Сибирь

1991 год Когда вам говорят о столовой, где едят дети, что вы представляете? Шум, гам, хлеб на полу, разлитый кисель, учительница, пытающаяся всех успокоить… Такая картина встаёт перед глазами? А теперь представьте иное. То, что происходит в «Рубине», не совпадает ни с вашими, ни даже с моими прежними ожиданиями. В помещении, которое здесь называют столовой, царит абсолютная тишина. Лишь изредка слышен лёгкий стук приборов. Это одновременно пугает и завораживает. Пятьдесят детей — а точнее, уже сорок девять (одного я не досчиталась, хоть и не ставлю себе за правило пересчитывать каждый раз) — сидят за столами, и ни звука. Ни смеха, ни шёпота, ни шалостей. Я и другие ребята, приехавшие со мной, находимся здесь уже пару месяцев. Сейчас, должно быть, конец лета — того самого прекрасного времени года, которое я так и не увидела. За это время нас «натренировали» до состояния, когда дышишь едва ли не через раз — лишь бы не оказаться в комнате наказаний. На базе — дети примерно одного возраста: младшим девять, старшим тринадцать. Нам запрещено делиться друг с другом хоть какой‑то информацией о себе. Мадам Берналь повторяет изо дня в день: «У вас нет прошлого и будущего. Осталось только настоящее». Она вдалбливает это в наши головы уже две недели. И, кажется, у неё получается. Многие дети почти не говорят без разрешения взрослых — особенно те, кто здесь дольше меня. Но я не сдаюсь. Я знаю: я выберусь отсюда. Не знаю, где мы, как далеко до ближайшего города, но оставаться не собираюсь. У меня стойкое предчувствие: нас забрали не просто так. Нас к чему‑то готовят. — «Тринадцатая», шевелись! — громыхнул голос повара. Я словно очнулась. Зашагала с подносом, чтобы получить свою порцию. Иногда я забываю, что у меня есть имя. Что я росла в сиротском приюте, где мы молились перед каждым приёмом пищи. Что гуляла по маленькому Волчанску, играла в догонялки, ездила «зайцем» на трамваях… Всё это будто в прошлой жизни. Теперь нас заставляют изучать историю СССР, особенно всё, что связано с КГБ и правительством. Моё предчувствие кричит: что‑то не так. Зачем детям это знать? — Прекрати летать в облаках, или тебя в комнату заберут, — прошептал мальчик, стоявший рядом. Он делал вид, что ничего не говорит. Лишь мой резкий поворот головы мог выдать наш молчаливый обмен. На его карточке — номер: «МР‑74». Я пригляделась к его лицу; он нахмурился. — Отвернись и иди дальше, — снова шикнул он. — Эй! — голос солдата заставил меня напрячься. — Отставить разговоры! Я слегка повернула голову. Он прошёл мимо. Они привыкли, что этого достаточно: мы тут же прекращаем любое «нарушение». Никому не хочется наказания — и мне тоже. Но свой характер мне порой сложно приструнить. Приходится делать это через силу. Я села за стол, поставила поднос, сложила руки в замок и начала молиться, едва шевеля губами. Неожиданно — лёгкий толчок в спину. Я обернулась: это был тот самый мальчик. Он прошёл мимо, сел через стол от меня, слегка повернулся, покачал головой — знак отрицания. И, как ни в чём не бывало, приступил к еде. Он явно знает больше, чем я. Он дал понять: молиться здесь — рискованно. Хотя меня за это ещё не ловили… или просто не обращали внимания. А может, обращают на всё? Мне хочется поговорить с ним, узнать что‑то полезное. Но это невозможно. Девочки и мальчики разделены. Мы встречаемся только на занятиях и в столовой — и там, и там нам не дадут поговорить. После отбоя — строгий контроль в коридорах. Пробраться к нему в комнату — глупая идея. Тем более я даже не знаю, где она находится. *** Закончив с едой, мы отправились на занятия. Они проходили весьма странно: пять девочек и пять мальчиков направлялись в специально отведённый для нас кабинет. Помещение выглядело просто. По стенам — столы с компьютерами, экраны которых светились, подтверждая, что техника работает. В центре — школьные парты, такие же, как в приюте и как те, что я видела на фотографиях в газетах. На одной из стен — меловая доска. Иногда на ней появлялись записи, но сегодня она была пуста. У окна — учительский стол с разложенными бумагами; порой преподаватель раздавал нам материалы для чтения. Я заняла место за партой, сложила руки на столешницу и стала ждать. Заметила: нас снова перетасовали. Дети вокруг были мне незнакомы. — Сегодня у вас будет тест, — без предисловий объявил мужчина, вошедший в кабинет. О боги… — пронеслось у меня в голове. Внешне я не подала виду, но внутри поднялась паника. Кто бы мог подумать, что здесь ещё и тесты проводят! А вдруг потом будут экзамены? — На столе лежат листы, — мужчина положил их перед собой. — Ручки рядом, — кивнул он на стопку. — Подходите по очереди и возвращайтесь на свои места. Я отметила странную закономерность: здесь мы почти всё делали сами. В приюте учительница раздавала распечатки лично, а тут — каждый берёт, что нужно, без напоминаний. У нас есть дежурные: по уборке этажа, по уборке комнат (их меняют раз в неделю), по столовой. Единственное, что мы не делаем сами, — готовим еду и печатают эти бесконечные тесты, лежащие сейчас передо мной. — У вас один час на выполнение. Время пошло! — прогремел голос мужчины. Таймер на учительском столе начал обратный отсчёт. Пробежав глазами по листу, я поняла: все вопросы связаны с тем, что мы изучали: «Что такое КГБ?»; «Как формировалось СССР?»; «Какая сейчас форма правления?» и тому подобное. Вопросы оказались несложными. Сто заданий — и на каждый я знала ответ, хотя вариантов не предлагалось: только вопрос и строка для ответа. Тихо усмехнувшись, я взглянула на таймер и начала методично отвечать. Когда до конца оставалось двадцать минут, я поставила точку, отложила ручку и отодвинула лист. В других обстоятельствах я бы встала и вышла — ведь закончила раньше. Но здесь это означало бы одно: комнату наказаний. Нельзя покидать место без прямого разрешения. Я огляделась. Учитель уже не обращал на меня внимания — я закончила, а значит, не представляла интереса. Его взгляд скользил по остальным детям. Иногда он хмурился. В комнате повисло напряжение — густое, ощутимое. Кто‑то нервно теребил ручку, кто‑то качал ногой, пытаясь сосредоточиться. Их сковывал страх: провал теста неизбежно вёл к наказанию. Мужчина не говорил об этом вслух, но я была уверена — так оно и есть. Я поймала на себе несколько злых взглядов. Неужели они ненавидят меня за то, что я закончила первой? — Время! — громко объявил мужчина. Я вздрогнула от его голоса, но быстро собралась. Взяла лист и ручку, положила их на учительский стол и молча вышла из кабинета, направляясь в свою комнату. Почему здесь всё построено на страхе? Почему даже простейшие действия требуют одобрения? Я знаю ответы на вопросы теста, но не знаю, как выжить в этом месте. И главное — когда закончится этот бесконечный цикл: еда, занятия, страх, наказание? Или он никогда не закончится? *** Каким‑то чудом я осталась одна в прачечной. Видимо, меня не заметили: я сидела в углу большого помещения, где громоздились стиральные и сушильные машины. Здесь было слегка влажно, вкусно пахло стиральным порошком. Я просунула ладошки под ноги, глубоко вдохнула, наслаждаясь запахом свежести. Наконец‑то — тишина. Перед глазами никто не маячил. Можно сосредоточиться на себе. Что я чувствовала? Страх. Мне действительно страшно на базе. Нельзя сделать лишнее движение, нельзя сказать лишнее слово — за этим непременно последует наказание. Хочу ли я уйти отсюда? Определённо да. Мне здесь не нравится. С первого дня всё стало ненавистным. И прежде всего я ненавидела себя за то, что попала сюда. Хочу ли вернуться в приют? Нет. Там я тоже не чувствовала себя свободной. Приют — такая же клетка. Только здесь ещё и страшно: здесь могут убить. Со стороны входа послышался шум. Я резко встала и спряталась за колонной — чтобы меня не увидели. Вдруг это шанс сбежать? Нельзя выдавать себя… Послышались шаги и чьё‑то пыхтение. Судя по лёгкому шуму — ребёнок, не солдат. Это немного облегчало задачу. Меня здесь научили: надо быть внимательным и всегда начеку. Я хотела выглянуть, чтобы понять, где находится человек, но задела шуруп под ногой. Зажмурилась от громкого в тишине звука. Шаги остановились. — Кто здесь? — раздался голос мальчика. Я вжалась в колонну. Только бы он не пошёл сюда… — Эй, выходи, или я позову солдат, — он сделал несколько шагов в мою сторону. Придётся раскрыться. С ребёнком бороться проще, чем с солдатом. — Стой! — я резко вышла из‑за колонны. Мальчик оказался мне знаком. Это он одёрнул меня в столовой — порядковый номер МР‑74. Вот это везение! Но что он здесь делает? — Что ты тут делаешь? — он скрестил руки на груди и шагнул ко мне. — Тот же вопрос к тебе, — махнула я рукой. Он смотрел на меня, оценивая. Его взгляд казался намного старше, осознаннее. Возможно, он и вправду был старше. — Меня попросили отнести бельё, — он кивнул на два небольших тканевых мешка на полу. — Почему именно тебя? — я внимательно следила за ним. — Какая ты любопытная, — ухмыльнулся он. Парень отвернулся и занялся мешками. Я не могла оторвать от него взгляда, ожидая подвоха. Мышцы напряглись, прося расслабиться. — Ты один? — прервала я молчание. — Солдаты ушли из этого крыла, если ты об этом, — ответил он, отряхивая руки и снова поворачиваясь ко мне. Этот ответ позволил немного расслабиться. Я сделала шаг к нему. — Меня зовут… — Я вижу, как тебя зовут, — перебил он. — Разве тебе не интересно моё настоящее имя? — Интересно. Но так проще, — выдохнул парень. — Нет привязанности, — кивнула я, понимая его. Когда узнаёшь о человеке больше, становишься частью его истории. А когда приходится расставаться, становится больно. — Сколько тебе? — спросила я, присаживаясь на скамейку. — Тринадцать. А тебе? — к моему удивлению, он ответил и подошёл ближе, сев на другом конце скамьи. — Десять. Я разглядывала его, придумывая следующий вопрос. «Семьдесят четвёртый» был симпатичен: тёмные волосы, постоянно лезли в глаза — он то и дело смахивал их или убирал рукой; голубые глаза — как лёд, только‑только подморозивший реку, на которой мы катались на коньках год назад; рукава рубашки засучены для удобства, пара пуговиц расстёгнута; кожа на шее влажна, волосы на загривке мокрые — видимо, мешки были тяжёлыми. Удивительно, но он невольно располагал к себе. В приюте таких не было: там мальчишки были неприятными, задирами, смотрели на тебя как на кусок мяса — лишь бы поиздеваться. А этот… Он не такой. Впервые испытываю подобное. — Ты здесь дольше меня, верно? — тихо спросила я. — Да, на два месяца, — кивнул он. — Что это за место? Он усмехнулся, качая головой: — Ты здесь не первый день, но до сих пор не знаешь, где мы? Я нахмурилась, скрестила руки на груди, отвернулась. — «Рубин» — плохое место. База находится в горах Южной Сибири, — тихо начал он. Я украдкой взглянула на него. — Нас сюда привезли не на курорт. Нас обучают, выдрессировывают. Они готовят нас к чему‑то. Он сгорбил плечи, тяжело выдохнул. — Пропал один ребёнок, — неожиданно поделилась я. — Два, если быть точнее. Сегодня за ужином я не досчитался ещё одного, — удивил он меня. — Ты тоже их считаешь? — резко спросила я. — Тс‑с, хочешь, чтобы нас нашли? — прошептал он. Я резко прикрыла рот рукой, уставилась на дверь. Пару минут мы сидели в тишине, прислушиваясь. — Ты забавная, — улыбнулся он, глядя на меня. Я почувствовала, как щёки горят от смущения, отвела взгляд. Краем глаза заметила: он улыбается ещё шире. — Нас ведь накажут, да? — спросила я, пряча ладони под ногами. — Определённо, — кивнул он. Мурашки побежали по спине. Я ещё ни разу не была в комнате наказаний. Видимо, пришло время. — Тебя уже наказывали? — Да. — За что? — Как только появился здесь, затеял драку, — улыбнулся он. — Мальчишки, — закатила я глаза, но тоже улыбнулась. — Кто‑то пробовал сбегать? — Забудь об этом, — резко произнёс он, нахмурившись. — Значит, никто не выжил, — обречённо произнесла я. Странно слышать такую фразу от ребёнка, сказанную так буднично. Но за всё время здесь я поняла: это возможно. Именно страх за жизнь подталкивает к побегу. — Мы в Сибири, «Тринадцатая». Кругом горы и мороз. Если тебя не найдут люди «Рубина», ты умрёшь от холода. — Значит, населённые пункты не близко, — посмотрела я в пол. — Ты меня слышишь? Это самоубийство. — Но я не хочу тут оставаться, — посмотрела на него со слезами на глазах. Он хмуро смотрел на меня, затем резко отвернул голову, зажмурившись. Наверное, хотел стереть из памяти то, насколько жалко я сейчас выгляжу. Я прикрыла глаза, шумно выдохнула. Хотелось оказаться где угодно, только не здесь. Молитвенные слова сами закрутились в голове; губы тихо зашептали молитву. — Они отнимут у тебя её, — снова его тихий голос. — Что? — я отвлеклась. — Веру. Они отнимут её. — Это вряд ли, — улыбнулась я. Снаружи послышались шаги и голоса. Мы резко вскочили. Я испуганно посмотрела на парня. — Послушай, — он подошёл, схватил меня за плечи, с силой сжал. — Не сопротивляйся. Делай, что скажут, когда отведут в комнату. Сражайся, но внутри. Молись, если тебе это поможет. Они не убьют тебя, но заставят страдать. Постарайся, чтобы они не сломали тебя. Дверь в прачечную открылась. «Семьдесят четвёртый» отпрянул и встал передо мной. В помещение вошли три солдата. — Вот они! — крикнул один. Судя по всему, уже был отбой. Нас не досчитались — и нашли. На день отправят в комнату наказаний. — Решили спрятаться? В комнату их, — приказал один солдат. Двое других шагнули к нам. Они схватили нас, завели руки за спину, заковали в наручники — металл холодно коснулся кожи. Как сказал парень, я не сопротивлялась. Просто приняла то, что должно случиться. Может, когда получу наказание, станет менее страшно. Грубо толкнув, нас повели к выходу. *** Меня грубо толкнули в комнату. В центре стоял таз — в нём вода и кубики льда. Воздух здесь был пронизывающе холодным — то ли от льда, то ли сама комната была выстужена до минусовой температуры. Голые бетонные стены, ни единой вещицы — только таз и я. Над головой — яркая лампочка, такая резкая, что пришлось зажмуриться. Вместе со мной зашли двое солдат. Один, не глядя на меня, отчеканил: — Раз «Тринадцатая», значит — тринадцать раз. Солдат. — Есть! — второй резко приложил ладонь к виску, отдавая честь. Первый вышел. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Второй шагнул ко мне — медленно, угрожающе. Я попятилась, сердце колотилось где‑то в горле. — Не получится, — мотнул он головой, будто читая мои мысли о побеге. Схватил за плечи, подтолкнул к тазику. Удар под коленку — и я упала на пол, лицом к железной ёмкости с ледяной водой и плавающими в ней кубиками льда. В отражении воды мелькнули мои рыжие волосы. Тело сковало. Глаза сами зажмурились. Я сделала глубокий вдох — пыталась собраться. Но в тот же миг сильные руки схватили меня за шею. Грубый толчок — и лицо погрузилось в ледяную воду. Холод пронзил кожу, словно тысячи лезвий. Я рефлекторно вдохнула — и тут же пожалела. Вода хлынула в горло, лёгкие обожгло. Ощущение было такое, будто в меня вонзаются сотни острых льдинок, разрывая изнутри. Меня выдернули. Я закашлялась, хватая ртом воздух. Но передышка длилась секунду. Снова толчок — и я опять в воде. Я кричала. Брыкалась. Но всё бесполезно. Оставалось только молиться — и ждать, когда это закончится. Воздуха не хватало. Лёгкие горели. Каждый раз, когда меня поднимали, я хватала ртом воздух, но он не приносил облегчения. А потом — снова вниз. Вода резала кожу, будто нож. При очередном погружении я почувствовала резкий укол боли над бровью. Видимо, ударилась, когда меня резко отпустили. Сначала было неприятно, но потом… потом я перестала чувствовать лицо. Всё слилось в один сплошной холод и боль. Тринадцать погружений. Тринадцать раз я тонула и возвращалась к жизни. Тринадцать раз моё тело кричало от боли, а разум умолял сдаться. На последний раз меня просто отбросили в сторону. Я больно ударилась плечом о бетонный пол. Руки развязали. Я упёрлась ладонями в холодный пол, кашляя, пытаясь вдохнуть. Лицо не чувствовалось. Каждый вдох обжигал горло и лёгкие. Ледяная вода оставила ожоги везде, куда добралась. Скрипнула дверь. Что‑то полетело в мою сторону. Я не успела среагировать — в меня ударился кусок ткани. Затем снова тишина. Я повалилась на спину. Смотрела в потолок. Лампочка погасла. Комната погрузилась в тьму. Или это я ослепла? Через пару минут тело начало трясти от холода. Я попыталась осмотреться, не вставая. Таз убрали. Рядом лежало одеяло — то самое, что бросили в меня. Я хотела расправить его, но тело не слушалось. Слезы подступали к глазам — от бессилия, от боли, от страха. Хотелось просто свернуться и заплакать. Но в голове всплыли слова «Семьдесят четвёртого»: «Не сопротивляйся снаружи. Делай, что скажут. Но сражайся внутри. Молись, если это помогает. Они не убьют тебя, но заставят страдать. Не дай им сломать тебя». Я собрала всю волю в кулак. Дотянулась до одеяла. Каждое движение отдавалось болью, но я упорно расправляла ткань, заворачиваясь в неё, как в кокон. Тело ещё дрожало. Зубы стучали. Холод пробирал до костей. Но я держалась. Держалась за одеяло. Держалась за мысль, что это не конец. Постепенно дрожь утихла. Сознание начало меркнуть. Я отключилась — но не сдалась.