Притворяясь счастливыми

В комнате воцарилась удушливая атмосфера, пропитанная гневом и отчаянием. Минхо, ослепленный ревностью, больше не контролировал себя. Его хватка на запястьях Сынмина стала еще жестче, лишая того всякой возможности защититься. ​— Ненавидишь? — Минхо почти выплюнул это слово прямо в губы Сынмину. — Хорошо. Пусть будет ненависть. Это всё равно сильнее, чем то безразличие, с которым ты на меня обычно смотришь. ​Он не слушал мольбы. Его действия стали более резкими, порывистыми. Он прижал Сынмина к матрасу всем своим весом, заставляя того замереть от бессилия. Сынмин чувствовал каждое движение Минхо, каждое его тяжелое дыхание. Это было вторжение в то самое пространство, которое он годами охранял как крепость. ​Сынмин перестал бороться. Он просто закрыл глаза, и по его вискам покатились слезы, исчезая в волосах. Его тело обмякло, превратившись в безжизненную куклу. ​— Посмотри на меня! — потребовал Минхо, переходя от резких движений к пугающе тихому шепоту. — Открой глаза, Сынмин. ​Но Сынмин не шевелился. Он ушел в себя, в ту темноту, где не было боли, не было Минхо и не было этого унижения. Вид этой покорности, вызванной чистым ужасом, внезапно подействовал на Минхо как ледяной душ. ​Он замер, глядя на бледное лицо парня под собой. Слезы Сынмина блестели в лунном свете, и в этот момент Минхо наконец осознал, что он делает. Он не «завоевывал» его. Он становился тем самым монстром, которого Сынмин боялся больше всего на свете. Он стал копией его отца. ​Минхо резко отпрянул, словно обжегся. Он соскочил с кровати, едва не споткнувшись, и отбежал к окну, хватая ртом воздух. Его трясло. ​— Сынмин… — прохрипел он, боясь обернуться. ​Сынмин не ответил. Он медленно сел на кровати, дрожащими руками поправляя растерзанный воротник рубашки. Его взгляд был направлен в одну точку на стене. На его шее уже начали проступать красные пятна — следы неконтролируемой ярости Минхо. ​— Уходи, — голос Сынмина был едва слышным, лишенным всяких эмоций. — Просто уйди из этой комнаты. ​Минхо хотел что-то сказать, извиниться или хотя бы попытаться оправдаться, но слова застряли в горле. Он видел, как Сынмин обхватил себя руками, пытаясь защититься от невидимой угрозы. ​Не сказав больше ни слова, Минхо вылетел из спальни, громко хлопнув дверью. Он бежал прочь из квартиры, подальше от камер, от тишины и от того невыносимого чувства вины, которое теперь будет преследовать его каждую секунду. ​Сынмин остался один в темноте. Он медленно лег обратно, свернувшись калачиком и натянув одеяло до самого подбородка. Завтра ему придется идти в школу. Завтра ему придется встретиться с Феликсом. И завтра ему придется как-то скрыть то, что его «муж» оставил на нем клеймо своей собственности. Утро для Сынмина было пыткой. Каждое движение причиняло боль — не только физическую, но и невыносимую, жгучую боль стыда и разочарования. Он долго стоял перед зеркалом, пытаясь замаскировать следы на шее. Сначала он использовал тональный крем, потом попытался прикрыть их высоким воротником рубашки. Наконец, он решил обвязать шею тонким шарфом, надеясь, что это сойдет за модный аксессуар. ​Минхо в квартире не было. Он не вернулся домой, и это было единственным облегчением для Сынмина. ​В школе Сынмин старался быть незаметным, как никогда. Он шел по коридорам, прижимаясь к стенам, избегая зрительного контакта. Он чувствовал себя грязным, сломанным, и каждый взгляд ему казался полным осуждения. ​ ​После первого урока Феликс ждал его у выхода из класса. Его лицо было обеспокоенным, но в глазах Сынмин уловил что-то еще — странное отстраненное любопытство. ​— Сынмин! — Феликс осторожно взял его за руку (Сынмин невольно вздрогнул). — Ты почему не отвечал на звонки? Я волновался. И что это у тебя с шеей? Ты ударился? ​Сынмин отвел взгляд. Ему было стыдно. Он не мог сказать правду. — Я... просто не выспался. И ударился об угол стола. Ничего страшного. ​Феликс медленно убрал руку. Его глаза пристально изучали Сынмина. В этот момент к ним подошел Хёнджин, обнимая Феликса за плечи. ​— О, Сынмин-и, — Хёнджин улыбнулся своей фирменной, слегка надменной улыбкой. — Ты выглядишь так, будто тебя переехала фура. И этот шарф... очень "модно" для лета. ​Сынмин проигнорировал Хёнджина, сосредоточившись на Феликсе. — Феликс-ши, я... я хотел с тобой поговорить о вчерашнем. ​Феликс замялся. Его улыбка стала чуть более натянутой. Он перевел взгляд на Хёнджина, потом снова на Сынмина. — А... о вчерашнем? Ну... это было весело, правда? Мы немножко перебрали. ​Сердце Сынмина упало. Он почувствовал, как холод расползается по его груди. — Немножко... перебрали? ​— Ну да, — Феликс неловко почесал затылок. — Мы же друзья, Сынмин. Парни иногда так дурачатся, когда выпьют. Это было просто... дружеский поцелуй. Не придавай этому слишком большого значения. ​Сынмин почувствовал, как его мир рушится. Его глаза расширились от боли и шока. Он посмотрел на Феликса, и в его взгляде была такая невыносимая тоска, что Феликс отвернулся. ​— Дружеский... поцелуй? — голос Сынмина был едва слышен. — Но ты... ты сам... ​Хёнджин с явным удовольствием наблюдал за сценой, и в его глазах читался торжествующий блеск. Он слегка сжал плечо Феликса. ​— Ликс, ты же знаешь, что ты не можешь так играть с чувствами людей, — притворно-сочувствующим тоном произнес Хёнджин. — Сынмин, прости Феликса. Он просто... такой. Любит заигрывать со всеми, но на самом деле он верен лишь одной своей подруге. Они встречаются уже год. Ты разве не знал? ​Сынмин почувствовал, как его вырвет. Он посмотрел на Феликса, требуя опровержения, но Феликс лишь отвел взгляд, его щеки слегка покраснели. ​— Ну... да, — тихо произнес Феликс. — Я... я думал, ты знаешь. Это просто... было весело. Ты хороший парень, Сынмин. Но... я не могу. ​Иллюзии, мечты, надежды — всё, что Сынмин так бережно хранил в своем сердце, разбилось вдребезги. Он не чувствовал ни ярости, ни разочарования. Только пустоту. Огромную, ледяную пустоту. Он был дураком. Он поверил. ​Сынмин не сказал больше ни слова. Он просто развернулся и ушел. Он не видел, как Хёнджин победно улыбнулся Феликсу. Он не видел, как Феликс выглядел виноватым. Он видел только дорогу, которая вела его обратно в его одиночество. ​Он не знал, как дошел до дома. Он просто вошел в квартиру, которая, казалось, стала еще холоднее и пустее. Минхо всё еще не было. Сынмин зашел в спальню, сбросил шарф и упал на кровать. Он смотрел в потолок, где мигал красный датчик камеры, и чувствовал, как по его щекам катятся слезы. ​Это было хуже, чем побои отца. Хуже, чем унижение Минхо. Это было предательство его собственного сердца. ​Сынмин лежал так до самого вечера, когда услышал, как хлопнула входная дверь. Он не пошевелился. Он услышал шаги в коридоре, затем дверь в спальню осторожно открылась. ​Минхо вошел. Его глаза были красными, а лицо — измученным. Он посмотрел на Сынмина, лежащего в темноте, и его взгляд упал на шею, где красные пятна теперь были еще отчетливее. А затем он увидел слезы, которые беззвучно текли по щекам Сынмина. ​Минхо молча подошел к кровати и сел на самый край, на свою половину. Он не касался Сынмина. Он просто сидел и смотрел на него, и в его глазах больше не было ярости. Только глубокая, невыносимая боль. ​— Он… он бросил тебя? — тихо, почти шепотом спросил Минхо. ​Сынмин не ответил. Он просто закрыл глаза, пытаясь убежать от этой новой, невыносимой реальности. Его иллюзии были разбиты, а его сердце было превращено в осколки. ★★★★★ ​В комнате было так тихо, что слышно было лишь мерное тиканье настенных часов. Минхо сидел на краю кровати, не шевелясь. Его кулаки, сжатые на коленях, медленно разжались. Вся его ярость и ревность, которые сжигали его вчера, испарились, оставив лишь горький осадок раскаяния. ​Он видел, как вздрагивают плечи Сынмина. Это не были рыдания — Сынмин плакал беззвучно, словно у него не осталось сил даже на звук. ​Минхо медленно встал и вышел из комнаты. Сынмин подумал, что он ушел совсем, но через пару минут послышались тихие шаги. Минхо вернулся с небольшой аптечкой и стаканом воды. Он поставил всё на прикроватную тумбочку. ​— Сынмин, — позвал он. Голос Минхо был непривычно мягким, лишенным всякой колючести. — Сядь, пожалуйста. ​Сынмин не пошевелился. Он чувствовал себя выжатым до капли. ​— Пожалуйста, — повторил Минхо. — Я не трону тебя. Просто позволь мне... помочь. ​Сынмин медленно, превозмогая слабость, сел, прислонившись спиной к изголовью кровати. Он не смотрел на Минхо. Его взгляд был пустым, устремленным в пространство. Минхо открыл аптечку и достал мазь от ушибов. Он выдавил немного на пальцы. Его руки заметно дрожали. ​— Твоя шея... и плечи. Тебе нужно нанести это, иначе завтра будет еще хуже. ​Он потянулся к Сынмину, но вовремя остановился, вспомнив о его страхе прикосновений. — Я сделаю это максимально аккуратно. Обещаю. Если тебе станет неприятно — просто скажи, и я сразу отойду. ​Сынмин едва заметно кивнул. Он был слишком истощен, чтобы сопротивляться. ​Минхо начал осторожно наносить мазь на багровые следы на шее. Его прикосновения были невесомыми, почти призрачными. Он двигался так медленно, словно боялся, что Сынмин рассыплется под его руками. ​Когда холодная мазь коснулась горячей, воспаленной кожи, Сынмин невольно выдохнул. Напряжение в его теле начало понемногу спадать. Впервые за долгое время прикосновение не несло в себе угрозы или фальшивого интереса. Это была просто... забота. ​— Прости меня, — тихо произнес Минхо, закрывая тюбик. — Я повел себя как животное. Я... я не знал, как справиться с тем, что видел. Мой отец всегда говорил, что если хочешь что-то удержать — бери это силой. Но я понял, что так я только окончательно потерял тебя. ​Сынмин наконец поднял глаза. В них не было ненависти — только бесконечная усталость. — Ты не можешь потерять то, что тебе никогда не принадлежало, Минхо-ши. ​— Я знаю, — Минхо опустил голову. — Феликс... он поступил подло. Я поговорю с ним. ​— Не надо, — Сынмин покачал головой. — Хёнджин был прав. Я был для него просто развлечением. Еще одной книгой, которую он решил полистать от скуки. Моя вина в том, что я позволил себе поверить, будто кому-то из вашего круга может быть дело до такого, как я. ​— Ты не «такой», Сынмин, — Минхо посмотрел ему прямо в глаза. — Ты единственный настоящий человек во всём этом цирке. Все мы — Хёнджин, Феликс, я — мы просто играем роли, которые нам написали родители. А ты... ты борешься. Даже если тебе страшно. ​Сынмин горько усмехнулся. — И посмотри, к чему меня привела эта борьба. Я в ловушке. У меня нет дома, нет друзей, а теперь нет даже иллюзии того, что я кому-то нужен. ​Минхо внезапно протянул руку и накрыл ею ладонь Сынмина. В этот раз Сынмин не отпрянул. Он просто смотрел на их соединенные руки — на грубую, мозолистую ладонь Минхо и свою, тонкую и бледную. ​— Ты нужен мне, — слова Минхо прозвучали как клятва. — Не как часть сделки. Не как инструмент. Просто... я не хочу больше возвращаться в пустую квартиру, где нет тебя. Я эгоист, Сынмин. Я всегда им был. Но я хочу научиться быть кем-то другим для тебя. Если ты мне позволишь. ​Сынмин молчал долго. Он не был готов простить его, не был готов верить в любовь после того, как Феликс растоптал его чувства. Но в этой тихой, темной спальне, под мигающим датчиком камеры, он впервые почувствовал, что он не один. ​— У нас еще много времени до конца этого «брака», Минхо-ши, — тихо произнес Сынмин. — Не обещай того, что не сможешь выполнить. ​— Я докажу, — ответил Минхо.