Синий дракон

      Марк уходил рано – ни смешанные эмоции, ни никуда не девшаяся усталость не избавляли его от обязанности работать с клиентами и участниками групповой терапии. В его голове тяжесть переключалась на чувство облегчения и обратно; Макото он будить не стал – тот спал очень крепко, и Марк выскользнул из квартиры тихо, оставив ему, впрочем, записку и завтрак на столе. Выйдя на заснеженную улицу, он всеми силами постарался очистить голову, делая её холодной, подобно декабрьскому воздуху – получалось с горем пополам. Он определённо не хотел терять контроль, но теперь осознавал, что с самого начала сама идея этого контроля была провальной, ведя к тем последствиям, с которыми теперь предстояло разбираться вне зависимости от его желаний или нежеланий. Пытаться официально строить отношения или оставить всё, как было, продолжать уютное сосуществование, закрывая глаза на то, что человек, которого он любит, осознанно занимается саморазрушением – варианты крутились у него в голове, подобно рулетке. Только спустя три автобусные остановки и после пересечения порога кабинета, куда через десять минут должна была подойти первая клиентка, Марк всё же смог отложить хаотичные мысли в дальний угол разума.       Макото в какой-то мере стало легче от отсутствия Марка рядом с утра – он проснулся, мучительно задыхаясь от одного из самых реалистичных за весь последний год кошмаров. Во сне Эйв сперва опять был похож на золотистый блик солнца, смотрел на него, лукаво щурясь, и держал его руку в своей.       – Знаешь, я передумал насчёт всей этой хрени с длинной жизнью, – говорил он. – Я соскучился. А ты нет?       Голубые глаза сверкали, подобно топазам.       – Но я не хочу, – отвечал Макото, вырывая свою руку из ледяных пальцев, а в ответ получал только знакомую улыбку, которая, впрочем, совсем скоро вместе со всей рыжей головой была размозжена в кровавое месиво о непонятно откуда взявшееся лобовое стекло, заливая всё вокруг красными брызгами под неизменный звон. Этот звон стоял у Макото в ушах и после пробуждения, когда он лежал на спине в кровати, судорожно пытаясь отдышаться.       Планов на сегодня у него не было, и после завтрака он потерял понимание, куда себя деть. Ему никто не писал, даже Эрвин с Дэйвом или Кристиной; телефон молчал, и Макото чувствовал себя изолированным от всего мира в этой небольшой квартире, за окном которой снова тихо шёл снег. В конечном итоге он принялся за привычную уборку, очищая свои мысли вместе с полками и полом, а после уборки последовала учёба.       "На смену Кейнсианской модели пришёл неоконсерватизм, при котором в сфере государственной ответственности оставалось поддержание жизненно важной общественной инфраструктуры..." – слова в голове не откладывались, и каждое приходилось перечитывать несколько раз, но даже при этом они не клеились друг с другом в предложения. Сознание по-прежнему было наполнено образами, которые не отпускали со вчера – ссора Лизы и Евы, направленные на него яростные глаза с чёрными подтёками подводки, и помутнённый, какой-то непривычно жёсткий взгляд Марка, обращённый к нему сверху вниз. Макото хотелось исправить то, что он разрушил, но казалось, будто эти руины починить невозможно. Так, мучительно долго, час за часом, и протекал его день.       Постепенно темнело, и, судя по всему, скоро должен был вернуться Марк. Макото всё больше наполнялся нетерпением, не в силах выносить это непонятное чувство изоляции. Возможно теперь, когда границы между ними стёрлись, он сможет его целовать, когда захочет, они смогут обниматься просто так и спать вместе, чувствуя тепло друг друга всю ночь – эти мысли подбадривали, хотя глубоко внутри в него всё равно оставалась ввинчена неприятная, острая тревога.       Макото вновь пытался сконцентрироваться на мелком шрифте книги, чувствуя вокруг только давящую тишину, когда его телефон засветился уведомлением; он стремительно отпустил глаза в надежде, что пишет Марк, однако сообщение было от Криса Тейлора. Содержало оно только довольно короткий скриншот их с Дереком переписки, датированной июлем. Макото стал внимательно вчитываться в текст, и чем дальше читал, тем сильнее становилось его сердцебиение, будто готовое снова разбить всё его тело изнутри в одну кашу.       "Опять в голове эта вся история, ночью снилась... Я уже не могу перестать ненавидеть себя. Пытаюсь справиться, но всё никак не получается. Скучаю по тебе очень. Может, зайдёшь на неделе? Места себе как будто не нахожу сегодня, дурацкий день. Так жду уже выписки...", "Я чувствую себя плохо, хотя Эйв мне говорил много раз, что хочет его бросить, но боится каких-то эмоциональных срывов, думает, как сделать это мягче. Макото в принципе эмоционально нестабильный человек, непонятно, к чему могут привести подобные вещи. Но я как будто виню Эйва тоже, и от этого чувствую себя ещё паршивее, понимаешь? Не хочу думать о нём плохо. И мы были вместе почти два месяца, однако это так сложно. Чувствую себя тварью вообще во всех аспектах... Но разве это не вина Макото отчасти? Он, кажется, не способен понять, когда надо отпустить человека, который, очевидно, уже не любит его – по крайней мере, так говорил Эйв."       Ответные слова поддержки от Криса казались пустыми и расплывались перед глазами. Макото смотрел на экран телефона уже невидяще, и ненависть растекалась по нему теперь медленно, но беспощадно, захлёстывая каждую клетку и каждую секунду сознания, заставляя пальцы трястись. Чат снова моргнул, и он заставил себя сфокусировать взгляд на следующем сообщении Криса: "Приходи в "Синего дракона"."       Чтобы собраться, много времени не потребовалось, чтобы дойти до клуба – тоже. Всё это он делал будто в состоянии аффекта; вечером воскресенья посетителей внутри было не очень много, и сквозь слепящий глаза свет разноцветных прожекторов Криса Макото нашёл очень быстро. По дороге на баре он взял бутылку водки, наплевав на то, что вчера принимал антидепрессанты, и со стуком поставил её на стол, за которым сидел уже достаточно пьяный, всё такой же бледный, несчастный и хрупкий Крис, в глазах которого, однако, читалась какая-то странная решимость.       – Мы поссорились, – сообщил он. – Кажется, это всё. Совсем всё.       – А от меня что хочешь? – Макото закинулся двумя рюмками подряд, чувствуя, как алкоголь обжигает гортань, и это только распаляло пожар изнутри; он внимательно посмотрел в лицо Криса. – Отомстить что ли?       – А ты не этого добивался изначально?       Крис горько рассмеялся, на миг закрывая лицо руками, но потом снова отнял их и поднял бокал.       – Мы же оба пострадавшие, так?       Макото не заметил, как ушла треть бутылки водки. Биты знакомо отдавались в висках, а его злость будто стала невесомее, но ощущалась всё равно ярче, чем когда-либо; она мешалась в голове с всё тем же ощущением руин, в которые постепенно превращалась вся его жизнь под незримым взглядом голубых глаз, уже давно разложившихся под землёй.            "Говорил, что хочет бросить...", "мы встречались два месяца...", "не способен понять, когда надо отпустить человека, который, очевидно, уже не любит его..."       Макото притянул к себе Криса и обнял его за шею, во второй руке сжимая бутылку; тот достал телефон, и они сделали фото, которое через полминуты было выложено на их страницы. Появится здесь Дерек или нет, казалось не таким важным, потому что в конечном итоге он должен будет всё понять – и спустя полчаса он всё же явился.

***

      Марк, находясь в автобусе по пути домой, уже некоторое время гипнотизировал фотографию на странице Макото, не зная, что конкретно сейчас должен сделать – чувства разрывали его напополам, и это было апогеем той тревоги, которая преследовала его столько же, сколько он испытывал привязанность к этому человеку. Снова и снова спасать, не зная, сколько ещё времени и усилий на это потребуется? Снова и снова выбирать не себя из-за абсолютно слепой и ненужной любви, как он не поступал раньше никогда и ни с кем? Всё это было практически невыносимо, но вышел он на остановку раньше, чем требовалось – будто машинально, не осознавая, что делает, и будто не чувствуя реальность в полной мере; вышел там, откуда до "Синего дракона" идти было десять минут.       На входе он увидел знакомое лицо Дерека Эйнста, выхваченное синим прожектором и затем снова утонувшее в темноте. Людей в клубе было мало, и музыка играла уже будто бы более приглушённо. Причину собственной эмоциональной нестабильности он нашёл достаточно быстро – Макото и Крис целовались посреди танцпола.       Это Марк наблюдал совсем недолго, хотя ему казалось, что стоит он, глядя на них, уже несколько часов. Почему-то в ярком неоновом свете детали улавливались глазом очень отчётливо, и он чувствовал, что его грудь сильно сдавило, будто под прессом, и вместе с тем внутри поднималась то ли сильная злость, то ли боль, но скорее всё вместе. Прервал Криса и Макото Дерек, который оттолкнул последнего и со всей силы ударил в лицо. Макото отшатнулся, но устоял на ногах, и очень быстро выпрямился; ярость в его взгляде была видна отчётливо, однако первой его реакцией стал смех.       Оставшиеся люди оборачивались на них, отходя подальше. Дерек взял Криса за руку и дёрнул на себя, а затем обратился к нему сквозь ставшую чуть тише музыку.       – Я люблю тебя. – Он смотрел в его глаза с отчаянием. – Только тебя, понимаешь? Мне плевать, что ещё ты сделаешь. Можешь сделать это хоть сотню раз, если думаешь, что я заслуживаю, но я прощу тебя каждый раз, слышишь? Просто пойдем отсюда...       Он снова потянул Криса на себя, а тот смотрел на него в явном шоке. Макото опять рассмеялся, на этот раз очень горько, и, схватив Дерека за плечо, ударил его в ответ, после чего замахнулся ещё раз.       – Прекрати! – Крис оттолкнул его, закрывая собой Дерека, у которого опять хлынула кровь из носа. – Прекрати...       Повисла пауза. Марк наблюдал за этой сценой, по-прежнему чувствуя, будто находится в реалистичном сне, и очнуться его заставило то, что откуда-то слева к дерущимся спешили охранники. Опережая их, он вышел вперёд, крепко сжал предплечье Макото и дёрнул его в сторону выхода – тот смотрел на него широко распахнутыми глазами, но Марк этот взгляд не встречал, всё ещё с силой уводя его за собой к задней двери.       Во дворе было тихо, и биты раздавались здесь, как обычно, гораздо глуше. Марк грубо и немного больно развернул к себе Макото, в сознании которого шок, ярость и горечь будто застыли под взглядом смотрящих на него глаз, принявших такое выражение, какого он в них ни разу ещё не видел.       – Осуждаешь меня? – Хрипло проговорил Макото, вырываясь из хватки Марка и делая шаг назад. Он не мог прервать зрительный контакт, чувствуя, будто его прошивают насквозь этим взглядом.       – Не сказал бы, что это не так, – как мог ровно ответил Марк. Уже второй день подряд он не чувствовал в себе сил сдерживать ни эмоции, ни порывы, и сейчас тоже оказался на грани, предполагая, что так же, как и вчера, проконтролировать себя уже не сможет.       Макото снова криво улыбнулся и запрокинул голову, закрывая рукой лицо, чтобы избавить себя от этого чувства, но потом опять взглянул на Марка, не понимая, что хуже – видеть его сейчас или не видеть. Взгляд серо-зелёных глаз мешался с услышанными ранее словами, адресованными Дереком Крису – "я прощу тебя каждый раз..." Вот так поступают люди? Так поступают любящие люди, или нет? В любом случае, он уже проиграл – и войну, и всё, что поставил на кон.       – Ты думаешь, у тебя есть право меня осуждать?       Марк молчал.       – Да кто ты... – Голос Макото стал громче, и звучал ещё более хрипло. – Кто ты такой, чтобы меня осуждать? Ты никогда не понимал, каково мне, Марк. Ты никакого права на это не имеешь!       Он чувствовал, что те шаткие столпы, на которых стояло ощущение хоть какого-то смысла в его жизни, стремительно рушатся. Ни ненависти, ни любви больше не было – по сути, не стало совсем ничего, будто всё, что ему было важно, неумолимо обращалось в пыль; молчание Марка становилось невыносимым, потому что этим молчанием он снова проводил границу, куда более высокую и неприступную, чем когда-либо раньше.       – Ты думаешь, если мы переспали один раз, это что-то изменило? – Горло болело, как и скула, на которую пришёлся удар Дерека – всё это сплеталось в единое ощущение боли, наполнявшей его, точно пустой сосуд. – Ты правда... Ты правда думаешь, что настолько значим для меня?       В этот момент его настигла пощёчина. Макото пошатнулся, а потом снова поднял уже неверящий взгляд на ставшие окончательно незнакомыми глаза, а Марк наконец заговорил.       – Давай заканчивать это всё. – Он в противовес звучал негромко, но отчётливо; каждое его слово будто вырезалось лезвием где-то на сердце у Макото, оставляя за собой глубокие борозды. – Я заканчиваю иметь дело с тобой, с твоими слезами, аффектами, планами мести и прочим. Я соберу твои вещи и отправлю к твоей квартире курьером. Если мы пересечёмся в университете или ещё где-то, прошу, давай просто делать вид, что мы незнакомы – в любом случае у меня скоро выпуск, и это продлится недолго.       Он сделал паузу, а затем добавил:       – Верни мне ключи, пожалуйста.       Из-под ресниц Макото, который молча замер, всё ещё шокировано глядя ему в лицо, упали, одна за другой, дорожки слёз. Очень медленно и не чувствуя собственных рук он нащупал в кармане ключи и протянул их Марку – тот забрал связку, не касаясь его пальцев, а затем развернулся и, не оборачиваясь, ушёл.       Макото остался в полном одиночестве. Его грудь начало раздирать уже физически, и он согнулся, закрывая рот дрожащей рукой; из-за пелены слёз не было видно абсолютно ничего, и, пошатнувшись, он упал на колени, перестав ощущать в теле последние остатки сил. Лицо, которое сегодня ударили дважды, болело, болели ладонь и колено из-за падения на твёрдый неровный асфальт, от рыданий сводило скулы, закладывало нос, и рваные всхлипы пропускали кислород в лёгкие через раз, оставляя Макото беспомощно задыхаться. В сознании, которое вся эта боль застилала, билась только одна мысль – только что он уже окончательно потерял всё, что имел, собственноручно сравняв с землёй последний оставшийся у него дом.