Вне рейтинга (3)

Здание суда встретило их стерильным холодом и эхом шагов по мрамору. Украина чувствовал себя так, будто он идет по тонкому льду: каждый вдох давался с трудом, а воротник рубашки казался удавкой. Америка шел рядом, чеканя шаг; его дорогой костюм сидел на нем как броня, а взгляд, спрятанный за темными очками, был прикован к дверям зала заседаний. — Дыши, — не оборачиваясь, бросил Америка. — Если упадешь в обморок, я тебя не понесу. Просто переступлю. Это была ложь, и оба это знали. Украина лишь крепче сжал кулаки, пряча разбитые вчера костяшки в ладонях. Когда они вошли в зал, Украина на мгновение ослеп от вспышки страха. В первом ряду сидела мать. Она выглядела безупречно, но в её глазах, когда она увидела сына, промелькнула не любовь, а холодная ярость загнанного в угол зверя. Рядом с ней сидел отчим. Он не выглядел испуганным. Он сидел, вальяжно откинувшись на спинку скамьи, и когда Украина прошел мимо, мужчина медленно, нарочито облизнул губы. Этот жест, такой интимный и такой мерзкий в стенах правосудия, едва не заставил Украину повернуть назад. Америка почувствовал это. Он не остановился, но его рука на секунду легла на спину Украины, жестко толкая его вперед, к столу адвокатов. — Внимание, суд идет. Заседание началось как в тумане. Адвокат отчима говорил долго и гладко: о «нестабильной психике подростка», о «наркотической зависимости, спровоцированной плохим влиянием», о том, что «заботливый опекун лишь пытался спасти парня от саморазрушения». Украина слушал это и чувствовал, как его снова пытаются превратить в ту самую «пустую рамку». — Слово предоставляется потерпевшему, — произнесла судья. Украина поднялся. Ноги были ватными. Он посмотрел на отчима — тот улыбался, едва заметно кивая, словно говоря: «Давай, скажи им. Тебе всё равно никто не поверит». Украина открыл рот, но звука не было. Тишина в зале стала невыносимой. Мать театрально вздохнула, прижимая платок к лицу. — Сэр, вы готовы давать показания? — спросила судья. В этот момент Америка, сидевший за его спиной, громко и отчетливо хмыкнул. Украина обернулся на долю секунды. США смотрел прямо на него, и в его взгляде читался вызов: «Ну что, ты всё еще манекен? Или ты наконец-то ударишь?» Украина глубоко вдохнул. Запах стерильности зала внезапно сменился запахом пота и кожи из подвального спортзала. — Он лжет, — голос Украины был тихим, но в абсолютной тишине он прозвучал как удар хлыста. — Он не спасал меня. Он разрушал меня. Каждую ночь, когда моей матери «не было дома». По залу пронесся ропот. Мать вскрикнула: «Ложь!», но судья резко оборвала её стуком молотка. — У меня есть шрамы, — продолжал Украина, его голос крепчал с каждым словом. — Но не только на руках. У меня есть шрамы, которые он оставил на моей шее в тот вечер, когда я был в больнице. У меня есть синяки, которые еще не сошли. И у меня есть голос, который вы больше не сможете заглушить своими деньгами. Он посмотрел прямо в глаза отчиму. Улыбка мужчины медленно сползала с его лица, сменяясь маской животного, почуявшего запах капкана. — Я не «нестабилен», — Украина в упор смотрел на мать. — Я просто больше не ваш проект. Я не ваша вещь. Я — человек, и я обвиняю вас в том, что вы сделали мой дом адом. Когда он сел, его трясло, но это была не дрожь страха. Это был выброс адреналина, чистый и обжигающий. Америка под столом незаметно сжал его колено, и на этот раз в его жесте была настоящая, грубая поддержка. — Неплохо для привидения, — прошептал Америка. Слушание длилось еще два часа. Были представлены медицинские отчеты, выписки из клиники и те самые записи с камер дома Америки, где было видно, как отчим пытается прорваться сквозь охрану с угрозами. Когда они выходили из здания суда, к ним бросились репортеры. Мать пыталась закрыться сумкой, а отчима под конвоем уводили к черному входу для дальнейших разбирательств — судья постановила взять его под стражу до основного процесса. Они стояли на ступенях. Свежий ветер трепал волосы. — Теперь он не выйдет, — сказал Америка, поправляя очки. — Мои юристы вцепились ему в горло. Он банкрот, Украина. И в тюрьме его «любовь к мальчикам» оценят по достоинству. Украина посмотрел на небо. Оно было пронзительно голубым, как в его детских снах. — Что теперь? — спросил он. — Теперь? — Америка хмыкнул, направляясь к машине. — Теперь мы поедем в бургерную. И ты съешь самый жирный бургер в этом городе. И на этот раз — без слез. Это твой первый шаг к тому, чтобы стать настоящим подонком, как я. Украина впервые за долгое время улыбнулся. Это была слабая, едва заметная улыбка, но она была настоящей. Он сел в машину, и когда они отъезжали, он увидел в зеркале заднего вида здание суда, которое становилось всё меньше и меньше. Машина неслась по шоссе, и гул мотора заполнял пространство, которое раньше занимал липкий страх. Америка вел одной рукой, расслабленно откинувшись на сиденье, но его пальцы на руле подрагивали — адреналин всё еще не отпустил его окончательно. — Знаешь, — Америка нарушил тишину, не отрывая взгляда от дороги, — когда ты начал говорить про шею, я думал, твоя мать прямо там, в зале, превратится в соляной столп. Она ведь до последнего верила, что ты просто промолчишь. Что ты — декорация, которая не умеет кричать. Украина смотрел в окно на мелькающие деревья. На его коленях лежали ладони, и он рассматривал свои разбитые костяшки. Теперь они казались ему почетными знаками отличия. — Она не верила, — тихо ответил Украина. — Она знала. Просто ей было удобно считать, что я — это цена её комфорта. Америка бросил на него быстрый, изучающий взгляд. — Жестко. Но верно. Добро пожаловать в реальный мир, Укр. Здесь нет «золотых медалистов», здесь есть только те, кто жрет, и те, кого жрут. Ты сегодня официально перестал быть закуской. — И стал подонком? Как ты и обещал? — Украина повернул голову, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула искорка чего-то похожего на юмор. Горький, едкий, но живой. — Ну, до моего уровня тебе еще расти и расти, — Америка оскалился. — Тебе нужно научиться хамить официантам и тратить деньги отца на всякую чушь. Но для начала... Он резко свернул к придорожной закусочной, сверкающей неоновыми огнями. Запах жареного мяса и фритюра ударил в нос, едва они припарковались. Раньше этот запах вызвал бы у Украины панику и тошноту, но сейчас... сейчас его желудок впервые отозвался не спазмом, а глухим, требовательным урчанием. Они сели в самой дальней кабинке. Америка заказал гору еды, не спрашивая. Когда перед Украиной приземлился огромный, сочный бургер, он замер. — Не смотри на него так, будто это бомба, — Америка уже вовсю жевал картошку. — Это просто еда. Она не сделает тебя «жирным». Она сделает тебя тем, кто сможет в следующий раз врезать этому ублюдку по-настоящему, если он когда-нибудь выйдет. Украина взял бургер. Его руки всё еще немного дрожали. — Америка... почему ты всё-таки помог? Ты ведь мог просто выложить то видео и добить меня. Это было бы в твоем стиле. США перестал жевать. Он медленно отложил картошку и посмотрел Украине прямо в глаза. В его взгляде на секунду проступила та самая пустота, которую он обычно прятал за темными очками. — Потому что когда я увидел тебя в той ванной... я увидел себя, — признался он, и его голос стал непривычно низким. — Не в плане ребер или отчима. А в плане того, как сильно хочется сдохнуть, когда все вокруг ждут от тебя только «шоу». Ты был отличником, я — главным придурком. Но мы оба были просто картинками. Я решил, что если вытащу тебя, то, может, и сам перестану быть просто декорацией. Украина медленно откусил кусок. Вкус был сильным, жирным, настоящим. Он проглотил его, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Мы оба паршивые декорации, — сказал Украина, вытирая губы салфеткой. — Зато теперь мы в главной роли, — Америка снова ухмыльнулся, подвигая к нему стакан с ледяной колой. — Ешь. Завтра мы поедем в твой особняк. Украина поперхнулся. — Зачем? — Чтобы забрать твои настоящие вещи. Не те тряпки, что принес Канада. Твои документы, твои книги, всё, что тебе дорого. Мы войдем туда через парадную дверь. И твоя мать не посмеет даже пикнуть, потому что у меня в кармане — копия постановления суда об ограничении контактов. Украина посмотрел на свои руки. Они больше не казались ему чужими. — Я хочу забрать свой старый дневник. Тот, который я прятал под полом. Там... там я настоящий. — Вот и отлично, — Америка хлопнул по столу. — Заберем дневник, сожжем твой костюм для балов прямо на лужайке и начнем жить. Только предупреждаю: готовить я не умею, так что питаться будем всяким дерьмом, пока ты не научишься жарить яичницу. Украина впервые за эти недели рассмеялся. Это был слабый, неровный смех, но он заполнил собой всё пространство кабинки, окончательно вытесняя из него призраков прошлого. Они сидели в дешевой забегаловке, два сломленных человека, которые решили, что из их осколков можно собрать что-то новое. И на этот раз — настоящее. Америка вонзил соломинку в свой стакан с колой и с шумом втянул жидкость, лениво наблюдая за тем, как Украина медленно, почти ритуально, расправляется с бургером. В этой дешевой забегаловке с липкими столами и запахом пережаренного масла было что-то честное. Здесь никто не ждал от них манер или соответствия статусу. — Смотри-ка, — Америка кивнул на телевизор под потолком, где в экстренном выпуске новостей мелькало размытое фото особняка матери Украины и заголовок о «скандале в высшем обществе». — Ты теперь официально главная тема сезона. Даже интереснее, чем мой прошлогодний залет с угоном катера. Украина проследил за его взглядом. На экране его собственное лицо — старое, застывшее, из школьного альбома — казалось портретом незнакомца. — Они делают из этого шоу, — тихо сказал он, откладывая еду. Аппетит внезапно пропал, сменившись знакомым чувством тошноты, но он заставил себя не отворачиваться. — Опять. — Ну конечно, — Америка хмыкнул, закидывая в рот сразу несколько ломтиков картошки. — Но на этот раз сценарий пишешь ты. Хочешь, завтра я солью в сеть инфу о том, как твоя мамаша покупала молчание врачей? Это окончательно добьет её «благотворительный фонд». Украина на мгновение задумался. Внутри него боролись прежнее желание «быть хорошим» и новая, острая, как осколок стекла, жажда справедливости. Он посмотрел на Америку. Тот сидел, вызывающе закинув локоть на спинку дивана, и в его глазах горел азарт. — Нет, — наконец произнес Украина. — Не надо. Пусть захлебнутся в том, что уже есть. Я не хочу больше пачкаться об это. Я хочу просто... чтобы их не было. Вообще. — Скучно, но благородно, — Америка пожал плечами, хотя в глубине души он почувствовал облегчение. Он не хотел, чтобы Украина становился таким же циником, как он сам. — Ладно. Оставим их гнить в их собственном соку. Он вдруг потянулся через стол и бесцеремонно стащил с тарелки Украины одно луковое кольцо. — Эй, — Украина слабо возмутился, но в его голосе не было злости. — Налог за охрану, — подмигнул Америка. — Слушай, Укр. Давай договоримся. Когда мы завтра заберем твои вещи, ты не будешь оборачиваться на этот дом. Мы загрузим багажник, я нажму на газ, и ты пообещаешь, что не посмотришь в зеркало заднего вида. Ладно? Украина замер. Это было простое условие, но оно пугало больше, чем драка в подвале. Посмотреть вперед означало признать, что старого пути больше нет. — Обещаю, — твердо сказал он, снова беря бургер. — Я не посмотрю. В этот момент к их столику подошла официантка — полная женщина с уставшими глазами и бейджиком «Бетти». Она поставила перед ними счет и задержала взгляд на Украине. — Ты в порядке, парень? — спросила она хриплым голосом. — Вид у тебя такой, будто ты только что из мясорубки. Украина вздрогнул, инстинктивно потянувшись к воротнику, чтобы скрыть шею, но рука замерла на полпути. Он медленно опустил её и впервые в жизни не отвел глаз от незнакомого человека. — Да, — сказал он, и его голос больше не дрожал. — Я в порядке. Я просто... очень голоден. Бетти кивнула, понимающе улыбнувшись, и потрепала его по плечу. — Тогда ешь, милый. В этой жизни нужно много сил, чтобы просто оставаться на ногах. Когда она отошла, Америка тихо присвистнул. — Видал? Тебя даже простые люди жалеют. Скоро начнешь пользоваться своей трагедией, чтобы получать бесплатные десерты. Это высший уровень манипуляции, я тебя научу. Украина не выдержал и негромко фыркнул, подавившись колой. Это был первый раз, когда он не чувствовал себя жертвой в присутствии посторонних. Америка, довольный собой, расплатился, оставив щедрые чаевые, и они поднялись. На выходе из закусочной Украина на секунду остановился. Ночной воздух был прохладным, пахло дождем и бензином. Он посмотрел на неоновую вывеску, на проезжающие мимо фуры, на Америку, который уже открывал дверь своей машины. Мир вокруг был огромным, шумным и пугающе непредсказуемым. Но в нем больше не было решеток на окнах и запаха «Тихой гавани». — Садись в тачку, отличник, — крикнул Америка, хлопая по крыше автомобиля. — У нас впереди целая ночь на то, чтобы придумать, как мы будем объяснять моему отцу, почему в его доме теперь живет живой символ политического скандала. Украина улыбнулся — на этот раз шире — и сел в машину. Он знал, что впереди будет сложно, что кошмары не уйдут за одну ночь, а еда всё еще будет иногда казаться пеплом. Но теперь у него была цель. И был человек, который, несмотря на всю свою напускную грубость, был готов сжечь за него этот чертов мир.

***

Ночь прошла без снотворных, но в полузабытьи. Украина проснулся на рассвете, когда небо только начало окрашиваться в холодный, стальной цвет. Он обнаружил себя в кресле у окна — в какой-то момент ночью ему стало душно в постели, и он перебрался туда, кутаясь в плед. Америка спал на диване в гардеробной, оттуда доносилось его ровное, тяжелое дыхание. Утро их отъезда в особняк матери было тихим. Америка не шутил, не включал музыку и не заставлял пить энергетики. Он просто молча поставил перед Украиной стакан протеинового коктейля и кивнул на выход. Когда их машина свернула на знакомую аллею, ведущую к «золотой клетке», Украину снова начало трясти. Но это была другая дрожь — не парализующая, а электрическая, как перед прыжком в ледяную воду. Дом выглядел мертвым. Шторы задернуты, на подъездной дорожке — следы шин полицейских машин, а у ворот завяли цветы в кашпо, за которыми обычно так тщательно следил садовник. — Оставайся в машине, пока я не открою дверь, — бросил Америка, выходя и поправляя пиджак. Он выглядел как коллектор, пришедший за последним долгом. Мать открыла дверь сама. Она была в домашнем халате, с растрепанными волосами — без макияжа и брони из драгоценностей она казалась маленькой, сухой и пугающе старой. — Ты... — прошипела она, глядя на Америку. — Ты разрушил всё. Его счета заморожены, ко мне приходят с обысками... — Подвинься, — холодно отрезал Америка, отодвигая её плечом. — Мы пришли за вещами. Украина вышел из машины. Он шел по дорожке, глядя под ноги. Каждый шаг давался с трудом, словно гравитация в этом месте была втрое сильнее. Когда он переступил порог, в носу закололо от запаха лилий и дорогого полироля. Запаха его личного ада. — Украина, сынок... — мать попыталась схватить его за руку, но он отпрянул так резко, словно к нему прикоснулось раскаленное железо. — Не надо, — сказал он. Голос не дрожал. — Я пришел только за своим. Он поднялся на второй этаж. В его комнате было всё так же чисто и безжизненно. Он подошел к углу, опустился на колени и нащупал незаметный стык в паркете. Щелчок — и небольшая доска поддалась. Там, в пыли, лежал старый блокнот в потрепанном переплете. Единственное место, где он не был отличником. Единственное место, где он кричал. — Нашел? — Америка стоял в дверях, наблюдая. — Да. Украина окинул взглядом комнату. Дорогие костюмы в шкафу, золотые медали на полках, грамоты в рамках. Всё это теперь казалось мусором. — Забери ноутбук и документы. Больше нам ничего отсюда не нужно, — Америка подошел к шкафу, сорвал с вешалки тот самый костюм, в котором Украина был на балу, и брезгливо бросил его на пол. Когда они спускались, мать стояла в холле. Она плакала — мелко, жалко, беззвучно. — Куда ты пойдешь? Ты же пропадешь без меня... Ты болен, тебе нужны лекарства... Украина остановился на последней ступеньке. Он посмотрел на неё — не с ненавистью, а с бесконечной усталостью. — Я уже пропал, мам. Давно. В тот день, когда ты впервые закрыла дверь в мою комнату, зная, кто туда вошел. Он прошел мимо неё к выходу. Америка шел следом, неся сумку с вещами. На крыльце США остановился, вытащил из кармана зажигалку и чиркнул ею, глядя на брошенный в дверях пиджак от кутюр, который он прихватил из комнаты. — Не здесь, — тихо сказал Украина, кладя руку на запястье Америки. — Поехали. Ты обещал. Они сели в машину. Америка ударил по газу, и гравий брызнул из-под колес. Украина вцепился в ручку двери, чувствуя, как сердце колотится в самом горле. «Не смотреть в зеркало. Не оборачиваться». Он заставил себя смотреть только вперед, на лобовое стекло, где вдали начинал вырисовываться силуэт города. Он чувствовал, как дом, мать, призраки отчима и Доски Почета стремительно удаляются, превращаясь в крошечные точки, а затем исчезают вовсе. — Мы это сделали, — выдохнул Америка, когда они выехали на основное шоссе. Он протянул руку и включил радио на полную мощность. Из динамиков ударил тяжелый, грязный рок, заглушая все мысли. Украина открыл блокнот. На первой странице дрожащим почерком десятилетнего мальчика было написано: «Я хочу быть невидимым». Он вырвал этот лист, смял его в плотный комок и выбросил в открытое окно. Ветер подхватил бумагу и унес её в кювет. — Я больше не хочу быть невидимым, — сказал Украина, перекрывая музыку. Америка не ответил, но он прибавил скорость, и его улыбка в этот раз была почти человеческой. Они ехали в новую жизнь, где не было гарантий и медалей, но где еда имела вкус, а тишина больше не была предвестником боли.