Сибирь

1991 год Я стояла на коленях перед кроватью, сложив руки в молитве. Губы едва шептали слова. Соседки давно привыкли к этому шёпоту — уже не обращали внимания, не просили прекратить, как поначалу. Нас так выматывали в последнее время, что, добравшись до кроватей, девочки тут же засыпали. Голова склонена. Рыжие, слегка волнистые волосы упали на лицо, скрывая меня от мира. Глаза закрыты, меж бровей — напряжённая складка. Я полностью сосредоточена. Всегда отдаюсь молитве целиком — только так можно почувствовать прикосновение чего‑то божественного. Вера подстёгивает идти дальше с поднятой головой. Именно поэтому я молюсь — чтобы ощутить, как Он даёт силы жить. Может, Он и не помогает мне выбраться отсюда, но даёт понять, что я не одна. И я благодарна Ему за эту силу. Отбой протрубили пару минут назад, но спать я не собиралась — в отличие от девочек. Сразу после молитвы я выбралась из комнаты и прокралась в душевые. С первой встречи с «Семьдесят четвёртым» прошло пару месяцев. Сейчас, наверное, начало декабря — точной даты я не знала, но была уверена. База начала отапливаться — значит, наступила зима. Мы нашли лазейку: время и место для встреч. Сразу после отбоя солдаты уходили, и появлялось «окно». Тогда мы покидали комнаты и направлялись в душевые — дальше всех, где нас почти не слышно. Каждый раз мы рисковали попасться. Утешало лишь то, что наказания закончатся, раны затянутся (пусть и оставят шрамы), а мы увидим друг друга. Поговорим, выпустим эмоции — это заставляло идти на риск. По обыкновению я приоткрыла дверь, осмотрелась. Пусто. Тихо прикрыв её, на цыпочках направилась к месту встречи. Но вдруг замерла, услышав звук в противоположной стороне коридора. Прислушалась, вгляделась в темноту. Источник слишком далеко — не разобрать. Заправив волосы за уши, облизнула пересохшие губы и посмотрела в сторону душевых: он, скорее всего, уже там, ждёт меня. «Ничего страшного, если он подождёт пару минут, — подумала я. — Быстро посмотрю, что там, и вернусь. Будет что рассказать». Кивнув себе, двинулась по коридору. Босые ноги почти не издавали звуков, но пол был холодным. На мне — только белая футболка и штаны в светлую клетку, как у всех детей. Обняв плечи, я приблизилась к массивным дверям, слегка приоткрытым. В этой части коридоров я раньше не бывала — видимо, это зал для совещаний. На базе мы бывали лишь в дозволенных местах. Подземный лабиринт легко мог запутать того, кто не знал дороги. Из‑за дверей доносились разговоры, бурное обсуждение. Я разбирала лишь обрывки фраз, но внимание привлекло другое. За спинами людей на прозрачном экране, передававшем цвета нечётко, будто призрак, мелькали кадры: разрушения, возмущённые лица, чьи‑то крики. Я осторожно подошла ближе, стараясь не привлечь внимания. Картинки ужасали. Звуки криков и угроз расправы пронзали до дрожи. Я прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, когда экран покрылся каплями крови, а затем кадр сменился. — …Распад неизбежен! — громко воскликнул кто‑то, и я чётко разобрала слова. Моё внимание переключилось на людей. На экране теперь была только карта мира с точками. Один из солдат активно жестикулировал, сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. «О распаде чего они говорят? — мелькнуло в голове. — О СССР? Но зачем? И почему так хотят этого? Чтобы люди из КГБ встали у власти? Разве организация, призванная защищать государство, не должна предотвращать распад?» — Эй! Нет… Нет, нет, нет. Меня заметили. — Привести! Всё. Не видать мне встречи с другом. Возможно, не видать ничего вообще. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно: я рванула прочь от дверей. Они распахнулись, осветив коридор, и за мной устремилась крупная фигура. На секунду я отвлеклась, стараясь не врезаться во что‑нибудь, и этого хватило: меня схватили. Рот зажали прежде, чем я успела пискнуть. Я попыталась брыкаться, но лишь причинила себе боль. Меня завели в ту комнату, откуда доносились звуки. В душе я проклинала своё любопытство. Меня грубо бросили на пол — я едва удержалась на ногах. Сжалась, опустив голову. Кто‑то присел передо мной на корточки, видимо, желая, чтобы я взглянула на него. Но я не собиралась этого делать. — У нас тут любопытная лиса появилась? — спросил человек с иронией, но голос звучал мягко. Я посмотрела на него исподлобья. Мужчина протянул руку к моему лицу. Я испугалась, что он ударит, но он лишь коснулся моих волос, закрывавших лицо, и заправил одну прядь за ухо. Движение было таким нежным, словно родитель убирал волосы, чтобы взглянуть на ребёнка. Мне никогда не доводилось испытывать этого, но я подумала: «Наверное, папа сделал бы так же». — Ты знаешь, что будет, если нарушать режим? — поинтересовался он, слегка наклонив голову. Я едва кивнула. Конечно, знала. Комната наказаний давно ждала меня — последний раз я там была месяц назад за передачу ответов на тесты. — Как твоё имя? Я колебалась: какое имя он хочет услышать? Потом выбрала единственный вариант: — «Тринадцатая», — тихо ответила я. — Что ж, «Тринадцатая», придётся узнать, что ты здесь увидела, — он поднялся, и меня пробрал холод. — Выпытайте у неё всё, что она видела и слышала. Но держите себя в руках — она нужна живой, — произнёс он, подходя к столу и доставая шприц. Шприц пугал не так сильно, как осознание: меня ведут не на наказание, а на пытку. Я могла бы рассказать всё и без этого. Зачем лишние мучения? — Я расскажу, — хрипло произнесла я, глядя на мужчину с иглой в руке. — Знаю, лисица. Но так это не станет для тебя уроком, — он улыбнулся тёплой, неуместной в этот момент улыбкой. Он убрал мои волосы за спину. Я не сопротивлялась — зачем? Чем быстрее начнётся, тем быстрее закончится. Мужчина медленно ввёл иглу в шею. Я ощутила неприятное покалывание, попыталась дёрнуться, но его рука на плече не дала пошевелиться. Глаза начали закрываться, хотя спать не хотелось. Или хотелось? Почему стало так тепло? Как будто накрыли пуховым одеялом… Тело стало ватным… «Ха‑ха, ватное… — пронеслось в голове. — Может, я стала сахарной ватой?» Перед глазами ещё мелькали краски, но вдруг всё погрузилось в темноту. Темно и холодно… *** Резко распахнула глаза — и тут же пожалела об этом. Тело дёрнулось, но острая боль в шее и голове заставила замереть. Инстинктивно потянулась рукой к больному месту — и не смогла. Нахмурилась, пытаясь понять, в чём дело. Медленно, учтя предыдущий горький опыт, снова приоткрыла глаза. С потолка лился приглушённый свет — не слепящий, но достаточный, чтобы разглядеть обстановку. Я лежала на койке, всё в той же пижаме, но конечности были крепко привязаны. Попыталась пошевелить руками, дёрнуть ремни — бесполезно. Они держали намертво. В этот момент раздался скрип двери. Я повернула голову — в комнату вошёл мужчина в халате, за ним следовал солдат со сцепленными за спиной руками. — Очнулась? Молодец, — быстро проговорил доктор с явным американским акцентом. Он подошёл ко мне, бесцеремонно оттянул веки, проверил зрачки. Кивнул сам себе, отошёл куда‑то за изголовье кровати — я не видела, что он делает, но отчётливо слышала стук клавиш, шорох бумаг, какие‑то металлические звуки. «Если пытка заключается в том, чтобы я умерла от ожидания, то у него это прекрасно получается», — пронеслось в голове. «С каких пор доктора участвуют в пытках? Разве они не должны лечить? Где клятва Гиппократа?» — Итак… — начал мужчина. Я уже хотела попросить его говорить по‑английски — так было бы проще, я бы всё поняла. Но он не дал мне шанса. Вместо слов доктор протёр мои виски чем‑то холодным. По телу тут же пробежали мурашки. Затем я почувствовала, как к коже что‑то прикрепили. В панике забегала глазами по потолку, покрытому мелкими трещинами. — Что вы делаете? — тихо спросила я, голос дрожал. — Тебе это знать не обязательно, — равнодушно ответил он. — Но вот это зажми в зубах. — Он поднёс к моему рту резиновый жгут. Я колебалась. «Он силой затолкнёт его, — мелькнуло в голове. — Или попросит солдата помочь». И тут меня пронзила мысль: «Ток. Он даёт мне жгут, чтобы я не откусила язык, когда начнёт пускать разряд в голову». — А теперь вдохни поглубже, — прозвучал его голос. Тело будто парализовало. Я хотела закричать, выпустить боль, но лишь сильнее сжала жгут в зубах. Виски горели — видимо, именно оттуда шёл разряд. Время растянулось в вечность. Боль пронизывала каждую клеточку, но я не могла пошевелиться. Когда всё закончилось, тело обессиленно расслабилось, а по виску скатилась слеза — я даже не заметила, как глаза наполнились слезами. — Отлично! — радостно воскликнул доктор. — Готова ответить, что видела? Я кивнула, не в силах произнести ни слова. — Тогда продолжаем. «Стоп! Нет! Я же готова всё рассказать!» — мысленно закричала я. — М‑мм!! — вырвалось из меня, когда ток снова пронзил тело. На этот раз что‑то пошло не так. Тело забилось в судорогах, глаза закатились. — Док! — раздался грозный голос от двери — видимо, солдата. — У неё приступ. Мозг не выдержал нагрузки, — суетливо пробормотал доктор. Я почувствовала, как ремни ослабили, меня перевернули на бок. Спустя пару минут судороги прекратились, а сознание начало возвращаться. — Вот так, девочка, дыши, — кто‑то гладил меня по спине. Возможно, это был тот же доктор. Внутренности выворачивало наизнанку. Тошнота подступала к горлу, но я старалась глубоко дышать и часто сглатывать, чтобы сдержать рвотные позывы. Получалось плохо, но хоть что‑то… — Если мы продолжим, сердце остановится. Нужно что‑то другое, — громко сказал врач, обращаясь к кому‑то. От слов о возможной остановке сердца стало ещё хуже. Я едва сдержала порыв вывернуть желудок прямо на кровать. — Передам информацию. Пусть пока приходит в сознание. Её нужно стабилизировать. Как закончите, приходите, — произнёс солдат, и дверь за ним закрылась. — Что же вызвало у тебя такую реакцию? — задумчиво проговорил доктор. Я пыталась сосредоточиться на его словах, чтобы отвлечься от боли. Всё тело ломило, мышцы отказывались подчиняться. Когда меня перевернули, я двигалась скорее по инерции, чем по собственной воле. Чувствовала себя куклой, которую бросили после игры — никому не нужной, сломанной. Слезы текли по вискам, горячие и бессильные. «Когда я стояла у двери, не думала, что всё закончится так, — пронеслось в голове. — Друг, наверное, беспокоится, почему я не пришла. Если я не появлюсь завтра в столовой и на занятиях, он поймёт, где я. Но дело в том, что я даже не в комнате наказаний — я в каком‑то незнакомом месте…» Мысли метались: «Может, меня отнесли на другой этаж? Туда, где ещё никто из детей не был? А вдруг те пятеро пропавших тоже были здесь? И с ними что‑то случилось, поэтому они не вернулись? Теперь я могу присоединиться к этому списку…» Но тут же попыталась успокоить себя: «Нет, тот мужчина сказал, что я нужна им живой. Значит, они не убьют меня. Но почему он так сказал? Чем я отличаюсь? Или я просто возгордилась, думая, что особенная?» — Я же сказал вам, болванам, чтобы не переусердствовали! — раздался знакомый гневный голос. Это был тот самый мужчина, который отправил меня сюда. Глаза уже не открывались, оставалось только слушать. — Она жива!? — рявкнул он. В ответ — тишина. — Я задал вопрос, мать твою! — Его крик заставил меня поморщиться. Чьи‑то руки схватили меня за подбородок. — Жива. Находится в стабильном состоянии. Из‑за тока её организм получил, скажем так, перегрузку, — запинался доктор, подбирая слова. — Ты! — Рука исчезла, раздался грохот и прерывистое дыхание — будто кто‑то задыхался. — Она исключительная, придурок ты необразованный! Из‑за твоих неосторожных действий мы могли её потерять! Если об этом узнает Он, ты окажешься на её месте, и Он точно останавливаться не будет! — Ещё один грохот последовал за его словами. «Исключительная? Он? — мысли путались. — Что всё это значит? Может, я действительно важна? Это объяснило бы его гнев. Но кто этот Он? Кто управляет «Рубином»? Почему мы его никогда не видели? Не достойны? Или должны заслужить право встретиться с ним?» — Перевести её в палату. Чтобы поставили её на ноги за день. Она должна вернуться в строй как можно скорее, — уже спокойно произнёс мужчина. Я почувствовала, как чьи‑то руки подняли меня и куда‑то понесли. Через пару минут меня положили на что‑то мягкое. Кожа на руке ощутила холод металла — игла? Мысли стали вязкими, звуки доносились как сквозь толщу воды. Я погружалась в спокойный сон, унося с собой вопросы, на которые пока не было ответов. *** Потихоньку открыв глаза, я стала осматриваться. Была одна — рядом никого не было. Облегчённо вздохнула: не хотелось никого видеть и слышать. Комната походила на стандартную больничную палату — по крайней мере, такой я её себе представляла. Тускло‑зелёные стены, дверь (за ней, наверное, выход в коридор), кровать, в которой я лежала. Она оказалась чуть мягче той, что была в моей комнате. В углу — стол с компьютером (сейчас выключенным) и кресло рядом. Помещение было маленьким, тесным. Ни комфорта, ни уюта, ни спокойствия оно не внушало — лишь острое желание поскорее покинуть это место. Рядом со мной стоял какой‑то аппарат: он издавал противные писки и другие навязчивые звуки. Поморщившись, посмотрела на левую руку: в неё действительно была вставлена игла от капельницы. Возникло жгучее желание вырвать её, но я сдержалась — не хотела, чтобы стало хуже. При этом отметила про себя: ничего не болит. «Интересно, сколько я спала?» — подумала я. Ко мне от аппарата тянулись проводки — их скрывала футболка. Прощупав грудь, поняла: они подключены ко мне. Недолго думая, резким движением оторвала их от себя. Устройство тут же перешло на монотонный, ещё более раздражающий писк. — Да как же тебя заткнуть?! — прохрипела я. Одним резким движением раскрыла толстое одеяло и села на кровати. Коснувшись пола ступнями, шикнула: он оказался ледяным. Но встать всё же пришлось. Проследив за проводами, увидела, что один толстый провод тянется к розетке. Взяв капельницу, пошла к стене. Сев, схватилась за провод. — Замолчи ты уже! — гаркнула я, с силой вырывая провод из розетки. В комнате наступила тишина. Я выдохнула, прикрыв глаза. Аккуратно поднявшись и хватаясь за стену для опоры, посмотрела на дверь — единственный выход отсюда. Не успев ничего продумать, я уже двинулась к ней. Перехватив капельницу так, чтобы было удобно идти, открыла дверь и выглянула в просторный, залитый светом коридор. Никого. Тихо. Даже слишком. Выйдя из комнаты, я решила пройтись вдоль коридора. По пути не встретила ни души: только такие же пустые палаты, как моя, и пара служебных помещений. Уже хотела вернуться обратно, как вдруг услышала душераздирающий детский крик. Резко повернулась в его сторону и застыла как вкопанная. Отвратительное, вязкое чувство страха сковало всё тело — кожа покрылась мурашками. Проморгавшись, я сильнее сжала стержень, на котором висели прозрачные растворы, поступавшие в мой организм через трубки. Огляделась: в коридоре по‑прежнему никого не было. Проглотив ком в горле, медленно двинулась в сторону звука. Когда подошла ближе, в глаза сразу бросилось длинное окно в левой стене. Замедлив шаг до едва уловимого, осторожно приблизилась к нему и заглянула внутрь. Распахнула глаза от удивления. На койке сидел мальчик — я видела его в первый день, когда попала сюда. Недавно заметила, что он пропал. Вокруг него столпились трое врачей: внимательно следили за ним, делали какие‑то записи. Всё бы ничего — но было одно «но»… Из глаз, носа, рта и ушей у мальчика шла кровь, капая на белую футболку. Судя по большому пятну, она текла уже давно. Руки и ноги были привязаны кожаными ремнями — вокруг них виднелись покрасневшие следы: похоже, его держали связанным уже долго, и ремни начали впиваться в кожу. Лицо мальчика застыло в гримасе боли; по тому, как он метался из стороны в сторону, было ясно: ему невыносимо больно. По моей щеке скатилась слеза. Хотелось помочь ему — но я понимала, что это невозможно. По поведению врачей было очевидно: они экспериментировали, ставили опыты на ни в чём не повинном ребёнке… — Вот где ты, любопытная лиса? — раздался голос мужчины за моей спиной. Я дёрнулась от испуга, медленно повернулась к нему. Он возвышался надо мной, скрестив руки на груди, и улыбался. От этой улыбки я сжалась ещё сильнее — страх сковал меня, словно ледяные цепи.