Часть 3
15 февраля 2026 г., 15:18
Первые лучи солнца едва коснулись башен Красного замка, но тишина утра уже была разорвана.
Визерра проснулась не от света, пробивающегося в ее покои, а от непрекращающихся шагов и рокота за дверью. Едва она успела омыть лицо в прохладной воде, дабы окончательно скинуть с себя пелену сна, в покоях ее показалась Мейна в окружении молодых служанок.
— Ваше высочество, — произнесла она, склонившись в легком поклоне.
— Что там такое? — спросила Визерра, вытираясь полотенцем. — Что за шум с самого утра?
На секунду ей показалось, что замок так резко оживился из-за вчерашнего происшествия в ее покоях. Они узнали про Дейрона и вот-вот нагрянут и в ее покои с расспросами. Визерра крепче сжала хлопковое полотенце в руках.
— Принц Эйгон сегодня не встал с постели. Говорят, его скрутила лихорадка, — произнесла Мейна, поправляя складки балдахина.
— Какой ужас, — взволнованно ахнула принцесса. — Но с ним ведь все порядке?
— Да. Мейстер Виллифер уже был у него, он подозревает, что это лишь кишечное отравление. Мальчику уже дан лечебный настой, — Мейна заметила растерянность принцессы. — Не переживайте, миледи. Драконья кровь крепка.
Визерра присела около дамского столика и, поручив одной из молодых служанок заправить кровать, а второй достать платья на выбор принцессе, Мейна принялась расчесывать хозяйку.
— А что говорит сам Эгг?
Мейна несколько замялась, но все таки ответила:
— Принц очень зол и во всем подозревает брата.
Какого именно брата Визерра поняла сразу. Эйрион и Эйгон, мягко говоря, не ладили, а в основном ненавидели друг друга. Эйгону было лишь двенадцать, Эйриону же шел уже двадцатый год жизни. Они были слишком разными и не находили никаких общих точек соприкосновения.
Эйгон желал Эйриону смерти за его злую натуру, гордыню и беспардонность, Эйрион же ненавидел младшего брата за его простоту, за любовь к простолюдинам и их мирской и скучной жизни, лишённой всяких развлечений. Эйрион считал, что тем самым Эйгон позорит драконью кровь.
Спрашивать о том, как на все это отреагировал принц Мейкар, Визерра не стала. Всё было и так понятно. Его сыновья снова мутили воду. Ни дня покоя, ни часа без тревоги — казалось, сама судьба насмехалась над его надеждами на мир в собственной семье.
— Эйрион, я полагаю, строит из себя невинную душу? —поинтересовалась Визерра.
— Насколько я слышала, — отвечала Мейна, заплетая волосы принцессы в тугую косу. — Он отрицает всякое участие. Уверяет, что принц Эйгон просто бредит и привык во всем видеть его тень.
Что ж, удивляться было нечему. Доказательств и правда не было. А обвинения Эйгона, пусть и сказанные с чистым сердцем, еще не делали Эйриона виновным. Визерра же была уверена, что без кузена здесь не обошлось. И пока замок кипел, Эйрион мог наслаждаться спектаклем.
Так, за разговорами утренний туалет принцессы был завершён. Сегодня она предпочла темно-бордовое платье с черными вставками на рукавах, напоминающими чешуйки. Прическа была простой, но элегантной.
Спустя всего несколько мгновений, в комнату вошла леди Эйлинор.
— Ты хорошо спала? — спросила женщина, проводя тыльной стороной руки по лицу дочери. — Мне кажется или сегодня у тебя круги под глазами?
— Нет, всё хорошо, матушка, — выпалила Визерра. Конечно, она не станет рассказывать матери, как полночи сначала не могла уснуть из-за сердечных драм, а затем и вовсе пытаясь выволочь пьяного кузена из своей спальни в компании с ещё одним ненавистным кузеном. — Тебе кажется. Я прекрасно спала.
Визерра улыбнулась самой милой и сияющей улыбкой, на которую только была способна. Эйлинор приняла ее ответ. Правдивым он был или нет, она, кажется, просто не стала заострять на этом своего внимания.
— Ну что ж, идем, — произнесла Эйлинор. — Твой отец ждёт нас к завтраку.
Они вышли в коридор, где свет факелов смешивался с утренним солнцем. Повсюду сновал возбуждённый народ. Утро в Красном замке выдалось нервным, а день только начинался.
***
После скромного завтрака с Эйрисом, во время которого они обменялись лишь парой фраз — её отец не был особенно красноречив, — Визерра и леди Эйлинор отправились на лёгкий променад в покои королевы. Воздух в коридорах замка был прохладен и наполнен гулом придворной жизни: где-то вдали звучали шаги стражников, из-за полуоткрытых дверей доносились сдержанные голоса слуг, а сквозь высокие витражные окна лился рассеянный утренний свет. Королева Мирия сидела в своей светлой приёмной, устроившись в глубоком кресле у камина, в котором потрескивали дрова, наполняя комнату ароматом смолистого дерева. Перед ней на резном столе из тёмного дуба лежала стопка писем — невысокая, но аккуратная, перевязанная черной шелковой лентой. Её тонкие пальцы с осторожной внимательностью перебирали пергаменты, будто каждый из них был драгоценностью. Королева была любима народом за свою глубокую набожность и неизменную помощь нуждающимся, и потому ей часто писали письма. Конечно, лишь малая часть жителей столицы умела читать и писать, но те, кто не обладал этим искусством, приходили к королевским писарям — те терпеливо записывали их слова, а затем аккуратно оформленные пергаменты передавались в руки государыни. Когда Визерра и леди Эйлинор вошли, внутри их уже ждала леди Дженна. Она стояла у окна, слегка прислонившись к каменному откосу. Она приветственно улыбнулась родственницам. Королева отложила письмо, которое держала в руках, и жестом, полным гостеприимства, пригласила Визерру с матерью присесть. Рядом с Дженной, на краю стола, лежало ещё одно письмо — развёрнутое, с чёткими ровными строками. Визерра мельком взглянула на него, и по первым фразам, которые уловил её взгляд, она сразу узнала почерк. Это было письмо от её кузена Эймона, который сейчас проходил обучение в Цитадели Староместа. «Дорогая королева-бабушка, Приветствую Вас под сенью древних сводов Цитадели. Лето уже заканчивается. Ветер становится все прохладнее, принося с моря в мою келью запах соли, а вместе с ним — мысли о доме…» Его строки, даже бегло увиденные, казались наполненными той особой мягкой энергией, которая всегда исходила от Эймона. Он был особенно близок с королевой, ведь выбрал ровно тот путь, который Мирия пыталась навязать и остальным. Эймон всегда отличался своей набожной натурой. — Садитесь, мои дорогие, — голос королевы прозвучал тихо, но ясно. — Погода сегодня благоволит к беседам. Визерра устроилась в кресле рядом с матерью, почувствовав, как воздух разом сгустился. Она испугалась того, что сейчас ей снова придётся выслушивать божественные наставления о вере и Семерых. — Не только от Эймона сегодня пришло письмо, — начала королева. — Рейгель тоже наконец прислал весточку. — Как он себя чувствует? — спросила леди Эйлинор. — Орлиное Гнездо всегда ему нравилось. Поездка должна была пойти ему на пользу. — Он пишет, что приступы стали проявляться реже. Они вместе с Алис много времени проводят на свежем воздухе, — отвечает королева. — А дети как? — подала голос леди Дженна. — С ними все хорошо. Цветут и пахнут, — на губах королевы появилась легкая улыбка, которая тут же потухла, стоило ей вновь вспомнить о болезненном поведении сына. Визерра до сих пор помнила тот день, когда она, возвращаясь с занятий, увидела, как дядя в одной лишь ночной рубахе скачет по залам замка. Для нее, девочки десяти лет, это было настоящим шоком. Другой приступ случился в Летнем замке, когда они всей семьей приехали туда, чтобы приветствовать рождение ее младшей кузины Дейллы. Тогда дядя Рейгель запер в своих покоях местного скомороха Кряка и сказал, что не выпустит его, пока тот не превратится в драконье яйцо, такое же маленькое, как и он сам. Подобных инцидентов было достаточно, чтобы вскоре принца сочли слабоумным, но кто-то шептался и о таргариеновском безумии. Дядя знал о своем недуге, ведь у него были и моменты просветления. Они могли длиться от месяца до полугода, и в те времена он был самым милым и кротким принцем во всем королевстве. Ему было очень стыдно за свое поведение, но, увы, поделать он ничего не мог, хотя и старался. — Я рада, что принц идет на поправку, — произнесла леди Дженна. Эйлинор и Визерра в унисон закивали. — Сегодня вечером за ужином король будет говорить об очень важных вещах, — после короткой паузы начала королева. — Я надеюсь что все вы примете его слова с должным уважением и смирением. Визерра поежилась. Зачем королева нагнетает обстановку? Что такого ждет их этим вечером? Ей стало ужасно некомфортно. Смирение. С чем она должна будет смириться? Дальше разговор принял совсем иное направление, и Визерре только и оставалось, что скучающе кивать и поддакивать, даже не вникая в суть беседы.***
Лучи полуденного солнца лениво ползали по каменным плитам пола, не в силах разогнать тяжелую духоту в покоях принца Эйгона. Воздух здесь был неподвижен, густ и пропитан терпким запахом лечебных трав — той самой «очищающей настойки», что мейстер Виллефор прописывал принимать по часам. Эйгон лежал, уставившись в потолок. Каждый мускул в его юном, привыкшем к верховой езде, фехтованию теле, тихо бунтовал против вынужденного бездействия. Его ждал постельный режим. Не день, не два — целая неделя. Для резвого двенадцатилетнего дракона это было хуже цепей. Всё утро он мечтал о том, чтобы случилось хоть что-то интересное. В его покоях уже успели побывать и королева, и Дейрон, даже дядя Бейлор успел навестить его перед тем, как занялся королевскими делами. Но всё это было не то. Он слышал разговор отца с лордом Редвином — мастером над кораблями в Малом Совете. То был упитанный и невероятно доброй души человек. Он с почтительной ухмылкой намекнул принцу Мейкару о том, что недавно в столицу прибыла труппа лицедеев из Кварта, слывущих мастерами фарса и понтамимы. «Дабы развеять скуку его милости, принца Эйгона», — говорил он. Но всё, что ответил бедолаге его отец, было: «Со скукой мы разберемся и без квартийских клоунов. Принц Эйгон уже не ребенок, чтобы тешиться кривляниями». Мысли Эйгона прервал легкий шорох у двери. В дверном проеме стояла Визерра. — Кузен, — голос ее прозвучал как колокольчик, нарушая гнетущую тишину. — Я пришла разделить твою благородную тоску. Эйгон лишь сдержанно кивнул, не отрывая взгляда от потолка. Он знал, что в коридоре за его дверью неотлучно дежурят две септы, присланные королевой. Строгие, бдительные, они были хуже любых стражников. Визерра, не смутившись холодным приемом, сделала несколько легких шагов вглубь комнаты, затем обернулась к дверям. — Сестры, — сказала она, и в ее голосе внезапно зазвучали стальные нотки, напоминающие, что перед ними не просто девушка, а принцесса крови Таргариен. — Принц желает исповедаться в сокровенных мыслях. Ваше присутствие здесь излишне. Я позову вас, если понадобится помощь. Несмотря на явное недовольство, септы, склонив головы, ретировались. Как только дверь захлопнулась, с лица Визерры спала маска официальности. Она лукаво улыбнулась и ловким движением руки вынула из складок своего платья небольшой льняной сверток. И тут воздух в комнате изменился. Тяжелый аромат лекарств отступил перед божественным, пьянящим запахом лимона и свежей выпечки. Эйгон приподнялся на локте, а его глаза, до этого потухшие, вспыхнули живым, жадным огнем. — Визерра… Ты же знаешь, что мейстер… — Мейстер Виллифер не всесилен, — перебила она, разворачивая сверток и являя миру два идеальных лимонных пирожных. Корочка лоснилась глянцевой глазурью, а из разреза сочилась светлая, воздушная начинка. — А твоя тоска, кузен, куда опаснее для здоровья, чем кусочек этой запретной сладости. Она протянула ему одно пирожное. Эйгон больше не колебался. Пальцы, всего час назад бессильно сжимавшие край одеяла, уверенно взяли хрупкое лакомство. Первый укус стал тихим триумфом, бунтом против правил, болезни и скуки. Богатый, глубокий вкус лимона и сладость сливочного крема пробудили в нём забытую радость. — Спасибо, — произнес он, и в его голосе впервые за день прозвучала настоящая теплота. Он смотрел на кузину, которая, удобно устроившись в кресле у его кровати, с наслаждением приступила ко второму пирожному. Солнечный луч, наконец, дотянулся до ее серебряных волос, заплетенных в простую косу, и зажег в них искры, переливаясь, словно драконья чешуя. Эйгон поглощал свое пирожное с методичной жадностью, почти с яростью. Вся постель его была усыпана крошками. — Чтоб он сгнил! — шипел принц. — Это все его вина! Визерра подняла на кузена свои фиолетовые глаза. — Эгг, прочь всякие волнения. Лучше наслаждайся десертом, — её голос был ровным, она пыталась затушить пожар, что разгорался в сердце принца. Но Эйгон лишь пуще распался. Злости его не было предела. Все сегодня только и делали, что пытались успокоить его, не беря во внимание его слов. — Он хочет моей смерти! Я знаю это. Эйрион — настоящий червь, облицованный в бархат. При отце он постоянно улыбается, но я вижу его насквозь! Его глаза полны яда! — Эйгон вцепился в десерт, и взбитый крем выдавился из-под его пальцев. Он размазал его по лицу небрежным, яростным движением ладони. Теперь по его щеке, сбегая к упрямому подбородку, тянулась нелепая, клейкая дорожка. А под царственным носиком появились белоснежные кремовые усы. — Мне кажется, ты преувеличиваешь, кузен, — произнесла Визерра. Нет, она, конечно же, не сомневалась в злобности и напыщенном коварстве Эйриона. Но все-таки не считала его абсолютным злом, тем, кто мог бы безжалостно желать смерти родной крови. — Он все-таки твой брат. — Преувеличиваю? — Эйгон обиженно насупил брови. — Когда я был маленьким, он часто приходил ко мне в комнату, сначала просто чтобы поиздеваться, а затем и вовсе стал запугивать. В один из дней он пришел ко мне поздней ночью, приставил лезвие к моему бедру и сказал, что с удовольствием сделал бы из меня сестричку, отрезав мои причиндалы. Разве настоящий брат мог поступить так? Разве стал бы настоящий брат подбрасывать отраву в еду? Визерра потупила взгляд. Она не знала о подобных вещах. Слова застыли у нее в горле. Ответить она не успела. Дверь в поки бесшумно отворилась. На пороге застыл Валлар. Его глаза тут же поймали взъерошенного принца, сидящего в облаке крошек, его лицо, разукрашенное кремом, и лёгкую озадаченность в глазах Визерры. — Что-то случилось? — спросил принц, входя в комнату. — Нет, всё в порядке, — ответила Визерра, убирая крошки с постели кузена. — Я думал, ты не сможешь меня навестить, — произнес Эгг, и в его голосе вдруг вспыхнули искры воодушевления. Эйгон смотрел на Валлара с детским, живым обожанием. Он любил принца больше родных братьев и часто жалел о том, что они лишь кузены. — Кем бы я был после этого, — усмехнулся в ответ Валлар. Он подошел ближе к постели маленького кузена, но не вплотную, потому как рядом сидела Визерра, и он не собирался пересекать ту тонкую, негласную черту, что сам воздвиг между ними. Она это сразу почувствовала, и такое поведение ее сильно задело. — Я был у матушки, — продолжил он, чтобы разрядить обстановку, обращаясь больше к Эйгону, но чувствуя на себе пристальный взгляд Визерры. — Она очень недовольна тем, что отец заставляет Матариса ночевать в казармах. — В его голосе прозвучала усталость. — Как будто я могу как-то на это повлиять. Он помедлил, глядя, как Эгг старательно слизывает крем с тыльной стороны ладони. — Отец вновь ждет меня у себя. Но я решил немного припоздниться и забежать к тебе. — Как благородно с твоей стороны, — произнесла Визерра. Его холодность и отстранённость обижали её, словно тонкие ледяные иглы, вонзающиеся прямо в сердце. Валлар взглянул на неё, но ничего не ответил — лишь тень чего-то невысказанного промелькнула в его глазах, прежде чем он опустил взгляд. — Визерра принесла мне пирожное, но я не знал, что ты придёшь, а то бы и тебе оставил, — сказал Эйгон, старательно собирая последние крошки со своей рубахи. — Ты ведь тоже их любишь. — Да ничего, — ответил Валлар. — Думаю, я смогу найти себе ещё парочку на кухне, если захочу. — Это были последние. Остальные отнесли в покои короля, насколько я знаю, — Визерра не унималась. Ей вдруг стало очень обидно. Обидно за себя, за то, как Валлар обращался с ней в последние дни, словно она стала чужим, незначительным человеком в его жизни. Валлар все понимал и не хотел нагнетать обстановку. Он улыбнулся кузену — улыбкой, которая не коснулась глаз, — и произнёс: — Пожалуй, я лучше пойду. Забегу к тебе вечером. Эйгон расстроился, но понимал: Валлар был сыном наследника, а значит, у самого него была куча таких же дел и обязанностей, невидимых цепей, сковывающих каждое движение. Принц кинул на Визерру извиняющий взгляд и удалился. — Можешь доесть и мое пирожное, если хочешь, — наскоро произнесла Визерра, кивая Эггу. — Я сейчас вернусь. Выйдя в коридор, освещённый лишь редкими факелами, она сразу же накинулась на еще не успевшего уйти кузена с расспросами. — Как долго еще ты будешь вести себя, словно холодная льдина? Я не заслуживаю такого отношения! — голос её дрогнул. Она так долго ждала его приезда, мечтая о долгих прогулках, разговорах до рассвета, о моментах, где не нужно было бы притворяться. А вместо этого получала лишь отчуждение и стену, что он возводил между ними. Но ведь она видела его глаза — и в них все ещё тлела искра. Тепло, забота, любовь... Да, это точно была любовь! Она видела, чувствовала это. Так почему же он вел себя словно глупец? Она взяла его за руку. Её пальцы сомкнулись вокруг его ладони. — Я хочу знать, что происходит, Валлар, — произнесла она. — Ведь должна же быть какая-то причина твоего поведения. Поделись со мной своими мыслями. Но он лишь мягко перехватил её запястье, и его прикосновение было одновременно бережным и непреодолимым. — Сегодня вечером, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала настоящая тоска. — Сегодня вечером ты всё поймёшь. И он ушел. Снова оставив её одну в тишине коридора. Визерра устало дотронулась до висков. Голова нещадно трещала. Она чувствовала как холод камня проникает сквозь тонкую ткань платья. А в голове звучали лишь его слова — загадочные и тревожные. Вечер обещал ответы. Но страх шептал: а готова ли она их услышать?***
Тишина, повисшая за королевским столом, была не просто отсутствием звука. Она была живой, гнетущей и липкой субстанцией, обволакивающей каждого, давящей на виски и сковывающей язык. Визерра сидела, потупив свой взгляд. Её пальцы, скрытые складками бархата, сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Острая, почти животная боль была якорем, единственным, что удерживало её от предательского дрожания губ и слез, которые жгли глаза. Она глядела прямо перед собой на резную, красиво украшенную посуду, но видела лишь размытое пятно. Голос короля доносился будто из-за толстого стекла: ровный, невозмутимый, непреложный. — Брак — это долг, от которого вы не можете отказаться, — говорил государь, сжимая края своего до верха наполненного кубка. — Вы, как новое поколение нашего рода, должны обеспечить прочность династии. Каждое слово падало, как тяжелая печать, утверждая не будущее, а приговор. Когда сил смотреть в одну точку больше не осталось, Визерра медленно перевела взгляд на присутствующих. И этот беглый осмотр стал для неё вторым ударом, возможно, даже более болезненным. Лица старших членов семьи были каменными, на них не было и тени удивления. Все эти дни, а может и недели, месяцы, пока она и кузены наивно строили свои планы — они уже давно всё знали. Но самый глубокий холод пронзил её душу, когда её глаза встретились с глазами матери. В обычно таких тёплых глазах леди Эйлинор Визерра не увидела ни грамма тревоги. Она тоже знала. Знала и молчала. Это тихое предательство жгло сильнее королевских указов. Королева взяла слово, и ее мелодичный голос разрезал липкую тишину. — Начнем с Дейрона, — произнесла она, и взгляд её упал на старшего внука, который сидел, откровенно скучая, и вертел в пальцах пустой серебряный кубок. — Тебе, мой дорогой, предстоит взять в жены леди Элинду Тирелл, племянницу нынешнего лорда Простора. Союз укрепит наши южные границы. А тебе, — она посмотрела на Дейрона с назидательной нежностью, — бескрайние луга и здоровый воздух Вышесада пойдут на пользу. Уведут от дурных влияний столицы. До этого молчавший принц Мейкар нарочито громко цокнул. Такой расклад едва ли устраивал грозного принца. — Отправлять моего непутевого отпрыска в край, славящийся самыми сладкими винами королевства? Это всё равно что подкладывать солому к тлеющим углям! — прогремел он, и его хмурое, иссечённое шрамами лицо стало похоже на грозовую тучу. — Я уже говорил, что ему нужно держаться подальше от всего, что напоминает о виноградной лозе, а не погружаться в её объятия с головой! Королева подняла руку, успокаивающим жестом пытаясь сдержать бушующего сына. — Иногда клин вышибают клином, сын мой. Поверь, леди Элинда — девушка сильного характера и трезвого ума. Она станет ему не просто женой, но и опорой. Она поможет обуздать необузданный аппетит нашего Дейрона и направит его энергию в нужное русло. Визерра слушала это, и в её душе поднималась горькая волна протеста. Как же все они слепы! Дейрон пил не из-за распутного нрава или пустого веселья. За его поведением скрывалась глубокая тревога. Вино было щитом от снов, что преследовали его с детства. Женитьба на добродетельной девице Тирелл не исцелит его душу. Она лишь загонит боль глубже. Они пытались лечить симптомы, не видя самой болезни. Не дожидаясь нового взрыва от Мейкара, королева плавно перевела взгляд на младшего внука, Матариса. Юноша съёжился под этим вниманием, будто желая провалиться сквозь каменный пол. — А для тебя, Матарис, — голос королевы стал ещё мягче, — по единодушному мнению Малого Совета и воле короля мы нашли прекрасную партию. Леди Симона Вестерлинг, вторая дочь лорда Вестерлинга. Род богатый, уважаемый, с безупречной репутацией. Их земли хоть и не обширны, но управляются мудро. А сами Вестерлинги — вернейшие вассалы Утёса Кастерли, и дом Ланнистеров отзывается о них с высочайшей похвалой. Матарис, чье лицо и без того было бледным, окончательно потерял краску. Он был человеком тихого нрава, но сейчас был готов побороться за свое счастье. Он открыл рот, намереваясь возразить, но под тяжестью отцовского взгляда — принц Бейлор, будучи смиренным человеком, так ожидал от сыновей покорности — его мужество испарилось. Он не произнёс ни слова. Лишь потупил взгляд, уставившись на свои тонкие пальцы, сжатые в беспомощных кулаках на коленях. Его молчание стало самым громким согласием. Сердце Визерры замерло, будто ледяная рука сжала его в груди. Она уже с трудом различала лица сквозь набегающую пелену слез и в ужасе ждала, что вот-вот речь дойдет и до нее. Внутри вспыхнули, как свечи в храме, все те молитвы, которым учила ее королева. «Дочь дракона должна быть сильной», — звучал в памяти строгий голос. Но сейчас она не чувствовала в себе ничего, кроме всепоглощающего страха услышать одно-единственное имя. Имя Валлара сорвалось с уст короля, ясное и неумолимое, как приговор. Голос деда звучал ровно и государственно: — Принц Валлар должен скрепить наш союз с Тирошем посредством брака с леди Кирой, дочерью правящего архонта. Нашей династии необходимо всегда держать руку на пульсе, особенно пока живут отпрыски Блэкфайров. Государство не должно знать слабости. Мир вокруг Визерры поплыл, краски слились в мутное пятно. Каменные стены поползли на нее, а пол ушел из-под ног. Она непременно рухнула бы со стула, если бы не крепкое плечо Матариса, сидевшего рядом. Его молчаливая опора была единственной нитью, связывающей ее с реальностью. Валлар... женится. На заморской леди. Так вот откуда его отстраненность, его редкие, исполненные мукой взгляды в последние дни. Теперь вся его холодность обрела страшную, невыносимую причину. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В его темных очах она увидела глубокую, бездонную печаль и странное успокоение. Его лицо, обычно напряженное, теперь обрело ровные, почти безжизненные черты. Он устал носить эту тайну в себе, и теперь, когда приговор был оглашен, он мог, наконец, выдохнуть. Дальше король говорил что-то об Эйрионе и его невесте — Люцерре, правнучке Лейны Веларион, которая в свою очередь вела свой род от принцессы Бейлы и Алина «Дубового кулака». Но слова пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Все померкло перед одной чудовищной вестью: ее Валлар, ее мечта, ее тихое, наивное счастье, которое она лелеяла с детства, будет принадлежать другой. Единственным желанием было вскочить, выбежать из этого душного зала, укрыться в своих покоях и плакать. Плакать до тех пор, пока не иссохнет источник слез и не онемеет сердце. Но тут ее имя, словно щипцами, выдернуло ее из омута отчаяния. — Что касается Визерры, — слово снова взяла королева Мирия, — мой брат, принц Дорна, пишет, что его младший внук, недавно овдовев, был бы счастлив вновь соединить наши династии узами брака. Дорн. Звук этого слова обжег, как раскаленный песок. Ее хотят отправить в Дорн? Продать, как тюк дорогого шелка, в обмен на политическую стабильность! — Ты всегда любила Дорн, дитя мое! — вдруг оживилась леди Эйлинор, пытаясь вставить легкую ноту. — Ты же обожаешь их вина, их сады... Да, обожала. Как обожают яркий чужой сон. Но не как место для жизни, для брака, для вечности под палящим чужим солнцем, вдали от родных башен, от запаха дождя над Черноводной, от... него. Визерра повернула к матери голову, и взгляд, который она ей бросила, был полон такого немого укора, такой бездонной обиды, что Эйлинор резко замолкла и побледнела. — Посольства уже в пути, — заключил король, своим решительным тоном ставя точку. — И тирошийское, и дорнийское. К их прибытию будет устроен великий пир, где вы все встретитесь со своими нареченными. Возразить было нечего. Остаток вечера превратился в кошмар наяву. Визерра шла по бесконечным коридорам Красного замка, словно лунатик, не чувствуя под ногами пола. Горечь подступала к горлу, сдавливая его. Она жаждала одиночества, темноты, тишины. Но одиночества ей не дали. – Кузина, — послышался сзади знакомый, сладкий, как испорченный мёд, голос. Эйрион. Он шёл за ней по пятам, тень с ядовитой улыбкой. — Позволь выразить мое глубочайшее… соболезнование. Тяжело, наверное, когда твой маленький идеал мира так беспощадно рушится. Эти детские грёзы… такие хрупкие. Он сделал паузу, наслаждаясь ее напряжённой спиной, ее беззащитностью. – Но не грусти. Тебе еще предстоит утешать дорнийского вдовца под ласковым, жарким солнцем. Осваивать новые… обычаи. На это нужно много сил. Твой милый, доблестный принц, — он нарочито медленно тянул предложение, — как же он будет страдать! Хотя, говорят, тирошийки милы лишь по утрам, но безжалостно горячи ночью. Думаю, он быстро справится со своим горем. Советую и тебе не затягивать. Сказав это, Эйрион растворился в полумраке коридора, словно его и не было — лишь ядовитый шлейф из слов остался висеть в воздухе. Силы окончательно оставили Визерру. Ноги подкосились. Она бессильно осела на холодные каменные ступени винтовой лестницы, ведущей в башню. Камень впитывал остатки тепла из её тела. Будущее, которое ещё недавно было полным туманных, но таких ярких надежд, теперь представлялось бесконечной, мертвой пустыней. А в груди была только пустота, холодная и звонкая, как этот камень под руками.
