Сибирь

1992 год Оказывается, бегать при минус сорока — то ещё «удовольствие». Тренировка всё больше походила на наказание. И, честно говоря, я не удивилась бы, если так оно и было задумано… В последнее время наши результаты пошли под откос. Всё стало ровно наоборот: вместо уверенности — страх получить новую травму. Рукопашный бой превратился в минное поле: каждый удар мы взвешивали, сомневались, медлили. Не знаю, с чего это началось, но так делали уже все без исключения. Мистер Картер отреагировал предсказуемо: тренировки стали жёстче. Бесконечные кроссы, отжимания, подтягивания. Если бой ему не нравился — повторяли снова и снова. Месяц напролёт — только оборона, изнуряющие занятия. Мы возвращались в комнату без сил, едва способные шевелиться. Год пролетел стремительно. Я и не заметила, как летнее солнце сменилось снежными сугробами. Тепло ушло, краски поблёкли, уступив место морозной серости. В памяти всплывали обрывки другой жизни: мы играли в снежки — пусть и не по своей воле, лепили маленьких снеговиков, рисовали на снегу ангелов. Тогда я даже любила зиму — по‑своему, но искренне. Сейчас я её ненавидела. Каждый вдох резал лёгкие ледяными иглами. Стоило замедлиться — тело тут же коченело. Лицо онемело, губы покрылись трещинами: одно неосторожное движение — и алая капля упадёт на белоснежный снег. — Шевелись, «Тринадцатая»! Или хочешь, чтобы из‑за тебя все бежали ещё круг? — рявкнул преподаватель. Мне хотелось расплакаться от бессилия. В тот момент я ненавидела его, Картера и этот проклятый «Рубин». Пусть он сгорит дотла, провалится под землю, пусть лавина сметёт его с лица планеты… Лишь бы это закончилось. Добежав последний круг, я остановилась, согнувшись пополам. Попытка отдышаться оказалась тщетной: воздух был настолько холодным, что, казалось, в нём совсем не осталось кислорода. — Все — вовнутрь! — прозвучал приказ. Превозмогая боль во всём теле, я выпрямилась и поплелась за остальными. Пока мы шли по коридорам в тренировочный зал, я на ходу пыталась привести в порядок причёску. Из‑за бега и ветра пучок давно развалился. Чтобы никому не мешать, я отстала и оказалась в конце строя. Глядя, как серая масса шагает по коридору, я почувствовала острую тоску. До меня наконец дошло: детства больше нет. Нас готовили не просто к службе — к роли солдат, а возможно, и убийц. Тех, кто будет действовать незаметно, разрушать империи и менять ход истории. И всё это — из‑за прихоти какого‑то безумца, возненавидевшего мир. Я опустилась на маты, поджав ноги, пытаясь согреться. Мышцы, окаменевшие от перепада температур, сопротивлялись каждому движению. Когда они начали отогреваться, всё тело заныло, наполнившись неприятным гулом. В тишине зала, среди тяжёлого дыхания товарищей, я думала: Сколько ещё это продлится? Есть ли выход — или мы навсегда останемся винтиками в этой машине? Кто мы теперь — люди или оружие? Взгляд упал на свои руки — покрытые шрамами, с обкусанными ногтями, с трещинами на коже от мороза и тренировок. Это не руки ребёнка. Это руки того, кто уже видел слишком много. Где‑то в глубине души теплилась надежда: однажды это закончится. Но пока — только холод, боль и бесконечный круг тренировок. — Сегодня будет немного иная тренировка, — начал Картер, вставая в центре комнаты. — Сегодня вашим противником буду я. Предупреждаю сразу: отправлять на наказание или в медицинский блок у меня нет цели. Скорее, хочу показать вам, что есть противники сильнее и крупнее вас — и с ними тоже предстоит столкнуться. Я скептически поджала губы. В то, что он не отправит нас к врачу, верилось слабо. Но в чём‑то он прав: мы дерёмся практически на равных, однако существуют и те, кто намного сильнее. Мы должны уметь справляться и с такими. Сначала, конечно же, вышли мальчики. От этой примитивной очередности глаза сами собой закатились. Одни пытались применить разные тактики, чтобы уложить мужчину на лопатки; у большинства получалось так себе — они заканчивали, не успев толком начать. Другие бились по тридцать минут и дольше. В итоге из двадцати шести мальчиков победили лишь четверо. Ах да, забыла упомянуть: с лета забрали ещё троих мальчиков и одну девочку. Наконец подошла наша очередь. Первой вышла «Девятая» — мы шли строго по порядку. У меня, как у девочки под номером тринадцать, имелись свои преимущества. Передо мной прошло столько людей, что я успела подметить важные детали: слабое место Картера — правая голень (видимо, недавнее ранение, раз до сих пор беспокоит); слепая зона: периферическое зрение с левой стороны хуже, чем с правой; из‑за мышечной массы он не может быстро достать что‑то из‑за спины. Пока я анализировала, «Девятая» сменилась «Десятой». В глазах девочки читался неподдельный страх. Мне стало её жаль: было ясно, что она уйдёт с ковра проигравшей. Пару выпадов — и она полетела на маты, вскрикнув от боли. Я заметила, как она подвернула ногу — судя по всему, сильно. — К медику её, — скомандовал Картер, наблюдая, как девочка вытирает непроизвольно хлынувшие слёзы. «Ну хоть живая и не сильно пострадала, — подумала я. — Всего лишь вывих. Через два дня будет как огурчик». Когда настала моя очередь, энтузиазм изрядно поугас — я видела, как не справились «Одиннадцатая» и «Двенадцатая». Но я твёрдо решила: пока не уложу его — не сдамся. Пусть даже закончу в лазарете. Встав напротив преподавателя, я снова отметила про себя ключевые моменты. Картер вскинул подбородок — мол, начинай. «Кто не рискует, тот не пьёт…» — мелькнуло в голове. Сделала пару ударов — он, естественно, уклонился и даже поймал меня, развернув спиной к себе и прижав к груди. Это только разожгло во мне ярость. И тогда случилось то, что удивило даже меня: Подтянув ноги к себе (Картеру пришлось удерживать меня), я резко, словно маятником, вскинула их вперёд. Встала на пол, одновременно потянув мужчину через себя — он полетел вперёд, слегка проскользив по покрытию. Я стояла, запыхавшись, но в изумлении от собственных действий. Картер улыбнулся и начал подниматься. Гнев и адреналин бурлили в крови. Резко подбежав, я ударила его по правой голени. Мужчина замычал и опустился на одно колено. Не теряя момента, я забралась ему на спину, обхватила шею ногами и начала душить. Картер откинулся назад — удар об мат вышиб из меня воздух, но хватку я не ослабила. Он потянулся ко мне правой рукой, пытаясь стянуть с себя. Я перехватила ладонь и вывернула, угрожая сломать запястье. Когда он дёрнул левой рукой, я переплела её со своей ногой — и она осталась обездвиженной. Пару секунд он пыхтел, затем трижды ударил ладонью по мату. Я тут же отпустила его и отползла. Картер кашлял, поднимаясь. Обернулся ко мне, потирая шею, и кивнул. Я тяжело выдохнула — будто только сейчас позволила себе это сделать. Тело слегка дрожало от адреналина. Стараясь не показывать слабость, я резко встала и отошла подальше, сжав руки в кулаки. Опустившись на маты, попыталась восстановить дыхание. *** После ужина мы шли в комнаты. По пути я расстегнула комбинезон — от еды и горячего чая стало жарко. Войдя первой в комнату, я почувствовала что‑то неладное. Остановилась и принялась осматривать помещение. — Что такое? Чего встала? — возмутилась «Девятая» за моей спиной. Мой взгляд зацепился за кровавую лужу, вытекавшую из‑под двери в туалет. Рванув с места, я распахнула дверь и увидела «Десятую»: она сидела у стены, руки были в крови, а в ладони — нож. Видимо, забрала его с кухни. — Зовите Картера! Срочно! — крикнула я и опустилась рядом с девочкой, не заботясь о том, что испачкаю одежду. Закатав рукава, потянулась к её шее — пульс был, но очень слабый. Из запястий струилась кровь. Осмотревшись, схватила полотенца, висевшие возле раковины, и принялась обматывать запястья. Белый материал тут же окрасился алым. — Давай. Не смей умирать, — бормотала я, перевязывая её руки. Раны оказались рваными, но глубокими. Похоже, нож был не слишком острым — девочка просто ковыряла кожу, чтобы пошла кровь. Закончив с перевязкой, я подняла её руки над головой, пытаясь хоть как‑то замедлить кровопотерю. — Давай же! Очнись! — схватила её за щёки, стараясь растормошить. Отпустив голову соседки — на её щеке остался кровавый след от моих рук, — я приложила пальцы к шее, чтобы прощупать пульс. Но не успела: меня резко оттащили. — Уйди, дальше сами! — прогремел голос Картера. Я отступила. Преподаватель подхватил девочку на руки и унёс прочь из комнаты. Я бросилась следом, но когда выбежала в коридор, лифт уже закрылся. Возле нашей комнаты толпились другие дети, перешёптываясь и создавая неприятный гул. Неожиданно кто‑то грубо развернул меня — так, чтобы я посмотрела в лицо. — Чья она? — резко спросил «Семьдесят четвёртый», сжимая мои запястья. — Не моя, она не моя. Я в порядке, кровь не моя, — словно в бреду повторяла я, глядя в его обеспокоенные глаза. Он вздохнул и внезапно притянул меня к себе, крепко обняв. Я старалась не касаться его ладонями, чтобы не испачкать костюм. На мгновение прикрыла глаза, утонув в этом объятии. Когда он отпустил меня, меня тут же окликнули: — «Тринадцатая», в душевые, — приказала девушка‑солдат, кивнув в сторону дверей. — Встретимся сегодня, — мягко улыбнулась я «Семьдесят четвёртому» и последовала за солдатом. — Чего встали? Разошлись по комнатам! «Девятая», «Одиннадцатая» и «Двенадцатая» — в комнату, на кровати. К вам сейчас придут и всё уберут, — раздавался за спиной голос мужчины, раздававшего распоряжения. Зайдя в раздевалку душевых в сопровождении девушки‑солдата, я начала раздеваться. Нижняя часть комбинезона пропиталась кровью насквозь; руки были измазаны почти до локтей. Кровь уже подсыхала, неприятно стягивая кожу. Я поморщилась от ощущений. Не знаю, испачкались ли ботинки — на чёрной коже следов не разглядеть. Сбросив одежду в кучу у лавки, я, обнимая себя за плечи, направилась в душ. Зашла в кабинку, задернула штору и открыла кран с горячей водой. На меня хлынул почти кипяток — но мне было всё равно. Медленно распустив волосы, опустила голову. В слив утекала кровавая вода — она очищала тело, но не душу. «Неужели она действительно настолько отчаялась, что решила: самоубийство — единственный выход?» — думала я. Да, с каждым месяцем становится всё тяжелее. Но это не повод так заканчивать. Порой я до ужаса ненавижу это место — хочется растоптать его в пух и прах. Но пока рано. Я слишком мало знаю: для чего нас тренируют; где именно мы находимся; как далеко до ближайшего города; какие документы нужны, чтобы сбежать. Без документов меня поймают и отправят в другой приют — а там будет хуже. Я уже взрослая, а детей такого возраста нигде не любят. А ещё я пропустила второе подряд день рождения. В декабре мне должно было исполниться двенадцать — или уже исполнилось? Я даже не знаю, какой сегодня день и месяц. И самое горькое — я не уверена, что дата рождения, которую мне назвали, настоящая. Меня просто нашли на пороге — без мамы, без папы. Свёрток с маленьким человеком внутри. Вздохнув, я подставила голову под струи воды, протёрла лицо руками и выключила кран. Провела ладонями по длинным волосам, убирая лишнюю влагу, вышла из кабинки. На стене напротив висело белое полотенце — я обернулась в него и направилась в раздевалку. Грязной одежды уже не было. На скамье лежала стопка чистых вещей. — Переоденься пока в это. Потом к тебе придёт мистер Картер — расскажешь ему, как всё было, — сказала девушка и вышла. Развернув вещи, я удивилась: это была не наша форма. Армейские штаны, чёрная футболка — и та же обувь. Быстро переодевшись, я заправила футболку в штаны, затянула ремень и села, чтобы обуться. Закончив, я опустилась на лавку и стала вытирать мокрые волосы полотенцем. В этот момент дверь открылась. Я резко встала, положила полотенце на скамью и уставилась на преподавателя, который сделал пару шагов ко мне. — Полный отчёт. Живо! — зло бросил он, скрестив руки на груди. Его ярость пугала. «Неужели она умерла?» — После ужина я вместе с остальными пошла в комнату. Зайдя, поняла: что‑то не так. Увидела кровь из‑под двери, сразу пошла открывать. На полу лежала «Десятая». Я крикнула, чтобы позвали вас. Проверила пульс — он был слабый. Потом полотенцем перевязала её запястья, подняла их выше уровня сердца, чтобы остановить кровь. Потом пришли вы, — выпалила я на одном дыхании. — Хорошо. В комнату, — буркнул он и развернулся, собираясь уйти. — Мистер Картер! — окликнула я, шагнув к нему. Он замер, не оборачиваясь. Я не стала медлить: — Она жива? — сжала пальцы в беспокойстве. — Нет, — бросил он и исчез за дверью. Сердце пропустило удар. Значит, всё было зря. Я не смогла её спасти, не смогла помочь. «Что я делала не так? Почему она умерла?» Смерть. До этого она казалась чем‑то далёким, недосягаемым. А теперь девочка, которую я знала, с которой разговаривала, которая иногда улыбалась… умерла практически на моих руках. Никогда прежде я не сталкивалась с ней лицом к лицу. И вот она пришла — забрала одну из нас. От несправедливости и горя по щеке скользнула одинокая слеза. *** Стоя на коленях на кафельном полу, я сложила руки в молитве и шептала слова, навечно застрявшие в моей голове. Молилась за душу, покинувшую нас так рано — не успевшую почувствовать свободу, которую мы когда‑нибудь непременно обретём. Просила, чтобы ей простили этот поступок: ведь в глубине души она не хотела уходить. Она была молода и растеряна, не знала, как справиться с бурей эмоций, — и потому решилась на отчаянный шаг… — Ты вечность это будешь делать? — раздался голос друга. Я испуганно дёрнулась и обернулась. — Боже, зачем так пугаешь? — возмутилась я, хмуря брови. — Ты так увлеклась, что не услышала, как я пришёл, — пожал он плечами, приближаясь. — Это всего лишь я, а мог бы быть солдат — поймал бы тебя и отправил в комнату. — Он сел рядом, облокотился на стену и вздёрнул бровь, скрещивая руки. — Этого хотела бы, Лисёнок? — Нет, — тихо отозвалась я, качая головой. — Почему ты молишься тут, а не в комнате? — поинтересовался он, убирая прядь волос, выбившуюся из моей косы. — Не хотелось напрягать соседок. На них лица не было, когда я вернулась, — ответила я, придвигаясь ближе. «Семьдесят четвёртый» сидел, вытянув одну ногу, а вторую согнув в колене и положив на неё руку. Я поджала ноги, обхватила колени руками и посмотрела прямо на него. — Как ты? — тихо спросил он, внимательно глядя на меня. — Не очень, — прошептала я. Спустя минуту добавила: — Она умерла. — Откуда ты узнала? — нахмурил он брови. — Картер сказал. Он просил отчёт; перед тем как уйти, я спросила — и он ответил. — Я потупила взгляд, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Я не спасла её, понимаешь? Так старалась помочь, но не спасла, — срывающимся голосом проговорила я, снова глядя на него. — Эй, иди сюда, — он раскрыл объятия. Я тут же кинулась к нему, уткнувшись в грудь. Парень гладил меня по голове и спине, стараясь успокоить рыдания. Я лишь крепче прижалась к нему, позволяя накопившимся эмоциям вырваться наружу. — Что, если бы это был ты? Я тоже не смогла бы тебя спасти? — пробормотала я в его грудь. — Я не собираюсь умирать, Лисёнок, — услышала я его улыбку. — Но даже если такое произойдёт, я точно знаю: ты сделаешь всё, чтобы я остался жив. — А если это будет невозможно? — шмыгнув носом, я подняла на него глаза. — Ну, значит, я постараюсь не попадать в неприятности, — пожал он плечами и заправил мои волосы за уши. Я снова уткнулась в его грудь, крепко обняла и закрыла глаза. Не хотелось отпускать его никуда и никогда. В моей памяти навсегда останется этот момент: мы сидим вот так, и он изо всех сил старается меня утешить. Его тепло, его руки, его голос — всё это на мгновение создавало иллюзию безопасности. Но за пределами этой комнаты мир оставался таким же холодным и безжалостным. «Я не могу потерять и его, — думала я, вслушиваясь в мерное биение его сердца. — Если он уйдёт, я не выдержу. Нужно быть сильнее. Нужно найти способ защитить нас обоих». Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Время шло, но я не спешила отстраняться. Здесь, в кольце его рук, я чувствовала, что ещё могу дышать. Что ещё могу надеяться. Наконец, собравшись с силами, я чуть отодвинулась, вытерла слёзы и тихо сказала: — Спасибо. Он лишь кивнул, не размыкая объятий. И в этом молчании было больше слов, чем в любых речах.