Сибирь

Меня повели совершенно в другую сторону. Видно, я погорячилась с выражением «туда и обратно» — и уж тем более соврала насчёт быстроты. Тишина коридора пугала, заставляя постоянно озираться. Мы проходили мимо дверей — все закрыты, понять, что за ними, не представлялось возможным. Что пугало меня не на шутку, так это то, что каждая из дверей — железная, а некоторые ещё и герметичные. «Они отвели целый этаж под пытки… Вот тебе и двадцать процентов отличия». Солдат остановился — пришлось и мне. Затем он завёл меня в одну из комнат. Там находился второй врач — в халате; раньше я его здесь не видела. А врачей в принципе на базе было немного. Комната оказалась маленькой. В ней стояла лишь кровать, рядом — прибор для мониторинга показателей пациента. Возле врача — маленький железный столик. На нём шприц и ампула. «Это ещё что такое?» Вперив взгляд в врача, я шагнула вперёд — но не по своей воле. Мужчина сжал мою руку сильнее и повёл к койке. — Можешь заковать только одну руку. Этого хватит, — кивнул врач солдату. «Настолько во мне не уверены? Что ж, ладно. Выполняй приказ. Когда подойдёт время — я смогу выбраться». Мужчина в форме грубо усадил меня на матрас и заковал запястье. Я дёрнула рукой — в ответ он замахнулся. Я приготовилась к удару, но его остановил человек в халате. — Не нужно, — коснулся он плеча солдата. — Пусть вырывается, сколько ей будет угодно. Пока есть такая возможность. «Пока? Что, чёрт возьми, происходит?» Пока я ошарашенно смотрела на них, врач вернулся к столику, набрал что‑то из ампулы в шприц. «Так, понятно одно: мне хотят что‑то вколоть. И это явно небезопасно — судя по красной этикетке. Хочу ли я, чтобы он это сделал? Совершенно точно — нет. Есть ли у меня выбор? Ответ тот же — нет». — Сопротивляться будешь, или я зря его остановил? — кивнул врач в сторону солдата, который стоял у двери, сложив руки за спину и глядя прямо перед собой. Только сейчас я обратила внимание на его глаза: ярко‑голубые, с узким зрачком — его почти не было видно. Так было у Десятой, когда я видела её последний раз. «Значит, он тут не по доброте душевной. Он остаётся, потому что с ним что‑то сделали». Покачав головой в знак того, что готова к «сотрудничеству», я замерла. Врач подошёл, взял за предплечье свободной руки. Я следила за его движениями: плавными, спокойными. «Он тут точно не для того, чтобы лечить…» Вставив иглу в вену, он начал медленно вводить препарат. Место укола вспыхнуло пламенем — будто там разгорелся огонь, а потом боль стала распространяться по венам, по всему телу. Стало невыносимо. Органы внутри словно сделали кульбит. Я зажмурилась от боли… — Неприятно, согласен. Но это ещё нормально. Будет ещё хуже, когда яд начнёт действовать, — спокойно проговорил врач и вытащил иглу из моей руки. Мои глаза распахнулись. «Яд? Я не ослышалась?!» Внутренности скрутило от невыносимой боли. Хотелось вывернуть желудок — но я терпела. «Этого ещё не хватало». Услышала, как что‑то металлическое опустилось рядом. Открыв глаза, увидела ведро. Посмотрела на мужчину вопросительно. — Ну, не на пол же ты собралась блевать. Убирать ещё за тобой, — буркнул он. — Сдержаться ты не сможешь, поверь. Сразу после того, как он закончил фразу, всё, что было в моём желудке, попросилось наружу. Упав на колени перед ведром, я выблевала всё до последней капли. Волосы липли к мокрому лбу, тело лихорадило — но тошнота не прекращалась. Стоя на коленях, я старалась дышать как можно глубже. Не помогло: меня накрыл новый приступ рвоты. «Ублюдок. Что это за дрянь такая?! Не прошло и пяти минут, как меня накрыло симптомами. И подозреваю, что только тошнотой я тут не отделаюсь». Спустя пару минут меня отпустило — только потому, что желудок был пуст и больше нечем было рвать. Я присела на пол, спиной облокотилась на кровать, запрокинула голову. Рука, прикованная к борту койки, начала затекать — она была поднята вверх. Но подняться и лечь у меня не было сил. «Вот как наберусь — тогда и лягу. Надеюсь, это произойдёт до того, как она начнёт синеть…» Через некоторое время я лежала на кровати в позе эмбриона. Тело била лихорадка — я явственно ощущала, как поднимается температура. Кожа покрылась липким потом; одежда прилипала, раздражая, но раздеться не было сил. Да и такую «радость» доктору я не собиралась доставлять. Кстати, о нём… Он преспокойно сидел за столом — тем самым, что стоял в этой крошечной комнатке. Солдат куда‑то ушёл — правда, я не помнила, когда именно. Ко мне подключили датчики, чтобы отслеживать состояние. По ускоренному писку, видимо обозначавшему пульс, было ясно: несмотря на то что я просто лежу, мне очень плохо. — Зачем вы это делаете? — тихо прошептала я. Вообще‑то я не хотела больше с ними разговаривать — видимо, лихорадка развязывала язык. — Конкретно я? — повернулся он ко мне. Я помотала головой. — «Рубин» хочет вернуть своих детей, — пожал плечами врач. — Поэтому вы хотите, чтобы я забыла своё имя? Чтобы вернулась в программу, вычеркнув из памяти всю прежнюю жизнь? — спросила я. — Ты весьма догадлива, — елейно улыбнулся он. Я поморщилась. Мне все так говорят — но догадки приходят слишком поздно, становясь почти бесполезными. — Что вы мне вкололи? — тело пронзила новая волна боли изнутри, и я поджала ноги ещё сильнее. — Яд, — равнодушно ответил он. — И я просто умру? Зачем тогда всё это? — неожиданно стало чуть легче, и я вздохнула. Но радоваться не спешила: знала, что облегчение ненадолго. — Вколю противоядие через два дня, — сообщил врач. «Два дня мучений… Понятно. «Рубин» играет по‑крупному». Пока я лежу здесь, моё тело само себя калечит, разрушается от яда. Умно. Но если за мной не следят пристально, значит, и Алеку достанется… «Чёрт». — Почему вы тут? — тихо спросила я, прерывая молчание. Мужчина не спешил отвечать: просматривал бумаги, делал пометки в блокноте. Когда я уже перестала надеяться на ответ, он наконец заговорил: — У меня здесь сын. — Солдат? — Завербованный. Как такое возможно? На базу всегда брали детей без родителей — если они были, их убивали. Алек — прямое доказательство. Либо набирали из детских домов: там ни у кого нет родных, никто не будет искать. — Знаете, зачем мы вернулись? — прикрыла глаза: свет стал невыносимо ярким. — Мне не докладывали. — Мы хотели уничтожить «Рубин». Раз и навсегда. — Зачем ты мне это говоришь? — резко оборвал он. — Чтобы вы помогли, — приоткрыла глаза, глядя, как он встаёт и делает шаг ко мне. — С чего вдруг? — Вы и ваш сын сможете быть свободны. Уверена, вы думали об этом… — тело затрясло сильнее, лихорадка набирала силу. — Я думаю только о том, зачем вообще говорю с тобой, — фыркнул он. — Помогите нам — а мы поможем вам и вашему ребёнку. — «Тринадцатая», ты, видно, уже перестала адекватно соображать. Ни я, ни кто‑либо ещё не станет вам помогать. — Вы же здесь не по своей воле — только из‑за сына. Тогда откуда такая… преданность? — говорить становилось всё труднее: язык будто немел, слова застревали в горле. — Это не твоего ума дело. И вообще — помалкивай. Вторую дозу я вколоть смогу, — отрезал он с холодной грубостью. Я закрыла глаза. В висках стучало, в груди разрасталась тяжесть. «Если он не готов слушать… если даже ради сына не готов рискнуть…» Мысли путались, растворялись в волнах боли и жара. «Но я должна попробовать ещё раз. Должна». — Вы думаете, что они оставят его в живых, когда он перестанет быть полезен? — прошептала я, собрав последние силы. — «Рубин» не щадит никого. Даже своих. Он замер. На миг мне показалось, что в его взгляде промелькнуло что‑то — сомнение? страх? Но уже в следующую секунду маска безразличия вернулась. — Заткнись, — бросил он и отвернулся. Мои губы растянулись в улыбке — а тело содрогалось не от судорог и не от конвульсий, а от смеха. Смеха, который рвался наружу будто сам по себе, дикий, неуправляемый. — Что…? Почему ты смеёшься? — удивился доктор, невольно отступая на шаг. — За злостью пытаетесь скрыть, что я права, — я вперила в него взгляд, чувствуя, как внутри разгорается нечто первобытное. — Вы тут только из‑за сына, не больше. Так зачем упускать возможность освободить его? — проворчала, и каждое слово отдавалось в висках пульсирующей болью. — Ты сама тут как в тюрьме. О какой свободе может идти речь? — хмыкнул он, но голос дрогнул. — Так помогите нам! — бросила я, и внутри что‑то вскипело, захлестнуло волной такой ярости, какой я никогда прежде не испытывала. «Это ещё один симптом? Или то, что со мной, уже перешло черту?» Мужчина от моего возгласа невольно качнулся назад — в глазах мелькнул страх. И это только подстегнуло меня. «Мне хотелось рвануть к нему, сжать пальцы на горле и держать, пока он не сдастся, пока не выкрикнет согласие». — Что вы мне вкололи?! — взревела я, резко поднимаясь и дёргая закованной рукой, пытаясь разорвать цепь. — Тебе нужно успокоиться, — взволнованно проговорил он, отступая ещё на шаг. Прибор надрывно пищал — его монотонный, режущий слух сигнал говорил о том, что состояние организма катастрофически нестабильно. «Этот звук! Он будто вбивался в мозг, раздирал изнутри». Я гневно посмотрела на аппарат, проследила взглядом за проводами, тянувшимися ко мне, — и с рыком схватила их, рванула на себя. Прибор замолчал. Откинув провода, я подняла глаза на врача. Он стоял, прижавшись к столу, и смотрел на меня с откровенным ужасом. Я рванулась к нему — но металлическая цепь резко дёрнула назад. Чёрт! Опустила взгляд на наручник, сжала пальцы в кулак. Ещё раз. Дёрнула со всей силы — услышала лязганье, и тут же поморщилась: звук отдался в голове острой вспышкой боли, хотя, наверное, он был едва слышен. Но я не остановилась. Дёрнула ещё раз — сильнее. Цепь разлетелась. Я пошатнулась, но тут же выпрямилась и, не теряя ни секунды, шагнула к доктору. Он вжался в стол, глаза расширились ещё больше. — Ты не должна ходить… Откуда такая ярость? — запинаясь, проговорил он. А я смотрела на него — и видела не человека. Видела кусок мяса. Хочу разорвать. Хочу съесть. «Откуда эти мысли?!» Я замерла, прислушиваясь к себе. «Что со мной?» Перед глазами — дрожащий мужчина, в его взгляде — неподдельный ужас. «Что он видит? Кого?» «Откуда во мне столько силы и агрессии? По его словам, я не должна так себя вести… Так что же тогда со мной происходит?» Не дав себе времени на раздумья, я подлетела к доктору, схватила его за руку, резко развернула и прижала лицом к столу. Он заскулил, попытался вырваться — но я держала крепко: одной рукой заломила его кисть так, что любое резкое движение могло сломать её, другой — прижала голову к деревянной поверхности. Наклонилась ближе, чтобы он услышал каждое слово: — Ты поможешь нам сбежать. В обмен на помощь мы вернёмся, освободим тебя и остальных детей. В ином случае я найду способ — как сейчас — и разорву тебя на куски. Так, что пытки «Рубина» покажутся тебе детской игрой. Понял меня? — прошипела я ему на ухо. Он зажмурился, кивнул — насколько позволяла хватка. Но мне нужно было услышать. — Я не слышу! — гневно проговорила я, усиливая давление. — Д‑да‑да, я помогу вам, — проскулил он. Я отпустила его — и тут же пошатнулась. Голова закружилась, мир поплыл перед глазами. «Силы… Они уходят. Так быстро». Схватилась за лоб, пытаясь удержать равновесие, но ноги подкосились. Обессиленно рухнула на пол. Сознание гасло, будто кто‑то выдернул шнур из розетки. В последний миг я успела подумать: «Что это было? И что будет дальше?..» *** Я очнулась уже в камере. Пытка ядами закончилась — вчера мне ввели антидот. Доктор сделал акцент на баночке препарата, что держал в руках. «Зачем? Чтобы я запомнила?» Но, увы, я была в полубреду — и практически ничего не помню после того, как заставила его нам помогать. Что происходило эти два дня? Не знаю. Вряд ли что‑то хорошее. Зато сейчас я чувствую себя намного лучше. Тело, конечно, болит, голова пульсирует — но в целом… вполне терпимо. Поднявшись с кровати, я посмотрела на камеру напротив. Пусто. «Вот чёрт…» Аккуратно спустившись с постели, подошла к раковине — умыться. Но взгляд зацепился за клочок бумаги, лежавший на краю. «Как он тут оказался? И как его не заметили?» На листке кривым почерком было выведено по‑русски: «Твой друг на пытках, в дальнем правом крыле. Как только камера откроется, беги». Это врач оставил? «И что значит «когда камера откроется»?» Может, это уже происходило, пока я была без сознания? Мои размышления прервал глухой шипящий звук, разлившийся по всему коридору. «Это ещё что такое?» Неожиданно панели, отвечающие за двери камер, одновременно запищали — и открылись. Стекло отъехало в сторону, предоставляя мне возможность выйти. Как он узнал, что я в сознании? Впрочем, сейчас это последнее, что меня волнует. Схватив флешку из‑под матраса, я рванула на выход. Подойдя к дверям, ведущим в общий коридор, я затормозила и прислушалась. Тихо. Это хорошо. Но тут же подумала о камерах — они чётко смотрели на меня из верхнего угла стены. Однако тревога не включалась. Тот, кто следит за мониторами, наверняка уже увидел, что я вышла… Но если мне пока никто не мешает — нельзя терять время. Выбежав в коридор, я сразу бросилась вправо — как было сказано в записке. «Что я буду делать, когда найду Алека? А если он сейчас не один?» Да, наверняка он не один — нас никогда не оставляли без присмотра, разве что за запертой стеклянной дверью. Значит, надо быть готовой: драться придётся сто процентов. Резкая боль в голове остановила меня. Схватившись за лоб, зарываясь пальцами в волосы, я пыталась стерпеть это ощущение. «Нужно идти. Нельзя терять время…» Мотнув головой, игнорируя боль, я побежала дальше. Оказавшись в дальнем коридоре, я замерла, осматриваясь. Несколько дверей — за какой из них Алек? Сердце колотилось так, что, казалось, готово вырваться из груди. Каждый вдох отдавался эхом в ушах. Только бы успеть. Только бы он был жив. Я прижалась к стене, медленно продвигаясь вперёд. Рука сжимала флешку — единственное оружие, что у меня было. «Если придётся драться… Если придётся убивать…» Из‑за одной из дверей донёсся приглушённый стон. «Это он?» Я задержала дыхание, прислушалась. Снова — тихий, сдавленный звук. Не раздумывая, я бросилась к двери. Ручка оказалась холодной, неподатливой. Заперто. Нет. Только не это. Огляделась — рядом ни инструмента, ни рычага. Только стена, дверь и я. Сжав кулаки, я размахнулась и ударила плечом. Боль пронзила тело, но дверь лишь дрогнула. Ещё раз. На третий удар замок хрустнул, и дверь распахнулась. В комнате стояли солдат и доктор. Тот самый: с резким американским акцентом и болезненной любовью к электричеству. Его взгляд скользнул по мне — в нём читалось едва скрытое торжество. «Сейчас ты заплатишь». Не раздумывая, я рванулась вперёд. Удар — и солдат пошатнулся, схватившись за разбитую челюсть. Резко развернувшись к доктору, ткнула в него пальцем: — Замер на месте! Он дёрнулся — и я налетела на него. Краем глаза заметила Алека: прикованный к кровати, он метался, корчась от боли. В голове что‑то щёлкнуло — будто переключатель сработал. Ещё один удар солдату — в висок. Он завалился на пол. Я метнулась в сторону, целясь под колено. Противник рухнул, а я добавила — жёсткий удар по голове. Бровь рассечена, кровь течёт. Левая рука загудела от силы удара, но внутри стало легче. «Сейчас я отыграюсь. Может, злость внутри хоть немного утихнет». Пока солдат приходил в себя, я подскочила к доктору. Он сжался, дрожал — уже не тот самоуверенный садист, что мучил нас днями напролёт. «Что, уже не такой смелый?» Схватив его за шкирку, я потащила к столу, грубо усадила на стул, схватила его руку. Прижала ладонь к поверхности, схватила скальпель — он лежал на стерильной салфетке. Всадила лезвие в ладонь, глубоко, так, что оно вонзилось в дерево стола. Доктор взревел. Я оборвала его крик ударом по лицу. — Хотел знать моё имя? Так я сделаю всё, чтобы ты его запомнил на всю жизнь, — прошипела ему в лицо, проворачивая скальпель. Он застонал. Вдруг меня резко дёрнули за волосы. Я подавилась воздухом, зажмурилась. Но тут же ударила локтем в живот — солдат отпустил меня, закашлялся. Развернувшись, приложила его голову о своё колено. Схватив пистолет из его кобуры, толкнула солдата в бок. Он не удержался, упал. «Слабее тех, что приходили раньше». Возведя курок, я пустила пулю ему в голову. Обернулась к доктору, направив на него оружие: — Что ему ввели? — кивнула в сторону Алека. Тишина. Только стоны капитана разрывали её. — Что ж… По‑хорошему не получилось, — вздохнула я. Подойдя к столу, я начала искать скотч — безуспешно. «К чёрту». Оторвав кусок простыни от кровати, я запихнула ткань в рот доктору, чтобы он не издавал звуков. — Вторая рука у тебя свободна. Вот с ней и поиграем. Пальцев пять, попыток тоже. Перестану, только когда начнёшь умолять, — быстро проговорила я. Сунув пистолет за пояс, взяла его свободную руку. «Никогда этим не занималась. И не хочу». Но времени нет. Ответы нужны сейчас. Дёрнув большой палец в сторону, я услышала хруст кости. Доктор замычал. — Ответишь? — тишина. Взяв указательный палец, повторила манёвр. Он трясся, лицо покраснело. Схватив скальпель, всё ещё торчавший в его левой руке, я надавила: — Отвечай. Что ты ему ввёл?! Никакой реакции. «Терпение на исходе. Время тоже». Мы не можем уйти без противоядия. Но не зная, какой яд ему дали, не пойму, что колоть в ответ. В шкафу — десятки ампул. Это может занять часы. Взяв ещё один скальпель, я вонзила его в бедро доктора. Он взревел, запрокинул голову. Потом посмотрел на меня с мольбой. — Что? Ответишь мне? — он кивнул. Достав кляп, я приготовилась слушать. — Я ввёл ему то, что тебе вводил Николай, — сбивчиво проговорил он. — Тот яд с красной этикеткой? — Да, — кивнул он. — Как его нейтрализовать? — спросила я, отпуская его, скрещивая руки на груди. — Тебе нужна ампула… в холодильнике. В синей упаковке, — кивнул он в сторону маленькой камеры. — Если ты мне врёшь, и я сделаю ему только хуже… Знай, — наклонилась к нему, хватая за сломанные пальцы и надавливая на них. Доктор поморщился, застонал. — Я введу тебе всё, что найду тут. Ты будешь медленно умирать, а я — смотреть и наслаждаться твоими мучениями, пока за мной не придут. И поверь, это произойдёт точно после того, как я увижу, как из тебя ушла жизнь. Ты понял меня? — прошипела, приближаясь к его лицу, глядя в глаза, полные страха. — Я не вру, — пискнул он. Отпустив его, я рванула к холодильнику. Найдя нужную ампулу, взяла шприц и подошла к Алеку. Он всё ещё метался в горячке, кожа пылала, дыхание было прерывистым. — Эй, Алек, — позвала я тихо, коснувшись его руки. — Лисёнок… — прошептал Браун, едва размыкая пересохшие губы. — Да, это я, — улыбнулась я, глядя на его измученное лицо, и принялась наполнять шприц препаратом. Разломав стекло ампулы, я стала вбирать жидкость, пару раз стукнув по пластиковому корпусу, чтобы избавиться от пузырьков воздуха. Взяв предплечье мужчины, провела по выступающим венам ваткой, смоченной в спирте, и медленно воткнула иглу. Алек болезненно застонал. — Тш‑ш, сейчас станет легче, — прошептала я, вводя препарат, затем убрала шприц в сторону. Отойдя от кровати, я направилась к солдату, лежавшему в луже собственной крови, и начала искать ключи от наручников. «Если я однажды разорвала их в порыве ярости — о чём напоминало перебинтованное запястье — это не значит, что получится снова». Найдя ключи, я подошла к доктору. Он сидел, дрожа всем телом, медленно истекая кровью. Как только он увидел меня, тут же сжался. — Что ж, а теперь пора спать, — елейно улыбнулась я, схватила его за голову и с силой ударила об стол. Он тут же обмяк. Подбежав к Алеку, я освободила его руку. Он начал приходить в себя. — Давай, капитан, вставай, — проговорила я, пыхтя: старалась поднять его. — Лисёнок, как ты тут… — прошептал Алек, будто находясь между сном и реальностью. — В прошлый раз ты спас меня — теперь моя очередь отплатить тебе тем же. Давай, нам нужно идти, — ответила я. Браун сел, помотал головой — никак не мог окончательно прийти в себя. «Конечно, я вырубилась сразу после того, как мне вкололи антидот, а тут я заставляю его куда‑то идти. Как же растормошить его?..» Не придумав ничего лучше, я взяла его лицо в ладони, приподняла и прижалась губами к его губам. Они были горячими и сухими. На миг мы замерли — но затем Алек приоткрыл губы и сам поцеловал меня. Его ладонь легла поверх моей. Этот жест напомнил о нашем первом поцелуе — только тогда я сжимала его ладонь, покоившуюся на моей щеке. — Вернись ко мне. Ты мне нужен, — прошептала я, отстраняясь. Браун зажмурился и пару раз кивнул. Я отпустила его, выпрямилась, сделала шаг назад. — Я тут, — немного рассеянно произнёс он, вставая. — Идём, — кивнул капитан. Сначала я придерживала Алека — мышцы его восстанавливались не так быстро, как сознание. Но уже через пару минут он обрёл устойчивость, и мы перешли с шага на бег. Коридоры мелькали перед глазами — серые, безликие, одинаковые. Каждый поворот мог таить опасность, но мы не останавливались. «Только вперёд. Только к выходу». Алек дышал тяжело, но держался. Я чувствовала, как он напряжён, как старается не отставать. «Он сильный. Он справится». — Как ты…? — начал мужчина, но я его перебила. — Давай выберемся, и я всё тебе расскажу, — кивнула я и двинулась вверх по лестнице. Алек последовал за мной. В голове не укладывалось: почему до сих пор нет тревоги? Что задумал Николай? Может, это он следит за камерами? Какова вероятность… Остановившись, я пристально взглянула на камеру в углу под потолком. Лампочка мигала — устройство работало. Прищурилась, мысленно просчитала варианты, затем расслабилась и кивнула сама себе. Пошла дальше. Браун вскинул бровь, вопросительно глядя на меня, но я лишь покачала головой: потом. Нам оставалось три пролёта, когда внезапно замигал красный свет тревоги. «Вот чёрт… Сглазила». — Бежим! — крикнула я и рванула вперёд. Снизу донеслись поспешные шаги — звук армейских ботинок эхом разносился по лестнице. Нам оставалось всего два пролёта. Плана как такового нет — только намётки. Действуем по наитию. Под грохот выстрелов мы выскочили на первый этаж — туда, где находился выход и военная техника. Из лифта высыпали солдаты; позади нас нарастали крики. — Нам нужна машина! — крикнул Алек, увлекая меня за ряд автомобилей — спрятаться от глаз преследователей. Нас окружили. Выстрелы раздавались один за другим; каждый раз, когда пуля чиркала по металлу, внутри всё сжималось. Я достала из‑за спины пистолет, проверила магазин: семь патронов. «Негусто». — Как мы откроем ворота? — спросила я, снимая оружие с предохранителя. — Напролом, Лисёнок, напролом, — усмехнулся мужчина. — Мне кажется, мы теперь только так и работаем, — закатила я глаза. Перебежками мы двинулись к первой машине — той, перед которой не было препятствий. «Просто уехать». Убив пятерых, я старалась прикрывать капитана: он шёл практически напролом, а я должна была выиграть ему время. Но вот, снова нажав на курок, я услышала щелчок: патроны кончились. — Чёрт! Пригнувшись за капотом, я выглянула, пытаясь отыскать Брауна, — и не увидела его. Затем донеслись выстрелы — впереди, там, где должен быть мой друг, — и мужской вскрик. «Нет!» Я рванула к нему, не думая о том, что в меня могут попасть. Увидела: Алек дерётся с солдатом; ткань на его плече уже пропиталась кровью. «Твою‑то мать…» Когда солдат выкрутил руку Брауна, я подошла сзади и ударила его рукоятью пистолета по шее. Он рухнул, отпустив мужчину. Позади раздались шаги. Я схватила пистолет с тела поверженного противника, развернулась — и выстрелила в двоих, бегущих на нас. Третий скрылся за машиной. Подтолкнув капитана вперёд, я огляделась, двигаясь спиной вперёд. Выстрелы стихли, но шаги не прекратились — и они не были нашими. «Нужно действовать быстро». Споткнувшись о руку мёртвого солдата, я присела и начала обыскивать его. Кто‑то грубо развернул меня — и я увидела мужчину в форме «Рубина». Он занёс кулак, но удар не достиг цели: Браун перехватил его, оттолкнул солдата от меня. В руке у противника блеснул нож — это всерьёз меня напугало. Краем глаза я заметила движение справа и тут же пригнулась. Они перешли на рукопашный бой. «Почему?» Кто‑то схватил меня за футболку, резко поднял и ударил по лицу. «Теперь понятно, почему кулаки». Это были те самые солдаты — сильнее обычного человека. Вывернувшись из хватки, я ударила противника пистолетом в висок — но ему было всё равно. Его взгляд — холодные голубые глаза с узкими зрачками — встретился с моим. «Снова голубые и узкие зрачки. Совпадение? Очень сомневаюсь. Что‑то с ними не так…» Мужчина ударил меня в живот — воздух выбило из лёгких; затем — в бок. Схватил за шею, начал душить. Я вцепилась в его ладонь, скорее инстинктивно, пыталась бить — бесполезно. И тут я вспомнила: в руке всё ещё был пистолет. Приставила его к виску солдата и выстрелила. Голова отрикошетила; кровь брызнула, попадая на моё лицо. Его рука на моей шее ослабла — и он мешком рухнул вниз. Я жадно хватала воздух, откашливалась. «Ещё чуть‑чуть — и задохнулась бы». Внимание привлёк звук удара. Я повернула голову: капитан лежал на полу, а на нём сидел рубиновиц, пытаясь воткнуть нож прямо в грудь. Алек держал лезвие руками. Возведя оружие, я выстрелила противнику в голову. Он обмяк. — Цел? — подбежала я к Алеку, помогая ему встать. Заметила порез на левом плече. — У тебя кровь. Внимательнее осмотрела рану: глубже, чем казалось сначала. — Жить буду. Идём, — толкнул он меня вперёд. Я не сопротивлялась — двинулась к машине. Учитывая, что Брауну досталось больше, за руль села я, а он расположился рядом, на пассажирском. Завела двигатель, переключила передачу — и рванула вперёд. На полной скорости врезалась в ворота, выбивая их. Мы оказались на улице. Была ночь; в горах бушевал буран — видимость почти нулевая. «Это усложняет задачу». «Каким‑то чудом нужно осторожно спуститься к подножию горы, пересесть на нашу машину и уехать зализывать раны». «Что ж, это даже похоже на план. Только получится ли?..» Поначалу я ехала быстро — но после четвёртого едва не случившегося столкновения со скалистым выступом резко сбавила скорость. Сердце колотилось где‑то в горле, а в висках стучало одно: нельзя потерять его. Меня уже не волновало, что за нами могут гнаться. Всё отошло на второй план. Главное — мужчина рядом, который медленно истекал кровью. Я ничего не могла сделать: останавливаться нельзя, а ехать быстрее не позволяла непогода. Видимость — почти нулевая. Только белые вихри метели да тёмные очертания скал, будто призраки, возникающие из ниоткуда. — Алек, разговаривай со мной, прошу тебя, — голос дрогнул, и я сглотнула ком в горле. — Боишься, что умру? — хмыкнул он. Его попытка пошутить не вызвала даже тени улыбки. Я лишь сильнее сжала руль, вглядываясь в размытую дорогу. «Только не закрывай глаза. Только не молчи». — Порой ты меня просто бесишь, — процедила сквозь зубы, стараясь удержать слёзы. — Это взаимно, милая, — ответил он и закашлялся. Мне стало больно — не за себя, за него. Его организм ещё не оправился после побоев, после всех этих экспериментов, инъекций, а теперь — огнестрельное ранение, глубокий порез… «Как он держится?» Я цеплялась за каждый его ответ, за каждое слово, за малейшее движение. Лишь бы не замолчал. Лишь бы не ушёл в ту тишину, откуда нет возврата. Мы спустились со скал. Теперь предстояло самое сложное: дойти до запасной машины. А мы даже не были тепло одеты. Морозный воздух резал лёгкие, пробирал до костей. — Так, давай. Аккуратно, — я взяла его за руки, стараясь не замечать, как они холодны. Вытащила из машины, обхватила за торс. — Держись за меня. Пошли. Первые шаги дались тяжело. Зубы стучали, тело дрожало — то ли от холода, то ли от страха. Сугробы доходили до колена, каждый шаг требовал усилий. Постепенно дрожь утихла — не от тепла, а от полного оледенения. Я уже почти не чувствовала холода. Только тяжесть его тела, опирающегося на меня. Алеку становилось всё хуже. Он был в разы тяжелее меня, и с каждым шагом нести его становилось всё труднее. Где‑то на середине пути его ноги подкосились. — Нет, прошу тебя, пойдём, — взмолилась я, подталкивая его вперёд. — Лара… — прошептал он и рухнул в снег, увлекая меня за собой. — Нет! Алек, давай! — я перевернула его, стряхнула снег с его лица, с моего лица. — Вставай. Нам нужно идти. По холодной щеке скатилась слеза. Я даже не заметила, когда начала плакать. — Ты пыталась, Лисёнок. Я больше не могу, — он прикрыл глаза. — Нет! — мой крик разорвал тишину, отразился от скал, унёсся вдаль. — Ты обещал мне! Обещал не умирать и не попадать в неприятности! — Я сжала его футболку, будто могла этим удержать его жизнь. Он хрипло рассмеялся, закашлялся. Сжал мою руку, лежавшую на его груди, посмотрел на меня. Снег возле его плеча медленно окрашивался в красный — кровь проступала сквозь одежду. — Зато ты на свободе, — прошептал он, растягивая губы в болезненной улыбке. — Зачем мне такая свобода… Без тебя, — всхлипнула я, чувствуя, как внутри что‑то ломается. — Прости меня, — он протянул руку, коснулся моей щеки, стёр слезу. — Прошу, вставай. Нам осталось немного, — я сжала его руку, будто это могло вернуть ему силы. — Не могу, — он снова прикрыл глаза. — Открой глаза, Алек! — его рука обмякла в моей ладони. — Нет… Алек, открой глаза, мать твою! — Я начала трясти его, пытаясь вернуть к жизни. — Нет! Ты не можешь меня бросить. НЕТ! Крик вырвался из горла, разнёсся по лесу, подхваченный ветром. Я опустилась на колени, прижалась лбом к его груди, шепча бессвязный бред. Ветер трепал волосы, забирался под одежду, острые снежинки кололи кожу — но всё это было неважно. Ни холод, ни боль, ни страх — ничто не могло сравниться с тем, что я чувствовала сейчас. Любимый человек умирал на моих руках. И я ничего не могла с этим сделать. Время остановилось. Мир сузился до его бледного лица, до слабого биения сердца под моей ладонью, до запаха крови и снега. «Не уходи. Пожалуйста, не уходи». Но он уже не отвечал.