Вне рейтинга (3)

Дни превратились в изнурительную осаду, но враг теперь сидел не за воротами, а внутри самого Украины. Голод, ставший за эти годы единственным верным спутником, не желал уходить без боя. Америка установил в комнате свои порядки. Он притащил небольшой холодильник и поставил его прямо напротив кровати. — Видишь это? — он указал на полки, заставленные питательными смесями и йогуртами. — Это твоя новая Доска Почета. Пока не опустошишь хотя бы одну бутылку, я не включу приставку и не дам тебе ноутбук. Украина сидел на полу, обхватив плечи руками. После визита полиции его состояние напоминало выжженное поле: страх перед отчимом притупился, сменившись тяжелой, как свинец, апатией. — Я не чувствую вкуса, Америка. Всё, что я глотаю, кажется мне пеплом. — Значит, ешь пепел, — отрезал США, не отрываясь от монитора, где он с остервенением вычищал облачные хранилища от любых упоминаний о той злосчастной вечеринке. — Мне плевать на твои вкусовые сосочки. Мне нужно, чтобы ты перестал просвечиваться насквозь, когда мимо проходит солнце. Вечером, когда тишина в доме становилась особенно густой, Америка заставлял Украину выходить на балкон. Это было частью «терапии». Украина ненавидел эти моменты: на открытом пространстве он чувствовал себя мишенью. Ему казалось, что отчим стоит где-то там, в тени деревьев, и наблюдает через прицел за каждым его вдохом. — Он не придет, — Америка, словно прочитав его мысли, прислонился к перилам, закуривая. Дым медленно таял в прохладном воздухе. — Я подал иск. Официально. Офицер, который был здесь утром, оказался на редкость принципиальным парнем, когда увидел медицинскую выписку из клиники, которую я «достал». Твоему папаше сейчас не до прогулок под окнами. Он занят тем, что пытается отмыть свою репутацию от дерьма, в которое я его окунул. Украина посмотрел на профиль Америки. В этом жестком свете луны США выглядел старше. Исчезла та безмозглая удаль, которая раздражала всех в школе. Осталась лишь холодная, расчетливая ярость. — Ты ведь тоже пострадаешь, — тихо сказал Украина. — Твоя семья... Канада тебя не простит за то, что ты выставил это на публику. — Канада? — Америка сплюнул в сторону сада. — Канада сейчас сидит в своем чистом мире и пытается убедить себя, что я всё придумал. Ему так проще. А я... я всегда был черной овцой. Одним пятном больше, одним меньше — какая разница? Зато теперь, когда он заходит в комнату, он не может смотреть мне в глаза. И это чертовски приятное зрелище. Украина внезапно осознал: Америка защищает его не из милосердия. Это был его способ объявить войну всему их лицемерному миру. Он использовал Украину как знамя своего протеста, но при этом... он был единственным, кто не пытался его переделать. Он принимал его сломленным, слабым, больным. — Дай мне... — Украина запнулся, протягивая руку к бутылочке со смесью на столике. Америка замер, краем глаза наблюдая за ним. Украина сделал глоток. Горло сжалось, желудок протестующе дернулся, напоминая о месяцах самоистязания. Но он не выплюнул. Он заставил себя проглотить эту вязкую жидкость, чувствуя, как она тяжелым комом падает вниз. — Одна четвертая пройдена, — хмыкнул Америка, хотя его пальцы, сжимающие сигарету, заметно дрогнули. — Глядишь, к лету из тебя получится что-то отдаленно напоминающее человека. — Я никогда не буду прежним, — Украина вытер губы рукавом огромной толстовки. — Тот «отличник» умер в ванной. — И слава богу, — Америка наконец повернулся к нему, и в его взгляде не было ни тени прежней издевки. — Тот парень был скучным до тошноты. А этот... этот хотя бы умеет огрызаться. Они стояли в темноте, разделенные лишь парой метров и пропастью прожитого ужаса. Украина впервые почувствовал, что пустота внутри него не растет. Она всё еще была там — огромная, черная дыра, — но теперь вокруг неё начали возводиться стены из чужой, злой и надежной защиты. В ту ночь Украина уснул без снотворного. Ему снилось не лезвие и не воспоминания из прошлого. Ему снился шум мотора машины, увозящей его прочь от особняка, где в окнах навсегда погас свет.

***

Прошла неделя. Осада снаружи сменилась изматывающей позиционной войной внутри дома. Америка превратил свою комнату в подобие штаба: на столе громоздились распечатки банковских выписок, а на одном из мониторов крутились записи с камер наружного наблюдения. Он спал урывками, прямо в кресле, положив на колени ноутбук, словно ждал, что в любой момент реальность снова попытается прорвать оборону. Украина начал выходить из кокона апатии, но это возвращение было болезненным. Без седативных препаратов клиники чувства обострились: звуки казались слишком громкими, а пространство — слишком открытым. — Эй, — Америка окликнул его, не оборачиваясь. — Хватит сверлить взглядом стену. Иди сюда. Украина неуверенно подошел к столу. На экране монитора был открыт сайт Академии. Страница с Доской Почета была пуста — вместо фотографий висела заглушка «Технические работы». — Я взломал их базу два часа назад, — Америка хищно улыбнулся, и в этой улыбке промелькнул прежний задира. — Удалил всё. Твои оценки, твое личное дело, те видео, что они хранили на серверах. Ты больше не существуешь в их системе. Ты стерт. Украина смотрел на пустой экран, и внутри него что-то дрогнуло. Это не была потеря — это было освобождение. Та самая пустота, которой он так боялся, внезапно стала его союзником. Если его нет в системе, значит, система больше не может им управлять. — Зачем ты это сделал? — спросил он, касаясь пальцами края стола. — Чтобы ты перестал оглядываться, — Америка наконец повернулся. Под его глазами залегли глубокие тени. — Твоя мать звонила моим адвокатам. Предлагала «сделку». Она готова отказаться от претензий, если мы заберем иск против отчима. Говорит, что это разрушит карьеру всей семьи. Украина замер. Воздух в легких мгновенно стал колючим. — И что... что ты ответил? — Я ответил, что её карьера уже разрушена, просто она еще не заметила запаха гари, — Америка встал и подошел к Украине почти вплотную. — Ты боишься его? Честно. Украина опустил голову. Он вспомнил запах перегара, тяжесть чужого тела и ощущение собственной никчемности. — Я боюсь, что если он окажется рядом... я просто перестану дышать. Мое тело... оно его слушается. Оно помнит боль. Америка внезапно протянул руку и сильно сжал ладонь Украины. Не нежно, а требовательно, заставляя почувствовать реальность здесь и сейчас. — Теперь твоё тело слушается только тебя. И немного меня, потому что я заставляю тебя пить этот чертов йогурт. Посмотри на свои руки. Украина посмотрел. Шрамы на запястьях всё еще были багровыми, но они заживали. Кожа больше не была прозрачной, как пергамент. — Мы не заберем иск, — твердо сказал Америка. — Я хочу, чтобы он сел. Не ради справедливости — я в неё не верю. А ради того, чтобы ты знал: в этом мире есть кто-то, кто может ударить в ответ. В этот момент в дверь снова постучали. Но на этот раз стук был не агрессивным, а каким-то... виноватым. — Это я, — раздался голос Канады. — Я один. Америка, пусти. Пожалуйста. Америка посмотрел на Украину, безмолвно спрашивая разрешения. Украина медленно кивнул. Он должен был это сделать. Он должен был увидеть Канаду вне своей роли «жертвы». Канада вошел, и комната словно стала меньше. Он принес коробку с книгами и какими-то мелочами из комнаты Украины. Его взгляд упал на брата, затем на Украину, который стоял, выпрямив спину, несмотря на дрожь в коленях. — Я... я поговорил с отцом, — начал Канада, не решаясь подойти ближе. — Он в курсе всего. Мать в истерике, но отец... он сказал, что поддержит Америку. Он нанял дополнительных юристов. Канада перевел взгляд на Украину, и на этот раз в его глазах не было брезгливости. Там была растерянность человека, который осознал, что его «правильный» мир был построен на фундаменте из лжи и насилия. — Украина, я... я не знал, как с этим быть, — выдавил Канада. — Я думал, если я буду вести себя нормально, то и ты станешь нормальным. Я не хотел видеть... это. Извини. Украина слушал его, и внутри не рождалось ни гнева, ни радости. Канада был частью его прошлого — того самого, которое Америка только что удалил с серверов Академии. — Твое «нормально» чуть не убило меня, Кан, — тихо сказал Украина. — Но это уже не важно. Спасибо за книги. Канада кивнул, поставил коробку и быстро вышел, словно воздух в этой комнате был для него слишком тяжелым. Америка подошел к коробке, выудил оттуда какой-то старый блокнот и бросил его на кровать. — Видишь? Крысы бегут первыми, а те, кто поумнее, переходят на сторону победителя. Он снова сел в кресло и открыл новую бутылку энергетика. — Завтра пойдем в зал. Будем учить тебя драться. Не для того, чтобы ты кого-то бил, а для того, чтобы ты чувствовал, что твои кулаки что-то весят. Украина сел на кровать, прижимая к себе блокнот. Паника всё еще была где-то рядом, на границе сознания, но теперь она была заперта за той же дверью, что и его мучители. Он посмотрел на спину Америки — напряженную, угловатую, надежную. Впервые за много лет Украина почувствовал, что он не «пустой». В нем начинала скапливаться тихая, холодная ярость — то самое топливо, на котором можно было не просто выживать, а жить вопреки всему.

***

Зал в подвале дома Америки был пропитан запахом старой кожи, резины и застарелого мужского пота — честными запахами, которые не имели ничего общего с приторным парфюмом особняка матери. Здесь не было зеркал во весь рост, только тусклый свет ламп и тяжелая боксерская груша, свисающая с потолка, как застывшее во времени тело. Украина стоял в центре мата, чувствуя себя до ужаса голым в обычной майке и спортивных штанах. Без мешковатой толстовки его худоба казалась еще более болезненной, но теперь она не вызывала у него желания спрятаться. — Встань прямо, — Америка затягивал бинты на своих руках, зубами затягивая узлы. — Перестань втягивать голову в плечи. Здесь нет потолка, который может на тебя рухнуть. — У меня ноги дрожат, — честно признался Украина. — Я чувствую себя... нелепо. Америка подошел вплотную. Он был на голову выше, шире, его тело было натренированным и сильным, но в его взгляде больше не было превосходства хищника. Он протянул руку и резко, но не больно, ударил Украину по плечу. — Дрожат, потому что мышц нет. Пока что. Но дрожь — это энергия. Направь её в кулак. Он подвел Украину к груди и показал, как сжать пальцы. — Никогда не прячь большой палец внутрь, сломаешь. Вот так. Представь, что эта груша — это всё то, что не дает тебе спать. Это лицо твоего отчима. Это Доска Почета. Это рожа Канады, когда он говорит «я не смог». Бей. Украина замахнулся и ударил. Звук был глухим и слабым. Груша едва качнулась. — Смешно, — прокомментировал Америка, сложив руки на груди. — Ты бьешь рукой. А надо бить всем весом. Всем тем отвращением, которое ты копил в себе годами. Еще раз. Украина ударил снова. И еще раз. С каждым движением внутри него что-то начинало закипать. Он вспомнил липкий шепот в ванной. Вспомнил иглу в вене в клинике. Вспомнил, как Америка давал ему ту розовую таблетку. — Бей! — рявкнул Америка. — Не жалей себя! Украина закричал — звук был хриплым, сорванным — и вложил в удар всё, что у него осталось. Груша ощутимо отлетела назад, а костяшки пальцев прошила резкая, отрезвляющая боль. Кожа лопнула, оставляя на серой поверхности груши маленькое красное пятно. Он замер, тяжело дыша. Пот катился по лбу, затекая в глаза. — Ну вот, — Америка подошел и внимательно осмотрел его руку. — Теперь ты знаешь, что ты можешь разрушать что-то, кроме самого себя. Это первое правило возвращения. Они сели прямо на маты. Америка бросил ему бутылку воды. — Адвокаты прислали документы. Завтра предварительное слушание. Тебе не обязательно там быть, я пойду сам, но... — Я пойду, — перебил его Украина. Он посмотрел на свои разбитые костяшки. Боль была настоящей. Она не была «пустой». — Я хочу, чтобы он увидел меня. Не через экран или бумажки. Я хочу, чтобы он увидел, что я больше не боюсь его взгляда. Америка долго смотрел на него, и на его лице медленно расплылась та самая, его фирменная оскаленная улыбка. Но теперь она была адресована не жертве, а союзнику. — Знаешь, Укр, — он отпил из своей бутылки, — если ты не сдохнешь завтра от страха прямо в зале суда, то, возможно, из тебя выйдет толк. — Не сдохну, — Украина поднялся, чувствуя непривычную тяжесть в руках. — У меня теперь есть ты в качестве цербера. А ты чертовски пугающий, когда не кривляешься. — Я всегда пугающий, — Америка поднялся следом, поправляя майку. — Просто раньше ты был слишком занят своим голодом, чтобы это заметить. Пошли наверх. Тебе нужно съесть стейк. И не спорь со мной — после тренировки ты съешь его целиком, даже если мне придется запихивать его в тебя под гипнозом. Украина пошел к лестнице. Впервые за долгое время он не чувствовал себя «манекеном в худи». Он чувствовал усталость, боль в костяшках и странное, почти забытое чувство — жажду дожить до завтрашнего дня. Чтобы увидеть, как рушится мир тех, кто считал его своей собственностью.