёмное, рваное пятно на бледной коже.     «Я тебя ненавижу».     Мысль мелькнула и исчезла, но он успел её поймать. И одёрнул. Нет. Не её. Он ненавидел не девочку. Он ненавидел то, что она сделала с ним. Своей слабостью, своим страхом, своей смертью она заставила его — его, Арта, который хотел помочь, который протянул руки, который улыбнулся, — почувствовать себя чудовищем. Убийцей, даже не коснувшимся её. Это была стыдная, эгоистичная мысль, и он знал это. Но она была правдой.     Он смотрел на её закрытые глаза, и веки её начали расплываться, терять очертания, пока на их месте не проступили другие — тонкие, детские, с мокрыми ресницами. Сестра. Ему двенадцать, ей восемь. Те же тонкие веки, тот же детский подбородок. Косички, вечно мокрые ресницы. Она плачет, прижимая к груди сломанную куклу, а он смеётся, потому что это он её сломал. Ему было смешно. Ему было интересно. А потом он так и не извинился. И теперь это лицо, заплаканное, детское, смотрело на него из темноты, сливаясь с лицом мёртвой девочки у костра.     Он моргнул. Лицо сестры растаяло, и он снова увидел девочку — её приоткрытые веки, её неловко подвернутую руку. Надо было что-то с этим сделать.     Арт встал. Ноги затекли, и он покачнулся, но удержался. Подошёл к телу. Опустился на корточки. Аккуратно, двумя пальцами, прикрыл ей веки до конца — будто ставил печать. Сложил руки на груди, одну поверх другой. Кожа уже не гнулась в локтях, пришлось надавить. Мешковина под ней была жёсткой, в пятнах старой крови и машинного масла. Он расправил края.     — Не режь её, — сказал он. Голос прозвучал глухо, без интонации. — Просто… не здесь. Пожалуйста.     Тень не ответила. Она поднялась — бесшумно, как всегда, — наклонилась, завернула тело в мешковину одним движением, подхватила на руки и пошла к выходу. Он не смотрел ей вслед, но краем глаза всё же поймал, как её силуэт, прямой и чуть наклонённый вперёд, растворился в темноте. Она несла тело легко, как пустой мешок. Арт смотрел, как мешковина чуть колышется в такт её шагам, и считал про себя — раз, два, три, — пока силуэт не исчез.     Её шагов Арт не услышал — она уходила беззвучно, как всегда. Только шорох мешковины, трущейся о её одежду, становился всё тише, пока не растворился в треске углей.     Арт остался один.     Металл в стенах остывал, пощёлкивал, постанывал.  Он слышал всё это. И своё дыхание — хриплое, с присвистом, будто чужое. Холод подбирался к ногам, к спине, к пальцам — медленно, но неотвратимо     Он сел обратно. Труба за спиной всё ещё хранила тепло её плеча — или ему казалось. Но локоть, который только что упирался в его бок, исчез, и с той стороны тянуло холодом. Где-то далеко капала вода. Раз. Два. Три. Как метроном, подхвативший счёт её шагов     Арт уставился на свои руки. Кровь уже не оттиралась. Она была частью его кожи теперь. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал. Бурые полумесяцы под ногтями никуда не делись.     Он будет видеть их завтра. И послезавтра. И каждый раз, когда опустит взгляд на свои руки.     Арт заставил себя подняться. Ноги затекли ещё сильнее, но он, пошатываясь, дошёл до груды поддонов, взял два обломка и швырнул в угли.     Сухие, щепастые — занялись быстро. Пламя лизнуло ржавый свод, и по стенам логова заметались тени, выхватывая из темноты то груду костей, то пустой угол, где только что лежала девочка. Тепло ударило в лицо — почти болезненно после холода, который он перестал замечать.     Арт сел, обхватив колени руками, и упëрся взглядом в огонь. Смотреть в пламя было легче, чем в пустоту.     Где-то далеко, в глубине туннелей, капала вода — размеренно, неумолимо. Он слышал этот звук всегда, но в тишине, оставшейся после ухода Тени, капель вернулась и заполнила всё.     Рассеянно поднял глаза к потолку. Ржавые трубы, паутина, чёрные подтёки. Ничего там не было.     Думать не хотелось. Мысли были тяжёлыми, скользкими. Но одна зацепилась, и он потянул за неё, как за нить из старого шва.     — На что я рассчитывал? — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, без интонации, будто он спрашивал не себя, а пустоту. — Подобрать её, как щенка, которого жалко?     Угли трещали. Искра вылетела из костра и погасла, не долетев до его сапога.     — Если я не смог защитить её от самой себя... то о чём вообще речь.     Он замолчал. Пламя гудело ровно, поедая поддоны. Тени дёргались, но ничего не отвечали.     — Как надо было? — спросил он тише, почти шёпотом. — Убить её раньше, чем она схватила кость? Прогнать?     Ещё одна искра упала на тыльную сторону ладони, погасла мгновенно, оставив белую точку. Он даже не моргнул. Только сжал пальцы в кулак, чувствуя, как саднит лопнувшая кожа на костяшках, и снова разжал. Бурые полумесяцы под ногтями никуда не делись. Белая точка осталась рядом с ними — ещё одна отметина.     Вопросы упали в тишину, как камни в колодец, и не вернулись.     Он ждал. Тень не возвращалась.     Угли догорали, и он уже потянулся за новым поддоном, когда она возникла у входа — беззвучно, как всегда. Мешковины в руках не было. Лицо, как всегда, ничего не выражало. Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на коридор, где остались тела каннибалов, и коротко кивнула.     Он поднялся. Ноги всё ещё были ватными, но двигаться стало легче — может, от тепла костра, может, от того, что тело наконец вспомнило, как это делается. Они вышли в коридор. Тьма сомкнулась за спиной, и только слабый отсвет углей ещё дрожал на ржавых стенах, пока они не свернули за поворот.     Тела лежали там же, где упали. Четыре силуэта в темноте — один у стены, двое посреди прохода, последний убитый при бегстве. Запах крови уже смешался с вечной вонью подземелий — горелым маслом, ржавчиной, гнилью. Арт остановился, глядя на них. В горле встал ком, но он сглотнул и заставил себя шагнуть вперёд.     Тень уже взялась за первого — того, что с разбитой головой. Ухватила за ворот, потащила по камням. Тело шуршало, голова билась о выступы с тупым, влажным звуком — как будто били мешком с мокрым тряпьём. Арт смотрел, как она работает, и внутри было пусто. Потом подошёл ко второму.     Он наклонился, взялся за щиколотки и потянул. Тело оказалось тяжелее, чем он ожидал. Мёртвые всегда тяжелее. Он упёрся ногами, напряг спину, и труп медленно пополз по бетону, оставляя за собой тёмный, влажный след. Руки дрожали от напряжения, но он тащил, не останавливаясь, пока не бросил его у входа в логово каннибалов.     Тень уже возвращалась за следующим. Они разминулись в проходе молча, как два рабочих на конвейере. Арт пошёл за последним телом — тем, что лежало дальше всех. Опустился на корточки, взялся за запястье, чтобы перевернуть, и замер.     Тёплая рука.     Он почувствовал это сразу, как только пальцы сомкнулись на коже. Не горячая — именно тёплая, как у живого. От того, что тело лежало ближе к теплу или смерть была недавней, — он не знал. Просто рука была тёплой, и на секунду ему показалось, что сейчас пальцы дрогнут, сожмутся в ответ. Желудок подкатил к горлу. Арт зажмурился, выдохнул сквозь зубы и перехватил тело за щиколотку. Так было проще. Не думать. Просто тащить.     Они свалили трупы в кучу у входа в их логово. Тень сразу принялась обыскивать первого — её пальцы, быстрые и точные, выворачивали карманы, ощупывали подкладку, срезали ножом ремни. Всё, что имело ценность, она откладывала в сторону: нож, флягу с мутной водой, обломок сушёного мяса в грязной тряпице.     Арт опустился на корточки рядом со вторым телом. Смотреть в лицо не стал. Руки сами шарили по одежде, находили, вытаскивали, откладывали. Пальцы не гнулись от холода, и он несколько раз ронял мелкие вещи, прежде чем ухватить как следует. Моток проволоки. Мелкий мусор. И плащ — плотный, грубый, с заплатами на локтях и воротником, подбитым чем-то вроде старого меха. Арт стянул его с плеч мертвеца, встряхнул. Тяжёлый. Пахнет потом, дымом и чужой жизнью. Он накинул его на себя — плащ лёг на плечи, как чужая кожа, но почти сразу стало теплее.     Обувь. Сапоги у каннибала были лучше, чем у него. Высокие, из грубой кожи, с набойками на подошве. Арт стащил свои — левый уже почти развалился, подошва отходила, — оторвал от старой робы пару полос ткани и намотал на ступни. Потом натянул чужие сапоги. Нога вошла туго, пришлось давить. Внутри было тепло — как та рука, только суше, глуше. Пальцы ног сами поджались, пытаясь отстраниться, но он заставил их распрямиться. Запретил себе думать. Топнул пару раз, привыкая к весу, и пошёл дальше.     Среди мусора, в углу, куда отлетела чужая заточка во время драки, он заметил что-то необычное и отдалённо знакомое. Респиратор. Старый, проржавевший по краям, со сломанным корпусом. Линзы мутные, в паутине царапин. Один ремешок оборван, второй держался на честном слове. Внутри что-то гремело.     Арт повертел его в руках. Когда-то, в другой жизни, он бы разобрал, посмотрел, что внутри, подогнал детали, починил. Сейчас он просто смотрел на сломанную вещь и не чувствовал ничего. Даже желания попробовать. Пальцы сами нащупали трещину, провели по краю. Он сжал респиратор в ладони, будто взвешивая, потом разжал пальцы и бросил обратно в мусор.     Железо звякнуло о камни. Тень на мгновение замерла, покосилась на него, но ничего не сказала. Просто продолжила связывать трофеи в узел.     Арт выпрямился, потянул завязки плаща, проверяя, не жмёт ли. Сапоги были тяжёлыми, но ногам в них было тепло. Он посмотрел на свои руки — бурые пятна никуда не делись, но теперь на пальцах была ещё и грязь от мусора, и ржавчина от респиратора, въевшаяся в трещины. Слои накладывались друг на друга.     Тень подняла узел, закинула на плечо и, не оглядываясь, пошла обратно к костру. Арт взял оставшиеся трофеи — фляги, свёрток с мясом, нож, — и двинулся следом. В чужих сапогах шаги получались громче, тяжелее. Он слышал, как подошвы стучат по камням, и не мог заставить себя идти тише.     Он бросил трофеи у стены, сел на своё место и уставился в умирающие угли. Тень возилась рядом, раскладывая добычу. Респиратор остался в мусоре. Арт знал, что не вернётся за ним. И всё равно, закрывая глаза, видел смятый корпус, треснувшее стекло. Чувствовал ржавчину под ногтями, хотя давно стёр её о штаны. Словно респиратор что-то значил. Словно он сам что-то значил, когда ещё мог его починить.     Он перевёл взгляд на свои руки. Бурые полумесяцы под ногтями. Ржавчина в трещинах. Чёрная труха от фильтров, въевшаяся в поры. Кровь, которая уже не оттирается.     Он сжал пальцы в кулак и разжал. Ничего не изменилось.     Он всё ещё смотрел на свои руки, когда рядом звякнуло железо. Арт поднял глаза. Тень вытащила из кучи отбракованный прут, деловито насадила на него полосы мяса и устроила над углями. Арт смотрел, как она работает — быстрые, отточенные движения, ни одного лишнего. Он не заметил, когда она успела раздуть огонь.     Угли дышали жаром. Мясо, насаженное на ржавый прут, шипело над ними, истекая жиром. Капли падали в золу, вспыхивали синими огоньками и гасли. Запах стоял тяжёлый, сладковатый — жареная плоть, дым, кисловатый привкус старого жира.     Мясо от запасов каннибалов — Арт знал это, потому что видел кучу у дальней стены — груду человеческих костей. Рёбра, позвонки, обломки черепов, всё вперемешку. Чуть поодаль, у самой стены, валялась обугленная голова. Кожа почернела, лопнула, обнажив белые осколки скул. Глазницы пустые, рот открыт в беззвучном крике.     Арт сидел, обхватив колени, и смотрел в огонь. Он видел краем глаза, как Тень переворачивает прут, как капли жира падают на угли и вспыхивают. Желудок сводило от голода — пустой, болезненный спазм, который он игнорировал уже несколько часов. Но когда Тень сняла мясо с огня и протянула ему порцию — подгоревший с краёв, истекающий соком кусок, — он не смог.     Пальцы не поднялись. Он смотрел на мясо и видел другое: тонкую детскую руку, неловко подвернутую под тело, тёмное пятно на горле, закрытые веки, которые он сам опустил. Запах жареного мяса смешался в голове с запахом её крови, и к горлу подкатила тошнота. Он отвёл взгляд и опустил прут — мясо коснулось золы, зашипело. Звук резанул по нервам, но он не поднял глаз.      Тень молча смотрела на него. Потом протянула руку, не глядя, взяла его порцию прямо из золы и поднесла к своему рту. Откусила — медленно, почти демонстративно. Прожевала. Проглотила. Арт слышал, как движется её горло. А потом она снова протянула мясо ему — тот же кусок, только теперь с рваным следом её зубов на краю. Держала перед его лицом и ждала.     Арт поднял глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни упрёка — только прагматизм. Ты должен есть.     Он взял мясо.     Тёплое. Жирное. Пахнет дымом и железом. Он откусил — зубы вошли в подгоревшую корку, в мягкую, волокнистую плоть. Жевал, не чувствуя вкуса. Глотал через силу, потому что тело требовало топлива, а другого топлива не было.     Ничего не случилось. Мир не рухнул. Руки не стали чище.     Она смотрела, как он жуёт. Потом отвернулась и взяла себе новый кусок. Они ели молча. Угли трещали. Обугленная голова у стены всё так же скалилась в потолок пустыми глазницами.     Он доел. Вытер руки о штаны — бурые полумесяцы под ногтями никуда не делись, только теперь к ним прибавился жир. Тень протянула ему ещё кусок. Он взял. На этот раз жевал медленнее, и где-то на третьем укусе понял, что уже не чувствует тошноты. Просто ест. Просто мясо.     Краем глаза он заметил, как уголок рта Тени — там, где обычно пряталась тень улыбки, — на секунду расслабился. Она не смотрела на него, просто работала челюстями, перемалывая мясо. Но он знал: она видела.     Он перевёл взгляд на свои руки. Сжал пальцы в кулак — корка на сгибах треснула. Под ней проступила розовая, живая кожа. Разжал пальцы. Слои треснули, но не исчезли. Ничего не изменилось. И всё же — под ними было живое.     Он откусил ещё. И ещё. Пока прут не опустел.     Тень ела рядом, не глядя на него. Но в тишине, нарушаемой только треском углей, каждый его укус звучал громче выстрела. И она слышала. И он знал, что она слышит.     Тишина лопнула сама собой.     Тень поднялась — легко, без усилия, будто и не сидела только что у огня — и пошла к груде тел. Арт смотрел, как она наклоняется, берёт ближайшее за щиколотку и волочёт в темноту бокового туннеля. Пятки мертвеца глухо стучали по камням, голова моталась из стороны в сторону, задевая выступы — тупой, влажный стук.     Арт сидел у входа, привалившись спиной к холодной стене. Не смотрел ей вслед. Просто слушал.     Шорох стих. Тишина — плотная, ватная, только далёкая капель. А потом треск. Влажный, сочный — как будто рвали мокрую кожу. Ещё треск, глубже, с хрустом.     Он зажмурился, но уши не закрыл.     «Она делает это одна. Потому что я не могу».     Мысль обожгла сильнее стыда. Он сидел и слушал, как хрустят чужие кости, и ничего не делал. А потом внутри что-то поднялось — горячее, тесное, как воздух перед рвотой. Не гнев. Что-то другое.     Шорох ткани. Тень возвращалась за вторым телом. Арт открыл глаза, увидел её силуэт — и встал. Не глядя на неё, подошёл к мертвецу, взялся за щиколотки. Тень взялась за другие. Они подняли тело и потащили вдвоём. Молча.     У входа в туннель бросили. Арт развернулся и пошёл за следующим. Дальше он таскал один — брал за ноги, волок по камням, сваливал у проёма. Мышцы на спине дрожали от напряжения, в висках стучало. Не считал, сколько тел. Просто работал     Когда последнее исчезло в темноте, он отошёл к стене и сел спиной к проёму. Закрыл глаза.     Из туннеля доносились звуки — ритмичные, влажные, с хрустом. Тень работала. Арт считал. Раз — вдох. Два — выдох. Три — хруст. Четыре — тишина.     Сердце билось ровно, без паники. И это было страшнее всего. Ещё вчера эти звуки вывернули бы его наизнанку. А сегодня он сидел здесь и просто считал.     Через какое-то время звуки стихли. Тень вышла из проёма, на ходу отряхивая пальцы — резко, по-звериному, будто сбрасывая капли с когтей. Взгляд её скользнул по нему — коротко, без эмоций, — и ушёл в сторону. Но он почувствовал его. Как касание холодных пальцев.     Она прошла мимо него к куче трофеев, наклонилась и выудила из груды моток ржавой проволоки, обрывки верёвок — грязных, в тёмных пятнах, собранных, видимо, с тел. Бросила к ногам Арта. Только тогда он заметил её руки — по локоть в свежей крови, почти дымящейся на холоде.     — Вешать.     Арт опустил взгляд. Проволока. Верёвки. Он посмотрел в сторону туннеля. Там, в темноте, на камнях осталось то, что она сделала с телами. Сюда она принесла только крепёж. Он понял без слов.     Внутри шевельнулось, но он придавил. Наклонился, подобрал моток. Проволока была холодной, кусачей, сразу оставила царапину на большом пальце. Он не заметил. Тень развернулась и пошла обратно. Арт — за ней.     В туннеле было темнее, воздух спёртый, с кислым привкусом. Когда глаза привыкли, он увидел останки у стены — то, что осталось от тел. Он не стал разбирать, где чьё. Просто подошёл к ближайшему и начал работать.     Проволока под пальцами. Петля. Обмотать вокруг балки. Затянуть узел. Руки двигались сами, но одно тело — грузное, с неестественно вывернутой рукой — выскользнуло из плохо затянутой петли и осело на пол с глухим стуком. Арт замер на секунду, потом перехватил, затянул снова, сильнее, чувствуя, как проволока впивается в ладонь.     Тень подавала останки одно за другим. Молча.     Он поймал ритм. Петля. Балка. Узел. Затянуть. Петля. Балка. Узел. Затянуть.     Одно из тел — он не знал чьё, не посмотрел — оказалось с целыми глазами. Арт замер. Мгновение смотрел в пустые чёрные колодцы, в которых застыли отблески далёкого костра. Потом протянул руку и опустил веки. Пальцы надавили на холодную кожу — та не сразу поддалась, но он не отдёрнулся. Просто закрыл. Просто пошёл дальше.     Когда последнее тело заняло своё место, он отступил на шаг. Вытер руки о штаны — механически, без мысли. Подошёл к ближайшему телу, поправил верёвку, которая перекрутилась на плече. Узел был хороший, держал крепко. Он просто хотел что-то сделать руками. Что-то, что можно исправить.     Тень стояла у входа и смотрела. Не на него — на стену коридора перед ними, в темноту, откуда могли прийти живые.     Она пошла обратно к логову. За спиной, в темноте, едва слышно скрипнула верёвка. Потом другая. Он не обернулся. Пошёл следом за Тенью, и звук покачивающихся тел ещё долго стоял в ушах — тихий, размеренный, как дыхание спящего.

* * *

    Холод в логове стоял такой, что даже Ссьен чувствовала его — не как угрозу, а как постоянный, давящий фон. Он пробирался под одежду, впитывался в кости, наполнял пространство тишиной — плотной, как вода в затопленном коллекторе.     Арт спал. Она слышала его дыхание — хриплое, с присвистом, неровное. Воздух с трудом проходил через его горло, что-то влажное клокотало в груди при каждом выдохе. Заболел. Она знала это слово — оно всплыло из чьей-то съеденной памяти. Болезнь. Тело борется с чем-то внутри и может проиграть.     Она сидела в своём углу, скрестив ноги, и держала на коленях плоский металлический предмет. Пальцы рассеянно скользили по погнутому корпусу, по трещине на линзе, по оборванному ремешку. Она подобрала его позже, когда он не видел. Сама не знала зачем. Просто взяла и стала носить с собой.     Видение накатило без предупреждения.     Мир логова схлопнулся в точку, и вместо ржавых труб перед ней развернулась тьма, а из тьмы хлынули образы — блёклые, подёрнутые пеплом, слабее, чем обычно. Кто-то приглушил звук и убавил яркость.     Женщина бежала по туннелю, босая, в разорванной одежде. Сзади нагоняли. Смех. Удар. Её поволокли за волосы в темноту. Лицо женщины было размытым, но боль — боль была чёткой, и она чувствовала её как свою.     Другой образ: мужчина с ножом крался за спиной другого, моложе. Рывок. Лезвие вошло под рёбра, провернулось, вышло с чавкающим звуком. Молодой захрипел, упал на колени, попытался отползти. Мужчина наклонился и методично добил.     Ещё один: трое у ржавой трубы. Ритмичные толчки. Чужой плач, монотонный, бесконечный. Она смотрела на это изнутри черепа, который не был её собственным, и не чувствовала ничего — только слабый отголосок чужого унижения, как рябь на застывающем жире.     Видение дёрнулось, пошло рябью, и она увидела себя.     Та, кем она могла быть сейчас. Маленькая фигура в темноте, крадущаяся вдоль стены. Худая. Грязная. Испуганная. Она пряталась от людей, питалась крысами, вздрагивала от каждого звука. Она выживала — но не жила. Она была слабее. Медленнее. Без когтей, без силы, без знаний, которые дала чужая плоть.     Ссьен смотрела на эту тень и знала: это она. Та, какой она была. Та, какой она осталась бы, если бы не встретила его. Арт был невидим для неё в этом видении — как всегда. Но его отсутствие создавало вокруг той, другой Ссьен, пустоту. И эта пустота была страшнее любого убийства.     Видение длилось мгновение, но она успела осознать: я уже не она. Я сильнее. Я — охотник. Потому что перестала прятаться.     А потом — мелькнуло другое, рваное, как вспышка молнии. Корабль. Чёрный корпус на фоне чёрной же пустоты, усеянной колючими точками звёзд. Она не знала этого слова, но где-то глубоко, в слоях чужой, съеденной памяти, шевельнулось: космос. Оно ничего не значило. Оно значило всё.     Видения схлынули.     Логово вернулось рывком — холод, трубы, мерный гул машин, что никогда не смолкает. В ушах ещё звенело от чужих криков, когда она почувствовала, как что-то тёплое ползёт по верхней губе. Провела пальцем — кровь. Тонкая струйка стекала из носа, сорвалась с подбородка и упала на металлический предмет в её ладонях. Маленькая алая клякса растеклась по ржавчине и треснувшей линзе. Она смотрела на неё несколько секунд, потом отложила предмет в сторону. Металл звякнул о камни.     Она перевела взгляд на Арта. В полумраке его лицо было серым, блестящим от пота. Даже под грудой шкур и плащом она видела, как его тело бьёт мелкая дрожь, как ходят мышцы, пытаясь согреться. Дыхание всё такое же хриплое, с присвистом.     Холод подступал к ней самой. Мышцы, сведённые напряжением, ныли. А внутри черепа, где только что гремели чужие крики, теперь звенела пустота — но она знала, что видения вернутся, стоит закрыть глаза. Они всегда возвращались.     Решение было простым.     Она поднялась, бесшумно пересекла логово и легла рядом с Артом, прижавшись спиной к его спине. Жар просачивался сквозь ткань — скупо, но ощутимо. Мышцы начали расслабляться. Но видения всё ещё шевелились на краю сознания, ожидая, когда она провалится в сон.     Она дёрнула плечом, пытаясь сбросить наваждение, и локоть врезался ему в спину — коротко, жёстко. На мгновение. И видения погасли. Тишина стала абсолютной — как будто кто-то задул свечу.     Её прагматичное решение потребовало уточнения: использовать источник тепла и одновременно — средство от кошмаров.     Она повернулась на бок, лицом к его спине. Придвинулась ближе — осторожно, почти неуверенно. Медленно, с той же сосредоточенной осторожностью, с какой подкрадывалась к добыче, просунула одну руку под его бок, а вторую положила поверх. Ладонь легла на его грудь — горячую, влажную, часто поднимающуюся.     Видения не приходили. Она слышала только его дыхание и чувствовала, как под её ладонью, под слоями ткани, бьётся его сердце. Медленно. Ровно. Живое.     Она прижалась щекой к его спине, между лопаток. Ткань пахла потом, дымом и чем-то чужим, что она не могла назвать. Жар шёл волнами — то сильнее, то слабее, в такт его дыханию. Она вдыхала этот запах и чувствовала, как тепло разливается по животу, по груди, по бёдрам — глубже, чем она ожидала. Как тепло от свежего мяса, которое несёшь в желудке, но это тепло не уходило, а только разрасталось.     Это было прагматично. Выжить холод, выключить кошмары, восстановить силы. Так она сказала себе.     Но когда она зарылась лицом в его плечо, а пальцы чуть крепче сжались на его груди, она уже не раскладывала это на причины. Просто лежала и слушала, как он дышит. И внутри, впервые за долгое время, не было ни криков, ни крови, ни чужих смертей. Только тишина. Только его дыхание. Только жар, который уже не казался чужим.     К утру его жар спал. Она почувствовала это первой — ещё до того, как открыла глаза. Дыхание выровнялось, дрожь ушла из мышц. Он будет жить.     Она разжала пальцы, которые всё ещё лежали на его груди. Медленно отстранилась. Холод логова тут же коснулся спины, напоминая, где они. Но внутри, под рёбрами, всё ещё держалось тепло — не его, её собственное. Неожиданно глубокое. Не украденное.

* * *

    Нос ещё подтекал, но дышалось легче. Арт сидел, привалившись спиной к стене, и впервые за долгое время не чувствовал, что лёгкие наполнены чем-то горячим и тяжёлым. Странно, что не простудился раньше. Наверное, всё дело в воде: запасы замёрзли, и последние дни приходилось рассасывать кусочки льда. Холод шёл изнутри и снаружи одновременно.     Тень сидела в своём углу, перебирая обрывки шкур. Не смотрела на него.     Он поднёс руки к лицу и начал осматривать. Когда он успел отморозить пальцы? Неужели во сне?     Мизинец и половина безымянного на левой руке почернели. Не посинели — именно почернели, как старая резина. Он тронул их большим пальцем правой — ничего. Кожа была твёрдой, восковой, не гнулась. Он сжал пальцы в кулак. Здоровые сомкнулись, а эти остались торчать, как чужие.     Он знал, что это значит.     Арт достал из рукава заточку — длинный, узкий обломок, привязанный ремешком к запястью. Провёл большим пальцем по краю. Туповата. В мелких зазубринах, кое-где запёкшаяся кровь. Не еë вина — он не точил её с тех пор, как подобрал. Он сунул заточку обратно в рукав и потянулся к поясу. Нож. Один из тех, что он снял с каннибала. Лезвие было узким, с грубой заточкой — кто-то правил его о бетон, и край держал злобную, рваную остроту. Арт проверил пальцем — порезал подушечку.     Хорошо.     Он осмотрел пол. Выбрал подстилку из обрывка ткани, положил на неё левую руку ладонью вниз, растопырил пальцы. Один живой, два живых, а эти — нет. Мизинец лежал на холодном металле и не чувствовал его. Безымянный — наполовину живой, там, где начиналась краснота, боль ещё была.     Арт приставил лезвие к суставу мизинца. Косой угол, чтобы не рубить, а резать. Вдох. Выдох. Надавил.     Кожа поддалась с тихим треском — как старая ткань. Крови почти не было — только тёмная, густая капля на срезе. Лезвие упёрлось в кость. Он нажал сильнее, чувствуя, как металл скрежещет по фаланге, как хрящ сопротивляется, пружинит. Рука, которой он резал, дрожала от напряжения, но левая лежала неподвижно. Хруст — короткий, влажный. Палец отделился и упал с глухим стуком.     Арт выдохнул. Во рту было сухо. Он перехватил нож и приставил к середине безымянного — туда, где мёртвое переходило в живое. Здесь было сложнее. Лезвие вошло легче — плоть была ещё жива, кровоточила, — но боль оказалась острой, горячей волной, прокатившейся от пальца до локтя. Он зашипел сквозь зубы и продолжил. Резал мелкими, пилящими движениями, потому что одним движением кость не взять. Нож скрежетал по фаланге, соскальзывал, и приходилось возвращаться, расширять рану.     Когда половина безымянного упала рядом с мизинцем, он отложил нож. Пальцы — те, что остались на правой руке, — дрожали. На левой руке теперь не хватало двух. Кровь текла из свежих срезов, смешиваясь с грязью и старой кровью, которая всё ещё держалась под ногтями. Он смотрел на срез и вдруг подумал — не с облегчением, а с мрачным, сухим удовлетворением: «Теперь на этих руках меньше её крови».     Два куска мёртвой плоти лежали на маслянистой тряпке. Почерневшие, скрюченные, с обломками ногтей на кончиках. Он смотрел на них и не узнавал — как будто это не часть его тела, а мусор.     Он подобрал их двумя пальцами, размахнулся и швырнул в темноту. Сухой стук о камень. Ещё один. Тишина.     Потом — хруст. Маленький, чёткий, как будто раздавили сухой сустав.     Арт обернулся.     Тень сидела на корточках в трёх шагах от него, и её челюсти двигались — медленно, размеренно, как всегда. Между зубов хрустнула маленькая косточка. Его косточка. Фиолетовые глаза смотрели прямо на него — без стыда, без вызова, с тем же спокойным, оценивающим выражением, с каким она смотрела на всё.     Он открыл рот. Набрал воздуха — и закрыл. Выдохнул. Отвернулся.     «Пальцы всё равно уже не мои».     Мысль была проще, чем он ожидал. Без горечи, без отвращения. Просто констатация. Они не мои. Они почернели и умерли, и теперь стали едой. Здесь ничто не пропадает зря. Даже мёртвые пальцы.     Она протянула ему что-то. Он обернулся. На раскрытой, грязной ладони лежал один палец — кажется, мизинец. С её зубов на нём осталась влажная полоска, но в остальном палец был цел. Она держала его перед лицом Арта и ждала.     Он посмотрел на палец. На маленький, чёрный, отрезанный кусок себя. На её глаза, которые не выражали ничего, кроме деловитого терпения.     — Нет.     Тень не стала ждать. Убрала руку. Палец исчез в её рту так же деловито, как исчезали до него куски мяса у костра. Хруст. Тишина. Она облизнула пальцы.     Арт остался сидеть, глядя на то место, где только что были его пальцы. Срез уже не кровоточил. Вид обрубков вызывал только усталость. Только глухое, спокойное понимание: это его жизнь теперь. И она, оказывается, может быть вот такой.     Он думал, что она уйдёт. Но она не ушла. Осталась сидеть рядом — ближе, чем обычно. Он чувствовал это кожей: холод, который всегда исходил от неё, теперь смешивался с его собственным теплом, и граница между ними стала размытой.     Она смотрела на его левую руку. На то, что от неё осталось.     Арт поймал её взгляд и инстинктивно прижал ладонь к груди. Её взгляд был слишком знакомым — оценивающим, изучающим. Так она смотрела на мясо перед тем, как начать его разделывать.     Но она не потянулась к ножу. Вместо этого протянула руку и взяла его за запястье — не грубо, но крепко, как берут инструмент, который нужно осмотреть. Она развернула его ладонь к себе, провела когтем по границе между живой кожей и затягивающейся раной — легко, почти щекотно. Арт не отдёрнул руку. Просто смотрел, что она делает.     Она отпустила его запястье и потянулась к своей груде запасов. Достала длинную полосу ткани — грубой, но мягкой, не рваной, а аккуратно отрезанной. Затем, глядя ему прямо в глаза, начала обматывать свою левую ладонь.     Медленно. С расстановкой. Сначала — вокруг запястья, два витка. Потом — между большим и указательным, перекрестие. Потом — поперёк ладони, закрывая основание пальцев. Последний виток она затянула особенно туго, так что ткань впилась в кожу, и заправила край под предыдущий слой. Разжала кулак, показывая: пальцы свободны, двигаются, но основание ладони и суставы укрыты.     Движения были точными, выверенными — не её собственные, он понял это сразу. Она делала так, как делал кто-то другой.     Она размотала ткань и протянула ему.     Арт взял. Полоса была длинной, пахла старой кожей и чем-то ещё — кажется, её собственным запахом, который он уже научился отличать от вони подземелий. Он примерил ткань к левой руке. Начать с запястья. Два витка. Между пальцами. Поперёк ладони. Затянуть.     — У меня не хватает двух, — сказал он. — Мизинец держать нечем.     Тень посмотрела на его руку. Потом взяла ткань обратно и показала снова — на этот раз пропуская виток не вокруг мизинца, а вокруг безымянного и среднего вместе. Оставшийся край она загнула внутрь, к ладони, и прижала большим пальцем. Жест был точным, экономным — как всё, что она делала.     Арт повторил за ней. На этот раз получилось. Ткань легла плотно, закрыла обрубки, не давила на свежий срез. Он сжал кулак — пальцы сомкнулись, и боль стала глуше, терпимее.     Она смотрела, как он затягивает узел, помогая себе зубами. Не на ткань — на его движения. На то, как он прикусывает губу, когда боль простреливает в локоть.     Арт закончил. Опустил руку на колено и только тогда заметил краем глаза — она проводит ладонью о ладонь. Медленно, почти неуверенно. Точь-в-точь как он сам делал бессчётное количество раз, когда мёрз на ходу или пытался согреть руки над углями.     Он замер. Он не помнил, когда ещё она использовала этот жест. Может, она подглядела во время одной из вылазок. Может, просто скопировала. Жест ещё не стал привычкой — она исполняла его старательно, как выученный урок.     Он провёл ладонью о ладонь — медленно, демонстративно. Она повторила. На этот раз чуть мягче. Почти по-человечески.     Арт смотрел на неё — на эту худую, молчаливую фигурку, которая только что съела его пальцы, а теперь копировала его привычку. И вдруг понял: они оба учатся друг у друга. Она — как греть руки и как заботиться. Он — как сохранять руки и принимать заботу. Только она училась не выживать. Она училась быть человеком.     Она остановилась, перехватила его взгляд и замерла. Не смутилась — она не умела смущаться, — но в её глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос. Как будто она спрашивала: «Я правильно делаю?»     Арт кивнул. Медленно, одними веками. И отвёл взгляд, давая ей возможность вернуться в свой угол с этим новым, ещё не обжитым жестом.     Но она не ушла. Посидела ещё секунду, потом наклонилась к своей груде запасов и выудила оттуда что-то плоское, металлическое. Протянула ему.     Арт взял. Повертел в руках — и узнал.     Респиратор. Тот самый, что он бросил в мусоре, в пустом логове каннибалов. Смятый корпус был грубо выправлен — металл пошёл складками, но держал форму. Оборванный ремешок заменён полоской сыромятной кожи, пришитой неровными стежками — почти такими же, какими он сам сшивал свой воротник. Второй ремешок был связан узлом — не охотничьим, не морским, а просто узлом, завязанным старательно и неумело. Так завязывают дети, когда учатся. Проволока, которой он пытались закрепить фильтры, была переплетена заново — виток к витку, с тугими узелками на концах. Одна линза отсутствовала, вторая — мутная, в паутине царапин — держалась на погнутых скобах.     Это был не инженерный ремонт. Никакой логики, никакого расчёта. Простое связывание того, что развалилось. Так чинят не механизмы. Так чинят одежду. Или плоть.     Он поднял глаза. Тень смотрела на него — спокойно, без ожидания похвалы. Потом подалась вперёд и провела когтем по краю респиратора — и раздался тот самый скрежет. Резкий, ржавый, знакомый до дрожи. Тот звук, которым она пугала его в первые дни. Тогда он замирал и хватался за заточку.     Теперь он звучал иначе. Она сделала это специально — хотела пометить предмет. Сказать: Я здесь. Это от меня.     Арт посмотрел на респиратор. В полумраке, с торчащей проволокой и грубыми стежками, он напоминал разбитый череп, собранный из рельефных кусков мусора. Скулы — погнутые края корпуса. Челюсть — кривой узел ремешка. Пустая глазница — отсутствующая линза. Что-то, что должно было остаться мёртвым, но снова дышало.     Он надел его. Кожаный ремешок лёг на затылок, фильтры коснулись щёк. Воздух подземелья — спёртый, кислый, пахнущий ржавчиной и гнилью — вдруг показался не таким густым. Не потому, что респиратор работал. Он не работал. Просто ей было не всё равно.     Он хотел сказать «спасибо». Но слово застряло. Не потому, что он не был благодарен. Потому, что этого слова не было в её языке, а на его языке оно звучало слишком мало.     Он улыбнулся. Медленно, одними уголками губ.     Улыбку скрыл респиратор.     Но она заметила. По морщинкам у глаз, по тому, как дрогнули веки. Она наклонила голову, и в её фиолетовых глазах мелькнула тень понимания. Отражение его жеста, пропущенное через её собственный, не обжитого языка чувств.     Она отвернулась первой. Поднялась и бесшумно ушла в свой угол, к груде шкур.     Арт остался сидеть, чувствуя, как металл респиратора нагревается от его дыхания. Он не стал его снимать. Просто сидел и дышал. И воздух подземелья, который ещё вчера царапал горло, сегодня казался почти чистым.

* * *

    Он вернулся не потому, что хотел. Он вообще не хотел возвращаться. Но верхние уровни выплюнули его, как кость, которую нечем жевать: побили, отняли последнее, ткнули лицом в ржавый пол и объяснили без лишних слов — здесь тебе не место. Пришлось ползти обратно. Может, думал он, в старом логове что-то осталось. Может, банда передумала, перебила тварь и сидит теперь у костра, деля добычу. Может, ему дадут кусок. Может, не убьют сразу.     Он прихрамывал сильнее обычного. Левый сапог с него стащили ещё наверху — пришёлся кому-то впору, — и теперь он ступал босой ногой по холодным камням, чувствуя каждый выступ, каждую трещину. Стопа распухла, у пальцев почернела и почти не гнулась. Боль отдавалась в позвоночник при каждом шаге, но он шёл, потому что идти было больше некуда. Левое колено тоже болело — после дубины. Губа разбита, кровь запеклась в щетине. От него пахло страхом, потом и запёкшейся мочой — ещё с прошлой ночи.     Он знал эту дорогу. Каждый поворот, каждый выступ, каждую ржавую трубу под потолком. Вот здесь они обычно выставляли дозорного. Вот здесь он, Тощий, вырезал на стене свой знак — кривой круг с тремя чертами: «Это моё». Здесь он чувствовал себя почти в безопасности. Теперь — нет.     Костёр не горел.     Он понял это сразу, как только приблизился к логову. Не было оранжевого отблеска на стенах, не было запаха дыма. Только холод. Только тьма. Он замедлил шаг, прижался плечом к стене и выглянул из-за поворота.     У входа в логово было темно. Угли давно остыли, и воздух стоял ледяной, нетронутый. Никто не дышал. Никто не кашлял, не ворочался во сне, не гремел котелком. Тишина — не та, обычная, когда все спят, а другая. Густая. Дохлая. Такая бывает, когда в логове больше никто не живёт.     Он хотел войти. Хотел проверить, не осталось ли чего — пайка, тряпки, оружия. Но что-то остановило его. Какое-то движение сбоку, в боковом туннеле. Он повернул голову — и замер.     Они висели.     Все. Те, с кем он делил еду и страх. С кем спорил, дрался, прятался от холода. С кем собирался пережить эту бесконечную ночь. Они висели на ржавых трубах, примотанные проволокой и верёвками — руки вдоль тела или заведены за спину, головы свесились набок. Лица не тронуты. Он узнал каждого.     Вот Главарь — его голова запрокинута, чёрные глаза свисали на щеках, словно украшения. Вот Громила — его огромное тело обвисло на проволоке, и она врезалась в запястья так глубоко, что видна кость. Вот молодой — тот, что всегда смотрел на вход и первым хватался за оружие, — висел ближе всех.     Их лица смотрели в одну сторону — в его сторону, в коридор, откуда он пришёл. Как будто их повесили так, чтобы они встретили первого, кто вернётся. Как будто они ждали. Его.     У молодого глаза были закрыты.     Закрытые глаза. Не вырванные, не выжженные — просто закрытые. И это было страшнее всего. Потому что вырванные глаза — это жестокость, а закрытые — это почти забота. Кто-то смотрел на мёртвого и решил: «Ты не должен на это смотреть». Кто-то, кто мог вырезать всё, но не стал. Кто-то, для кого этот жест что-то значил. И от этого веяло таким холодом, какого Тощий не чувствовал даже в самые злые ночи.     Он попятился. Спина упёрлась в стену у входа, и он машинально глянул вбок — туда, где когда-то вырезал свой знак. Кривой круг с тремя чертами. «Это моё».     Знак был перечёркнут.     Ровная, глубокая борозда пересекла круг пополам — кто-то провёл по камню чем-то острым, не торопясь, с нажимом. Рядом — пять параллельных царапин. След когтей. Глубоких, с рваными краями, уходящих в камень на полпальца. Такие оставляет зверь, метящий свою территорию поверх чужой.     Тощий смотрел на это, и внутри у него всё сворачивалось в ледяной узел. Они были здесь. Те, кто это сделал. Они стояли на этом самом месте и смотрели на его знак. И кто-то из них провёл по нему — то ли угроза, то ли послание, то ли просто так, потому что мог.     И тут он услышал хруст.     Тихий, чёткий, влажный — как будто раздавили сухой сустав. Он донёсся из темноты, из того самого туннеля, где висели тела. Тощий замер. Сердце ударило в горло и осталось там, колотясь часто и неровно. Он вгляделся в темноту — и ему показалось, что из тени, между двумя покачивающимися телами, на него смотрят глаза. Фиолетовые. Глубокие, как провалы в никуда. Они блеснули и исчезли — но тихий, едва различимый шёпот поплыл по туннелю. Не слова — шорох, дыхание, звук, похожий на голос, которого нет.     Он побежал.     Забыл про колено, про босую ногу, про голод, про всё. Нёсся по туннелю, спотыкаясь о камни, хватаясь за стены, сбивая локти и плечи. Босая стопа скользила по мокрому бетону, и каждый удар отдавался в позвоночник острой болью, но он не останавливался. Дыхание вырывалось с хрипом, перед глазами прыгали красные круги — и вдруг что-то схватило его за ногу.     Тощий рухнул лицом вниз, тонко, по-крысиному взвизгнул, забился. Руки скребли по полу, пытаясь отползти, ноги запутались в тряпках, и он чувствовал, как по бёдрам растекается горячее. Из горла вырвался сдавленный, жалкий вопль — а потом он понял. Просто зацепился ногой за торчащий из стены обломок арматуры. Просто арматура. Просто его собственный страх.     Он лежал на полу, мокрый, трясущийся, и пытался отдышаться. Туннель был пуст. Никто за ним не гнался. Никто не смотрел.     Он поднялся на четвереньки, потом на ноги. Мокрые штаны противно липли к бёдрам. Он всхлипнул — сухо, без слёз, — и побрёл дальше, уже не бегом, а быстрым, дёрганым шагом. Не оглядывался. Боялся, что если оглянется — увидит их снова.     За поворотом, уже почти добравшись до развилки, он услышал звук. Тихий, ритмичный — стук когтей по металлу. Размеренный. Спокойный. Как человек постукивает пальцами по столу в ожидании. Звук не приближался. Не удалялся. Просто был — такой же ровный и спокойный, как дыхание.     Тощий вдруг понял, сам не зная откуда: это не угроза. Это подпись. Тот, кто повесил тела, дал ему уйти. И теперь просто сидит в темноте и ждёт — не его, другого. Следующего.     Он побежал снова. На этот раз — не останавливаясь. Туннель проглотил его, и темнота сомкнулась за спиной. Звук когтей ещё долго стоял в ушах — ровный, ритмичный, неумолимый. Он не мог сказать, звучит ли он снаружи, или уже внутри его собственной головы. Но даже когда он наконец стих, Тощий знал: тишина ещё страшнее. Потому что в тишине был слышен только далёкий, почти неразличимый скрежет. Будто кто-то пробовал коготь на остроту. И этот кто-то никуда не ушёл.