Сибирь

1993 год Выстрел. Пуля достигла цели: разорвала бумагу мишени и вонзилась в резиновое покрытие за ней. Выстрел. Вторая пуля легла почти в то же место — погрешность не больше миллиметра. Выстрел. Щёлк. Магазин пуст. Сделав контрольный выстрел, я положила пистолет на стойку и обернулась. Мистер Картер, словно неизменная деталь этого механизма, стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за нашими успехами. Я взглянула на мишень: в области силуэта головы зияла дыра — след моих выстрелов. Осмотревшись, я выхватила взглядом фигуры подростков. Нас было пятеро в тире; остальные проходили обследования в медицинском блоке. Эти рутинные процедуры давно стали частью нашей жизни. За три года сменились и препараты, которые нам выдают ежедневно. Мы взрослеем — организм растёт и развивается. Хотя я уже давно не считаю себя ребёнком. Мой друг как‑то сказал, что со мной он всегда чувствует себя «по‑детски невинным». Даже сейчас от этих слов невольно закатились глаза. Поправив лямку майки, я присела на стойку — ждала, когда закончится урок по стрельбе. Мои патроны уже закончились. С наступлением девяносто третьего года мы перешли на новый этап обучения — стрельбу. Наш день теперь строится так: утренняя тренировка; тир — отработка стрельбы. Сначала мы лишь знакомились с огнестрельным оружием: разбирали и собирали его. Это длилось два месяца. Потом перешли к самому главному — стрельбе. Этот этап нравился мне куда больше, чем монотонный сбор‑разбор бездушного металла. За плохие результаты по времени нас наказывали. Я трижды оказывалась в комнате из‑за проклятой винтовки. Да простит меня Бог за эти слова. С начала занятий прошёл уже год. Мы отточили меткость — права на ошибку больше нет. Любая оплошность грозит наказанием. Всё по‑прежнему. Это же «Рубин». Единственное, что меняется, — годичные циклы обучения и форма. Сейчас она военная, как у надзирателей: тяжёлые чёрные ботинки на шнуровке; камуфляжные штаны свободного кроя; футболка или майка; куртка в тон штанам. Я изменила и причёску: теперь собираю волосы не только в пучок, но и в косу. Однажды сделала так — никто не возразил. Я продолжила, а остальные девушки последовали моему примеру. За этот год многие из нас прошли стадию полового созревания. Девушки: обрели формы; столкнулись с ежемесячными циклами. Парни: набрали мышечную массу; вытянулись; у многих сломался голос. У моего друга этот период занял неделю. Я едва могла разговаривать с ним — всё время смеялась. Его попытки говорить звучали до нелепости смешно. Он остаётся моей маленькой отдушиной в этом пренеприятном мире. — Закончили! — прогремел голос мужчины. Я выпрямилась, встала по стойке смирно, ожидая следующих указаний. В такие моменты особенно остро ощущаю: мы словно роботы — без чувств, без эмоций, лишь исполняющие приказы. От этой мысли неприятно смотреть на себя в зеркало. Чтобы напомнить себе, что я всё‑таки человек, порой даю волю эмоциям. Из‑за этого не раз затевала драки — будто обычных тренировок мне мало… И, конечно, получала наказание за неподобающее поведение. После — отлёживалась в лазарете. Самое долгое пребывание там — неделя. Отвратительное время: я ничего не делала, просто лежала. Чуть с ума не сошла. Должна была провести там две недели, но врачи признали меня здоровой и выпустили. Не понимаю, почему у меня начались проблемы с агрессией. Сейчас я более‑менее держу её под контролем — главное, не трогать меня без причины. Но поначалу было невыносимо. Я даже думала, что меня отправят в дальнее крыло — ставить опыты. Однако они почему‑то мирились с моим поведением. — Вы сейчас идёте в медблок, потом жду вас на тренировке в зале. А дальше — свободны, — мистер Картер обвёл взглядом каждого из нас. Хор голосов: — Есть, сэр! Мы направились к лифту, спустились на два этажа ниже. В медблоке проверяют уровень нашего развития. Но больше всего беспокоит другое: в последний месяц к девушкам стали проявлять повышенное внимание, назначают больше анализов. Это наводит на тревожные мысли — что‑то затевается. Только я пока не понимаю, что именно. Иногда ловлю себя на желании заглянуть в документы, найти хоть какие‑то подсказки. Но каждый раз одёргиваю себя — боюсь быть пойманной, а ещё страшнее — наказанной. Перестала считать, сколько раз была в комнате наказаний после десяти. Каждый визит туда вызывает страх — с взрослением наказания становятся всё изощрённее. Именно страх держит нас в узде. — Что у нас сегодня? Какую часть тела будут прощупывать от и до? — с напускной бравадой спросила я, присаживаясь рядом с ребятами в кабинете. Они уже закончили обследование и ждали остальных, чтобы пойти на тренировку. — Вообще‑то у вас возьмут кровь, — ответил «Восьмидесятый». — Серьёзно? — я вскинула бровь. — Это ещё зачем? — риторический вопрос, взгляд устремлён на дверь в соседнее помещение. — Мистер Картер что‑то говорил перед тем, как вы ушли? — поинтересовался «Восемьдесят девятый». — Нет, — покачала головой «Двенадцатая», скрестив руки на груди. Внутри всё сжалось: зачем им наша кровь? Для чего? Или, вернее, для кого? — Следующая пятёрка, заходите, — доктор выглянул из двери. Как только он скрылся внутри, из помещения начали выходить ребята. Среди них — «Семьдесят четвёртый». Он протирал ваткой сгиб локтя, затем поднял голову и посмотрел на меня, растягивая губы в улыбке. Я встала и, проходя мимо, незаметно сжала его ладонь. Он ответил тем же. Мимолётный жест, но на душе сразу стало теплее. О наших встречах знают только те, кто живёт с нами в комнатах. Мы стараемся не привлекать лишнего внимания, редко смотрим друг на друга. Но иногда это так трудно… Особенно теперь, когда с возрастом он становится мне всё симпатичнее. Когда со сбором крови было покончено, мы отправились на тренировку. Странно: кроме крови, врачи больше ничего не взяли и никаких дополнительных обследований не провели. Это лишь множило вопросы в моей голове. Как обычно, я села на маты, обхватила колени руками и потянула ноги к себе. Когда все собрались в зале, вошёл преподаватель. Он неспешно, но твёрдо прошагал в центр, внимательно осмотрел каждого и произнёс: — «Тринадцатая», «Семьдесят четвёртый». Его голос прозвучал для меня как приговор. Мы никогда не дрались друг с другом — я думала, этого никогда не случится. Поднимаясь на ватных ногах, я взглянула на Картера. Его лицо ничего не выражало — лишь сосредоточенность. «Значит, он не знает… Но почему тогда два года не ставил нас вместе? Что изменилось?» Господи, когда же эти бесконечные вопросы перестанут терзать мою душу? Встав в центре зала, я посмотрела на друга. Он старался сохранять серьёзность, но я видела: в глубине души ему жаль, что мы оказались по разные стороны. — Прости, — беззвучно произнёс он одними губами. Я лишь кивнула в ответ. Парень двинулся первым — то ли пытаясь ударить, то ли схватить меня. Я увернулась, оказалась за его спиной и нанесла удар ногой в спину. Он повалился вперёд, чудом удержавшись на ногах. Это нечестно. Я знаю его слабые и сильные стороны, а он — мои. Если мы начнём драться всерьёз, это будет подло… — Долго в детский сад играть будем? — раздался голос Картера, вырывая меня из раздумий. Боже… На мгновение я прикрыла глаза, борясь с совестью. А когда открыла их, кивнула другу: пора драться всерьёз. Я сорвалась с места, подбежала и нанесла два удара в челюсть. Замахнулась для третьего, но моя рука была перехвачена. Он вывернул её — я лишь промычала от боли, слегка согнула колени, пытаясь уменьшить давление, но тщетно. Затем он схватил меня за горло и начал наступать. Я стала пятиться назад. Хотя его рука лежала на моей шее, он не душил — скорее держал, давая шанс вырваться. Усмехнувшись, я повернулась к нему спиной, но он тут же отпустил мою руку, прижал к своей груди и стиснул шею предплечьем. Я выставила ногу, перекинула его через себя — он рухнул на пол. Я села сверху и нанесла удары кулаком — сначала в бровь, затем в губу. «Семьдесят четвёртый» перекатился, прижал меня к полу и занёс руку для удара. Я выставила руки, закрываясь. Он убрал их: левую прижал к полу ногой, правую — к моему бедру. Один удар — в нос. Второй удар — в челюсть. Я понимала: из этого захвата мне не выбраться. Хотя он не полностью сидел на мне, я могла просунуть ногу и откинуть его… Но как?.. Удар. В нос. Я услышала короткий тихий хруст. Он сломал мне нос. Ну всё. Доигрался. Когда он замешкался, я яростно взглянула на него. Просунула ногу между нами, упёрлась ему в грудь и перекинула через себя. Он упал на пол и попытался подняться. Я оказалась быстрее: подошла и с ноги ударила в челюсть — он повалился на спину. Я перешагнула через него, села сверху и замахнулась для нового удара… Но мою руку перехватили. — Достаточно, — произнёс Картер, стиснув мой кулак. — Но почему?.. — растерянно спросила я, глядя на него. — Я сказал. Достаточно! — его голос звучал грозно, не терпя возражений. Отпустив мою руку, он выпрямился. Я поднялась с парня, подала ему руку и помогла встать. Мы разошлись по разным углам зала. Я старалась смотреть куда угодно — только не на него. Сидя на мате, я пыталась унять дрожь в руках и осмыслить произошедшее: Почему Картер выбрал именно нас? Что он хотел доказать этим боем? И главное — как теперь смотреть в глаза другу после того, что мы сделали друг с другом? Кровь из разбитого носа капала на маты. Каждый вдох отдавался болью. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. «Мы не должны были драться, — думала я. — Мы — не враги». Но правила здесь устанавливал не я. И пока я остаюсь в этом месте, мне придётся играть по чужим правилам — даже если они разрушают всё, что мне дорого. *** Стоя в душевых перед зеркалом, я намочила ватку в спирте и приложила к рассечённой губе. — С‑с‑с, — зашипела, словно змея, от резкого жжения. В отражении заметила, как в дверях появился кто‑то. Мельком взглянула на силуэт, затем опустила глаза на свои руки, вцепившиеся в край раковины. — Прости меня, — прозвучал виноватый голос за спиной. — Ты не виноват, — ответила я, не оборачиваясь. Парень подошёл ближе, нежно взял меня за запястье. Я подняла взгляд: ему самому не помешала бы обработка. Ссадина на брови — внушительная, видно, что я не пожалела сил… — Больно? — невесомо коснулась его брови кончиками пальцев. — Нет, — глухо ответил он и приложил ватку к моей губе. — Почему он остановил меня? — задумчиво спросила я, глядя в зеркало. — Предпочитала бы не останавливаться? — усмехнулся он. — Не в этом дело, — закатила глаза. — Ты слишком много думаешь, — нахмурился парень. Я взяла другой кусок ваты, смочила в спирте, затем, зафиксировав его голову за подбородок, осторожно коснулась раны на брови. — Как нос? — спросил он. — Вправила. Ноет, — надавила на его рану чуть сильнее. Он зашипел и вырвал голову из моей хватки, отстранился. — Понял, понял. Прости. Не хотел его ломать, — с искренним сожалением посмотрел на меня. — Но сломал, — нахмурилась. — Это уже не имеет значения. Всё в норме, — отмахнулась я и бросила ватку в раковину. — И вообще не хотел с тобой драться. Лучше уж комната, чем так, — он осторожно дотронулся до моей косы, покоящейся на левом плече. — Это был мой выбор. Ты ничего не мог сделать, — пожала плечами. — Но согласился с ним, — шагнул ко мне, глядя прямо в глаза. — Хотя должен был стоять на своём. — В главные заделался? — улыбнулась, вздёрнув подбородок. — Какая ты невыносимая, Лисёнок, — улыбнулся он в ответ. Я хотела что‑то ответить, но не успела: он накрыл мои губы своими. Я распахнула глаза от удивления. Что всё это значит? Я ведь никогда не… — Расслабься, хитрая лиса, — отстранился он, прошептал почти в губы, чуть наклонив голову. — Я тоже не умею это делать, но хочу… С тобой… — его ладони обхватили моё лицо. Не говоря ни слова, я сама потянулась к нему, впиваясь в его губы. Это было так осторожно, неумело — мы учились, познавали новые чувства. Новые эмоции, которые заставляли забыть обо всём на свете. Сжав его ладонь, лежавшую на моей щеке, я чуть привстала на носочки, углубляя поцелуй. Другая его рука опустилась на мою талию, притягивая ближе. От его близости и от того, что мы делали, становилось неловко и приятно одновременно. Я поймала себя на мысли, что не хочу останавливаться. На душе разливалось тепло, хотелось быть с ним всегда, постоянно. «Неужели мы, как невинные дети, влюбились друг в друга? — пронеслось в голове. — Но что теперь делать с этой влюблённостью?» Когда мы отстранились, он прижался лбом к моему и улыбнулся. Я ответила улыбкой — потому что была счастлива. Просто оттого, что он рядом. Я осторожно коснулась губ кончиками пальцев, словно пытаясь сохранить ощущение. Парень тихо вздохнул, будто читая мои мысли. — Нам нужно идти, — сказал он, но не отстранился. — Знаю, — кивнула я. — Но не хочу. Мы стояли так ещё мгновение — два сердца, бьющиеся в унисон, два взгляда, полные невысказанных слов. А потом разошлись. Каждый в свою сторону. Но с одним общим секретом — тем, что навсегда изменил нас. *** Я сидела в коридоре — одна, в гнетущей тишине. Сегодня экзамен по стрельбе. Каждого вызывали по очереди из комнат и приглашали в этот коридор. Но самое страшное — девочки, которые шли передо мной, не вернулись обратно… В голове крутились жуткие варианты: они мертвы; их наказали; отправили куда‑то ещё. Ни один из этих сценариев не внушал оптимизма. В ожидании я нервно дёргала ногой, пытаясь унять бурю эмоций. Хотелось поскорее со всем покончить, но время тянулось невыносимо медленно, лишь усиливая тревогу. Вздохнув, я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, пытаясь успокоиться. В памяти всплыл момент нашего первого поцелуя с другом — больше месяца назад. Губы невольно растянулись в улыбке, согретой тёплым воспоминанием. — «Тринадцатая»! — резкий голос мадам Берналь вырвал меня из грёз. Поднявшись, я направилась по коридору, мысленно читая молитву. «Он придаст мне сил, Бог наведёт на путь истинный…» Переступив порог экзаменационной комнаты, я ощутила резкий запах пороха и металла. Краем глаза заметила солдата, выходившего с ведром воды — из него торчала тряпка, пропитанная кровью. «Чья это кровь?..» — мысль пронзила меня ледяным уколом. Мой испуганный взгляд метнулся к мадам Берналь и мистеру Картеру. Их холодные, расчётливые глаза скользили по мне, словно оценивая каждую деталь. Тело сковало страхом — я замерла посреди комнаты, беспомощно глядя на экзаменаторов. — Твоя задача — продемонстрировать разбор и сборку трёх видов оружия, расположенных на столе, — начал мистер Картер, кивнув в сторону стола. — Затем — проверка меткости. — Он указал на мишень. Подойдя к столу, я провела рукой по холодному металлу. Передо мной лежали: пистолет; снайперская винтовка; пистолет‑пулемёт. Не зная, сколько времени мне отведено, я решила действовать максимально быстро. В голове мгновенно выстроилась последовательность: пистолет, пулемёт, винтовка. Сборка: в обратном порядке — так я смогу сэкономить время на пистолете, который собирается быстрее. Встав напротив стола, я взглянула на мистера Картера исподлобья, давая понять, что готова. — Начинай, — скомандовал он. Я схватила пистолет. Движения были на удивление плавными, будто я держала оружие не впервые: вытащила магазин; сняла с предохранителя, проверив отсутствие патронов в патроннике; спустила спусковую скобу; отведя затвор в заднее положение, сняла его с рамки пистолета. Оставив разобранные части на столе, я перешла к следующему оружию. Закончив с разбором, я приступила к сборке. Когда все три оружия вновь лежали на столе в собранном виде, я подняла глаза на экзаменаторов. Мадам Берналь что‑то записывала в тетрадь, а мистер Картер продолжал пристально наблюдать. — К мишени, — махнул он рукой. Я подошла к стойке, взяла пистолет и без промедления прицелилась. Четыре выстрела — и я перебросила оружие в левую руку, повторив серию. Контрольный выстрел — и пистолет лёг на стол. Я не спешила оборачиваться, разглядывая мишень. В её «голове» и «груди» зияли аккуратные отверстия от пуль. Всё было сделано на автомате, почти без мыслей. Это одновременно пугало и завораживало… Руки слегка дрожали, но не от усталости — от напряжения. Я чувствовала, как внутри разгорается огонь. Не страх — ярость. «Я выживу. Я справлюсь. И найду способ защитить тех, кто мне дорог». — Настолько ли резво ты сделаешь последний выстрел? — донёсся насмешливый голос Картера. Я нахмурилась, пытаясь уловить смысл его слов. Ответа не нашлось — и в этот момент я обернулась и замерла. Посреди комнаты на коленях сидел человек. На голове — мешок, руки связаны за спиной. Он не дёргался, не кричал — лишь размеренно дышал. Мои брови взметнулись в немом вопросе. Я искала ответы во взглядах преподавателей — но их лица оставались холодными, бесстрастными. «Что всё это значит? Зачем здесь этот человек? Почему он связан? Зачем мешок на голове?» Тёплый воздух вдруг стал ледяным. Я почувствовала, как в ладонь мне вкладывают пистолет. Холод металла обжёг кожу. Инстинктивно захотелось отбросить оружие, но пальцы сами сильнее сжали рукоять. Сделав неуверенный шаг вперёд, я увидела, как с человека снимают мешок. Мужчина не поднимал головы — но я заметила, как его плечи содрогаются. Он… плачет? Я остановилась прямо перед ним. Он действительно плакал. Почему? Кого он оплакивал? Что заставило его… Нет. До меня наконец дошло. «Я должна его убить?» Мысль пронзила, словно молния. «Но я не могу. Не могу предать Бога и его веру в меня. Это грех, на который я не способна. Я не хладнокровная убийца…» И тут всё встало на свои места. «Так вот для чего они нас забрали. Чтобы сделать из нас убийц. Вырастить детей, которые будут беспрекословно выполнять приказы. Которые будут стрелять в того, кто им нужен, — по одному щелчку пальцев. А убежать мы не можем — потому что некуда. Здесь нас кормят, в какой‑то мере заботятся о нас. Теперь мы им должны. Должны полное, беспрекословное подчинение. Мы — их роботы. И чтобы выжить, должны делать то, что нам говорят…» Подняв руку с оружием, я нацелилась на человека. Рука слегка подрагивала — но не от страха, а от напряжения, сковавшего всё тело. Я сжала рукоять крепче. Дрожь утихла. Мужчина поднял взгляд. В его глазах — только мольба и сожаление. Он без слов просил меня не делать этого. Я хотела бы попросить о том же — чтобы ценой своей жизни меня не заставляли совершать это. Я мысленно обратилась к Богу. Но он, похоже, не слышал меня. Или отвернулся. Раз я стою здесь — и от меня ждут действий. «Я была предана Богу. А он предал меня в ответ. Ему было всё равно на меня с самого начала. Нескончаемые молитвы, тексты, которые я помнила наизусть… Сейчас я ненавижу их. Проклинаю. Грожусь забыть. Всю жизнь я молилась Ему — а в ответ получила плевок в лицо. Он упал в моих глазах. В ад. К чёрту. Нет больше веры. Она сгнила вместе с детской беззаботностью в этом адском месте под названием „Рубин“». Выстрел. Голова человека дёрнулась, он повалился на пол. Во лбу — аккуратная дырка от пули. Тонкая струйка крови потекла по полу, образуя маленькую лужу. Я опустила руку. Смотрела в его безжизненные глаза. Кап‑кап. Закрыла глаза. Кап‑кап. Открыла. Я стояла перед раковиной в нашей комнате. Руки вцепились в край, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Подняв голову, я взглянула на своё отражение. Было противно. Хотелось разорвать себя на куски. Уничтожить. За то, что сделала. За то, что по собственной воле нажала на курок. «Стреляет не пистолет. Стреляет человек, у которого этот пистолет в руках. И теперь мои руки, душа и разум запачканы кровью убитого мною человека». В зеркале на меня смотрела не девочка с детской невинностью. На меня смотрел хладнокровный убийца. — Убийца… — шёпот сорвался с моих губ. Кулак взметнулся — и обрушился на зеркало. По стеклу поползли трещины. Моё отражение разбилось на осколки. Рука заныла — но легче не стало. Глаза наполнились слезами отчаяния. Я смотрела на свои руки — на те самые руки, что держали пистолет. На те самые пальцы, что нажали на курок. «Кто я теперь? Где та девочка, которая верила в добро? Где та, что молилась каждое утро и вечер? Её больше нет. Она умерла вместе с ним». Тишина в комнате давила. Каждый вдох отзывался болью в груди. Я знала: этот момент изменит всё. Но главное — он уже не обратим. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить голос совести. Но он звучал громче прежнего: «Ты убийца. Ты сделала это. Ты не сможешь забыть».