Сердце и шипы

      Три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в вечность. Три дня Визерра не переступала порог своих покоев. Солнечные лучи, обычно игравшие на стенах и шелке драпировок, теперь, казалось, обходили эти комнаты стороной. Воздух застоялся, наполнился тишиной и ароматом увядающих цветов в вазе.       Она отстранилась. Отстранилась от шума дворца, от шепота придворных, от самой жизни. Мир, некогда такой яркий и полный красок — алого вина на пирах, изумрудных глаз Валлара, лазури неба над Королевской Гаванью — поблек, превратился в подобие выцветшей фрески. Все стало серым, плоским, бездушным. И в этой серости бушевала буря, тихая и беззвучная, раздирающая душу на части.       Ей было больно. Но отчего сильнее, она уже и не пыталась понять: от холодного и, казалось, безличного приказа короля — отбыть на юг и стать заложницей в шелках среди раскаленных камней Солнечного копья? Или от острого, личного, ядовитого лезвия — вести о женитьбе Валлара на тирошийке?       Мысли кружились в голове, налетая вихрем, оставляя после себя лишь пепел.       «Она станет ему женой. Она будет делить с ним ложе, рожать ему наследников. Ее улыбка будет первым, что он увидит на рассвете. Они будут смотреть друг на друга так, как смотрели мы... или как смотрел только я? А потом, потом он станет королем. И на ступенях Железного Трона рядом с королем Валларом Первым своего имени будет стоять она — королева-тирошийка. Ее имя будут вспоминать в песнях. А мое… мое затеряется в знойном мареве Дорна», — вертелось у Визерры в голове.       Глаза ее, сухие и горячие от бессонницы, уставились в резной орнамент на стене. Что останется ей? Бесплодные, выжженные солнцем поля за окнами крепости Мартеллов. Нескончаемый шелест песка о камень. Всепоглощающая, иссушающая жара, которая будет медленно, год за годом, вытягивать из нее жизнь, молодость, красоту. Она станет похожа на сухую колючку — цепкую, но безжизненную.       Она, конечно, тоже будет матерью. Родит детей от чуждого ей дорийца с холодными глазами. Но сможет ли она полюбить эти живые свидетельства своего плена? Или ее материнская нежность навсегда останется в Королевской Гавани невоплощенным обещанием, который она похоронит в своей душе?       Счастье. Это слово прозвучало в сознании тихо и безнадежно. Никогда. Никогда больше ее сердце не сожмется от сладкого трепета. Никогда смех не сорвется с губ без горького послевкусия. Да и нужно ли оно, это счастье? Что она станет с ним делать, одинокая, вдали от него?       Счастье для нее стало бессмысленным, как музыка для глухого.       В этой гнетущей тишине дверь потихоньку скрипнула, и в комнату пошла верная Мейна. Лицо ее тут же приобрело грустное выражение, ведь она надеялась, что юная принцесса вскоре пойдёт на поправку, но вместо этого она лишь пуще увядала. Еда, принесённая в покои принцессы ранним утром, так и осталась нетронутой.       Визерра, все еще сидевшая в своей постели в одной сорочке — хотя время уже давно перевалило за полдень — была похожа на призрака. Ночное платье, некогда сидевшее безупречно, теперь безвольно обвисло на резко осунувшихся плечах. Щеки впали, под глазами залегли глубокие тени, словно ее красоту за три дня кто-то высосал. Она была похожа на бледный призрак самой себя — изящный, хрупкий и смертельно бледный.       Мейна, сделав над собой усилие, натянула на лицо привычную маску легкой, заботливой суеты.       — Ваша светлость! — голос ее прозвучал нарочито бодро, нарушая мертвый покой. — Вы бы развеялись! Говорят, леди Джена пригласила сегодня в замок леди Кокетку, у той появились новые шелка. Не цвета, а само совершенство — аквамариновый, как море в бухте Тарта, и алый, ярче вина Арбора!       Леди Кокеткой звали — точнее, она сама просила себя так называть — лисенийку Миналу Ормосс. Никакой леди она, конечно же, не была и в помине. Она держала небольшой салон для знатных лордов и их жен. Леди гордилась тем, что смогла подняться с колен, когда ей пришлось бежать из Вольного города Лиса, спасая свою жизнь и остатки достоинства. Но в придворных кругах знали: возвыситься ей помогли не только лисья хитрость и обаяние, но и подкуп, вранье, а также щедрые подачки высоких лордов, очарованных ее гибким умом и еще более гибким телом.       Она была искусной любовницей — это знали все, кто имел доступ к истинным тайнам двора. Однако это не отменяло того факта, что вкус у неё был безупречный. Как модница, Кокетка понимала в тканях, силуэтах и оттенках больше, чем иные мастера столицы, и потому снискала в высоких кругах хорошую славу.       Видя, что Визерра никак не реагирует, Мейна засуетилась еще пуще, поправляя несуществующий беспорядок на туалетном столике, смахнула невидимую пыль, будто могла стряхнуть с хозяйки оцепенение.        — Сидеть здесь нельзя, света нет, воздух спертый. Вы непременно должны сегодня выйти из своих покоев. Взглянуть на ткани, выбрать что-нибудь для нового платья. Это развеет думы!       Но слова няньки, легкие и пустые, как мыльные пузыри, разбивались о молчаливую скалу ее горя. Визерра не шелохнулась. Ее взгляд, тусклый и отсутствующий, был прикован к той самой точке в узоре на стене, будто там, в переплетении каменных ветвей, был записан ответ на все ее мучительные вопросы.       Она слышала звук, но не смысл. Мир Мейны — с его тканями, суетой и солнечным светом — существовал где-то очень далеко, за толстым стеклом тоски. Ее мир сузился до размеров этой комнаты, до четырех стен, которые стали преддверием другой, бо́льшей тюрьмы — целой жизни, обещанной ей среди сухих и беспощадных полей Дорна.       – К чему все это теперь? – безжизненно спросила Визерра, поднимая наконец глаза на женщину. Во взгляде ее не было ни злобы, ни слез — лишь пустота, глубокая и бездонная. – Моя жизнь кончена.       – Что за вздор! – не выдержав, крикнула Мейна. – Вы молоды, красивы и полны жизни, хоть сейчас и притворяетесь увядшим цветком! Да, не всегда в нашей жизни идет все так, как мы того хотим. Порой судьба ломает наши колесницы, но лишь для того, чтобы поставить нас на крепкого коня, который унесет дальше и быстрее! Ваша матушка, к примеру, тоже была предназначена другому, но судьба поставила ее на совершенно иной путь. Теперь она принадлежит к правящей династии, и муж ее…       – И муж ее едва ли знает, что она вообще существует, – холодно закончила за нее Визерра. Она ехидно закатила глаза, отвернувшись к стене. – Да, история леди Эйлинор мне хорошо известна. История послушной овечки, приведенной на заклание в великолепный дворец.       Она не хотела слышать ни слова о матери. За эти дни, прошедшие с рокового объявления, они не проронили друг другу и пары фраз. Леди Эйлинор, бледная как полотно, наведывалась в покои дочери, но натыкалась лишь на стену ледяного молчания — стену, сложенную из обид, страха и горького разочарования.       — Я до сих пор удивляюсь, как они вообще смогли меня зачать? — ядовито добавила Визерра, поглубже закатываясь в шелковые складки одеяла. Она мечтала превратиться в шелковистый кокон, исчезнуть, чтобы никогда больше не видеть ни этого замка, ни придворных, ни собственного отражения в зеркале. — Не иначе как матушка одурманила отца вином или колдовством и воспользовалась его беспомощностью.       – Ну знаете! – от подобных слов Мейна прямо-таки загорелась.        Она растила леди Эйлинор с самых пеленок и была приставлена к ней, когда та еще жила в Штормовых землях. Многое они вынесли вместе: каждую болячку, каждую радость и отчаяние. Мейна очень любила свою госпожу, которую считала почти что дочерью, и потому очень ревностно относилась ко всему, что с ней связано. Вот и сейчас она не собиралась слушать колкости, исходящие пусть даже и из уст принцессы.       — Это уже слишком! Как смеете вы так отзываться о своей матери? Невоспитанное дитя!       С этими словами Мейна подлетела к постели Визерры и, откинув одеяло, схватила ее за тонкие запястья, намереваясь во что бы то ни стало поднять хозяйку и преподать ей хорошую трепку. Визерра мигом оживилась. Она стала упираться и всячески отталкивать от себя няньку.       – Что ты делаешь?! – кричала она. – Мейна! Пусти сейчас же!       — Все эти грязные слова вырываются из ваших уст лишь потому, что в сердце вашем клокочет боль, которую вы отчего-то не можете высказать тому, на кого действительно злитесь! — Мейна, запыхавшись, обхватила Визерру за талию, в то время как та вцепилась в резные столбики балдахина. — Ваша матушка — добрейшей души человек! Она разрывается между долгом и любовью!       — О, да. Она так добра, что отправляет меня на съедение этим скорпионам! – Визерра не собиралась отступать. Страх перед неизвестностью, перед «чужим» мужем, чужими обычаями, тоска по несбывшимся мечтам — все выплеснулось наружу в этом крике. – Как благородно с ее стороны!       Одним резким, решительным рывком Мейна оторвала Визерру от спасительного дубового изголовья. Принцесса, словно дикая кошка, вырвалась из ее хватки и, промелькнув босыми ногами по холодному каменному полу, оказалась у нее за спиной.       — Ты всегда на ее стороне! Но неужели ты слепа? Неужели не видишь, что она не права! Я ее единственное дитя! А она смела поступить так со мной!       – Когда сами станете матерью, тогда и поймете, насколько трудным и болезненным бывает выбор! — кричала Мейна.       Непродолжительная, почти нелепая скачка по просторной комнате между сундуками и креслами завершилась у высокого стрельчатого окна. Женщина зажала Визерру в угол, отрезав ей путь к отступлению. Ее взгляд упал на грубый шерстяной плед, брошенный на сундук.       – Я люблю вас, принцесса, люблю всем сердцем, вы знаете. Но клянусь Старыми богами и Новыми, я отшлепаю вас, как непослушное дитя, за ваши слова!       — Ты не посмеешь! — Визерра уперла руки в боки, выпрямившись во весь свой невысокий рост. В ее позе чувствовалась вся надменность Таргариенов. — Я тоже люблю тебя, старую дуру! Но если тронешь меня хоть пальцем, прикажу бросить тебя в темницу!       И в этот момент что-то дрогнуло в воздухе. Гнев, кипевший секунду назад, вдруг дал трещину. Визерра и правда любила эту суровую, искреннюю женщину. Мейна была для нее и нянькой, и другом. Она не представляла своей жизни без ее мудрых советов и уважала, несмотря ни на что. Вся эта сцена была просто спектаклем! Мейна никогда в жизни не подняла бы руку на того, кого растила. Она могла кричать, браниться, читать бесконечные нотации и даже в сердцах швырнуть подушку. Но не более того.       Их взгляды встретились — пылающий и яростный — и замерли на секунду. Визерра не выдержала первой. Уголок ее рта дрогнул. Потом в ее глазах, полных слез, которые она так отчаянно сдерживала, блеснула искорка чего-то, очень отдаленно напоминавшего смех.       Истерический, горький, но все же смех.       — Ваша светлость, — начала Мейна, и голос её звучал уже не гневно, а устало и мудро, — вы должны взглянуть на всю ситуацию под другим углом. Ссора с матерью — это рана, которая кровоточит в вашей душе и отравляет все вокруг, — продолжила Мейна, делая шаг назад, давая принцессе пространство. — Леди Эйлинор не желает вам зла.       Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру, впуская в комнату поток холодного, ясного света.       – Вы начинаете с конца, принцесса. Вы видите только клетку, но не замечаете ключ в вашей руке. Для начала — успокойте волнующее сердце. Примиритесь с матерью. Не для нее — для себя. Чтобы в душе воцарился мир.       Визерра молча слушала, её взгляд устремился к свету из окна.       – Затем, — голос Мейны приобрел почти заговорщицкие нотки, — примите предложение о скорой свадьбе не как приговор, а как вызов. Как первую главу новой, вашей собственной истории. А каждая новая глава начинается с малого. Начните ее с чего-то простого и радостного. Со встречи с леди Кокеткой, например. Погрузитесь в девичьи заботы.       Визерра печально опустила голову. Одинокая слеза скатилась по ее щеке. Мейна приблизилась и осторожно, уже без прежней пылкости, стерла влажную дорожку.       – Как мне это сделать? – пролепетала Визерра. После яркого огня, что только что вырвался наружу, она вновь погружалась в состояние полного опустошения. – Как простить? Как унять боль? Мейна, я обречена…       – Ваша жизнь не кончена, дитя моё. Она только начинается. Но первый шаг всегда самый тяжелый. Сделайте его не со скрежетом на зубах, а с высоко поднятой головой.       В воздухе повисла тишина, но теперь она была не враждебной, а задумчивой. Гнев и отчаяние Визерры, столкнувшись с этой непоколебимой, обёрнутой в любовь настойчивостью, начали отступать, уступая место первому, робкому проблеску решимости.

***

      Большой зал сегодня кипел жизнью, словно улей в разгар лета. Воздух звенел сдержанным, но оживлённым гулом женских голосов, шелестом дорогих тканей и лёгким, сладковатым ароматом благовоний.       Всюду сновал народ — жены и дочери лордов, служивших при дворе, рассеянными стайками порхали от одного стола к другому. Их руки, изящные и беззаботные, то и дело погружались в груды расписного шёлка, бархата, тончайшего кружева и парчи, что переливались на свету самоцветными красками.       Леди Джена пригласила их всех сюда с высочайшего дозволения королевы. Сама же Мирия теперь не особенно увлекалась модой, к своим годам предпочитая во всём лаконичность и аскетичность, но посчитала, что в преддверии великого пира каждая девушка вправе мечтать выделиться среди прочих. А у кого, как не у леди Кокетки, с её безупречным вкусом и неиссякаемыми связями с торговцами из Вольных Городов, можно было подобрать самые лучшие, самые диковинные ткани и фасоны?       Визерра вошла в зал тихо, словно тень. Сердце ее все еще тяжело и нерешительно билось в груди. Стоило ли приходить? Может, все-таки правильнее было остаться в своей комнате, в уже привычном заточении, где стены безмолвно впитывали ее печаль?       Нет, это глупо. Слова Мейны неожиданно раскрыли ей глаза и подали крупицу силы, и тот недавний, яростный всплеск эмоций, когда она впервые за многие дни сорвалась на крик — все это сыграло свою роль. После чего наступила странная, зыбкая пустота, благодаря которой стало чуть легче дышать.       Что ж, делать уже нечего. Раз пришла сюда, уходить будет глупо.       Первой её осторожное, отчужденное присутствие заметили близнецы Джоселин и Джой — дочери лорда Пенроуза, мастера над монетой, в Малом совете короля. Они были уже взрослыми, состоявшимися дамами: одна — давно и удачно замужем, другая — уже овдовевшая. Они не были неразлучными подругами, но на любом празднике или светском рауте неизменно находили общество друг друга приятным и удобным. К тому же их связывали узы родства — какими именно, Визерра не знала, да и никогда не интересовалась. Её мать, в девичестве, тоже была из ветви Пенроузов, но с самим Роннелом Пенроузом, отцом близняшек, особенно никогда не дружила, а в последние годы, кажется, и вовсе его презирала.       Близняшки, заприметив принцессу, тут же оживились, словно две яркие птички. Их движения стали ещё более изящными, а голоса — чуть более звонкими. Они синхронно сделали глубокий реверанс, отчего стали похожими на две слипшиеся веточки Ивы. Несмотря на то, что обе были на много лет старше Визерры, вели себя так, словно были младше и легкомысленнее ее, стараясь казаться беззаботными девицами, а не умудренными опытом придворными дамами.        Они охали и ахали, с восторгом беря в руки то лазоревый шёлк, то алый бархат, украшенный золотыми нитями, без конца советуясь друг с другом.       — Этот желтоватый цвет очень подойдёт к твоим глазам, Джой, — произнесла леди Джослин, прикладывая золотистое кружево к телу сестры.       — Ты же знаешь, я не ношу желтый цвет, — отвечала младшая Пенроуз. — Роббин терпеть его не мог.       — Твой благоверный три года уже как в могиле, а ты все ещё боишься его осуждения?! Глупышка.       Визерра смотрела на них отстранённо, с чувством полного, почти физического безразличия и даже раздражения. Вся эта суета казалась ей пустой, почти нелепой бурей.       Леди Джена, наконец разобрав нужные ей мотки редкой ткани, подошла к принцессе и тоже поприветствовала ее. На ее лице просияла мягкая ухмылка. Она искренне радовалась, что Визерра наконец-то высунулась из своей скорбной норы.       — Визерра, — прозвучал ее мелодичный голос, — я очень рада тебя видеть.       — Благодарю, миледи, — ответила Визерра, пытаясь придать своему лицу красок.       — Я тут присмотрела одно прекрасное кружево, — продолжила Джена, мягко касаясь плеча принцессы. — Может, составишь мне компанию и посмотришь на него?       И она жестом, полным грации, пригласила Визерру вглубь зала, туда, где ткани казались еще тоньше, а краски — ещё ярче.       Леди Кокетка кружила вокруг них, примеряя к плечам Визерры то один кусок парчи, то другой — отборный бархат, ажурные кружева из Лиса, тяжелый дамаст с позолотой. И в какой-то миг под прикосновения прохладного, невесомого шелка цвета утренней зари в Визерре что-то дрогнуло.       Она приметила ткань, лежавшую чуть в стороне: нежный, глубокий оттенок спелой розовой сливы. Рука сама потянулась к ней. В воображении уже рисовался наряд, подчеркивающий бледность её кожи и пепельные волосы, делающий взгляд чуть теплее. На ее тонких поджатых губах дрогнула кроткая, неуверенная улыбка — первый проблеск жизни.       — Ваша Светлость, — голос Леди Кокетки прозвучал как щелчок бича. — Прошу простить меня, но эта ткань уже занята.       Стоявшая рядом леди Джена подхватила разговор:       — Я присмотрела ее для леди Киры. Отдам, когда она прибудет в столицу. Скромный дар к столь радостному событию.       Имя чужестранки повисло в воздухе, холодное и чуждое. Настроение Визерры, только что набирающее слабые, робкие обороты, рухнуло в бездну. Все внутри сжалось в тугой, болезненный ком. Слушать про эту леди с дальних берегов было не просто неприятно — это было унизительно. Горло сдавил тугой ком. С каким-то почти детским, яростным отвращением Визерра отбросила изящную ткань от себя, словно та обожгла ее пальцы.       Внезапно тяжелые дубовые двери в дальнем конце зала с тихим скрипом отворились. В проеме возникла высокая, статная фигура леди Эйлинор. Её пронзительный взгляд медленно обвел помещение, неизбежно найдя дочь. Визерра тут же напряглась. Злость, холодная и густая, вновь набухла в её жилах, пульсируя в висках. Визерра поняла, что лучше бы ей побыстрее покинуть залу, ей очень не хотелось нечаянно сорваться и наговорить колкостей матери на глаза половины двора.       — Прошу прощения. Мне что-то нездоровится, я оставлю вас, — произнесла принцесса, обращаясь к леди Джене, при этом продолжая смотреть в сторону приближающейся матери.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и быстрым, бесшумным шагом направилась к боковому выходу, струящиеся складки её платья взметнулись за ней, как тень. Леди Эйлинор, не сказав ни слова, плавно развернулась и последовала за отступающей дочерью.       — Визерра, подожди! — крикнула леди Эйлинор, пытаясь задержать дочь. — Хватит бегать от меня, словно малое дитя!       — А я и есть малое дитя, матушка, — произнесла Визерра, дойдя до высоких лестниц, ведущих в крыло Башни Мейгора. — Настолько малое и глупое, что никто даже не считает нужным считаться с моим мнением.       Укол был очевиден. Леди Эйлинор, тяжело вздохнув, опустила глаза. Визерра же, взмахнув оборками платья, мгновенно исчезла. Даже если она и желала примирения с матерью, в тот момент она не могла найти в себе силы, чтобы сделать первый шаг.

***

      Королевская конюшня сегодня была тиха. Воздух был наполнен терпким ароматом свежего сена и кожи. Сотня кобыл — каждая со своей историей, каждая — драгоценность королевской коллекции. Но среди этого великолепия сердце Визерры неизменно тянулось лишь к одной.       Дыня. Кобыла белее зимнего снега, с гривой, что переливалась, словно шёлк под луной. Подарок короля на одиннадцатые именины. Раньше принцесса посвящала этой красавице все свое время. Сейчас же все время было отдано учебе. Она корила себя за это, за то, что оставляла любимицу без внимания.       Сегодня, однако, что-то непреодолимое потянуло её сюда. Подол ее платья мягко шуршал по свежей соломе, когда она приблизилась к знакомой стойке. Дыня встрепенулась, умные тёмные глаза узнали хозяйку. Визерра наклонилась, позволив щеке коснуться бархатистой шерсти. Дыня же, резко нарушив тишину, издала радостное ржание не просто звук, а целую симфонию звуков. Лошадь зацокала, забила копытом, всей своей статью выражая бурную радость от долгожданной встречи.       Улыбка озарила лицо Визерры. Она протянула руку, чтобы погладить свою любимицу по выпуклым, сильным скулам.       — Успокойся, шалунья, — прошептала она.       Но Дыня, переполненная эмоциями, вдруг резко дернула головой и брыкнулась. Алое яблоко, которое Визерра принесла с собой, выскользнуло из ее пальцев и покатилось по полу, скрываясь в тени соседней стойки.       — Ах ты, неугомонная! — воскликнула принцесса, но в её голосе не было ни капли гнева, только смешанная с любовью досада. Она взяла Дыню за узду, приговаривая тихие, ласковые слова, будто извиняясь за долгое отсутствие.       И в этот самый миг, когда она почти забылась, позади раздалось легкое, но отчетливое шуршание. Визерра замерла. Вскоре из темноты показался силуэт в бархатном темно-синем камзоле. Это был Валлар. Его волосы были слегка растрёпаны, на плече висела дорогая походная сумка. Он смотрел на нее, и в его глазах читалась та же самая смесь боли и страха, что сжимала и её собственное сердце болезненными тисками.       Валлар приблизился к кузине. Она отвернулась от него, не смея смотреть в глаза.       — Визерра, — его голос прозвучал тихо. — Ты здесь, а я как раз искал встречи с тобой.       Она резко обернулась. В ее сиреневатых глазах, обычно таких живых и смеющихся, теперь плескалась боль и обида.       — Зачем? — отрезала она, вновь отворачиваясь к Дыне. — Наконец захотелось поговорить?       Он видел, как напряглась ее спина под тонкой тканью платья. Воздух, казалось, и вправду застыл, сгустившись между ними. Эта встреча была первой после того ужина, который разделил их мир на «до» и «после». На время, когда будущее казалось общим, и на холодную реальность, где их пути расходились.       — Я не мог сказать тебе, — ответил Валлар, устало скидывая тяжелую сумку на землю. — Все вы должны были узнать о помолвках от короля.       — Не мог или не хотел? — бросила она ему через плечо, и в голосе ее зазвенел стальной вызов. — Тебе было удобнее, чтобы эти слова сказал кто-то другой. Словно ты и вовсе тут ни при чем. Ведь так?       Она отшатнулась от лошади, и Дыня тихо зацокала.       — Ты выставил меня полной дурой! — голос Визерры дрогнул, но она заставила его звучать твердо. — Я словно маленькая девочка бегала за тобой, теряясь в догадках, что же случилось… А ты давно все знал. И молчал.       Валлар потупил взгляд и сложил руки за спину, туда, где кузина не могла бы видеть, как они тряслись. «Она была права», — стучало у него в висках. И все же... Они оба были лишь королевскими пешками, пусть и отлитыми из золота. Их чувства, их желания ничего не значили перед лицом государственной необходимости.       — Когда ты узнал? — спросила она, и в тишине конюшни вопрос прозвучал как удар молнии.       — В день приезда, — тихо ответил он. — Отец рассказал мне всё тем же вечером.       — Как прелестно, — ее губы искривила язвительная усмешка. — Хорошо, когда отец так близок с сыном. Полагаю, невеста тебе понравилась?       — Я не видел ее, — Валлар принял удар, не отводя глаз. — Отец лишь показал портрет, наполовину стертый. Я мало что разглядел. Но говорят, цвет ее волос… такой же необычный, как у тебя.       — Какая радостная весть, — прошипела Визерра, и ее кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Кажется, у меня появится новая сестра.       Он чувствовал ее боль, острую и ядовитую. Он жалел ее. Жалел себя. Но холодная логика долга уже оплела его сердце стальными нитями. Он не умел жить по-другому. Архонт Тироша — спесив и могуществен. Его дочь — цена за союз, за безопасность Семи Королевств от притязаний Блэкфайеров. Чувства принца ничего не весили на этих весах.       Валлар сделал шаг к ней. Она замерла, отвернувшись, но не отступила.       — Визерра, мне жаль. Но выхода нет.       — Выход есть всегда, — прошептала она. Слеза скатилась по ее щеке, оставляя влажный след.       — Не в этот раз.       — Что ты чувствуешь ко мне, кузен? — она повернулась к нему, и в ее глазах горел последний огонь надежды. — Ты сказал тогда в замке, что думал обо мне на Драконьем Камне. Что сердце твое бьется в такт с моим. Так докажи! Докажи это сейчас! Давай сбежим!       — Что? — Валлар отшатнулся, будто ее слова обожгли его. — Визерра, ты…       — Я понимаю, выбор тяжел! — она в отчаянии схватила его руки, и он почувствовал ледяной холод ее пальцев. — Ты любишь и уважаешь дядю Бейлора. Но что насчет меня? Насчет нас? Мы не обязаны потакать их прихотям! Мы можем уехать далеко-далеко и жить в мире. Просто любя друг друга.       Она впилась в него взглядом, ища в его глазах хоть искру того прежнего Валлара, что готов был ради нее на безумства. Ведь он был готов?.. Он же видел перед собой не просто любимую девушку, а принцессу Таргариен, чьи ярко-серебряные волосы были знаком королевской крови для любого жителя Вестероса. Беглецов с такими приметами найдут в любом уголке мира.       — Не говори глупостей, — его голос прозвучал хрипло. — Где мы будем жить? Чем питаться? Два сбежавших Таргариена вряд ли затеряются в толпе. Уж ты-то — точно.       — Я покрашу волосы! Отстригу их! — Визерра говорила с лихорадочной поспешностью. — Я найду выход! Я готова на любые жертвы ради тебя. А ты? Ты готов на них?       Медленно, почти с благоговением, он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, смахивая слезу. Она была прекрасна. Прекрасна, как сон, который никогда уже не повторится. Визерра всегда ему нравилась, но полюбил он ее именно в тот жаркий день четыре года назад, на турнире в честь именин королевы, и с тех пор её образ жил в нем, согревая холодными ночами на Драконьем Камне. Ее улыбка, ее смех, сам воздух вокруг неё — все это было его самым сокровенным сокровищем. Ради нее он был готов на все.       Но не на это.       — Я люблю тебя, Валлар, — ее шёпот был горячим, как пепел. Она приблизила лицо к его губам. — Люблю!       — И я тебя люблю, — сорвалось с его губ прежде, чем успел осесть разум.       Их губы встретились в поцелуе — отчаянном, жадном, полном всей той боли и страсти, которым не было выхода. Мир сузился до точки жара там, где соприкасались их тела. Визерра впилась в него со всей обреченностью, ее пальцы впились в ткань его дублета. Он отвечал ей с той же яростью, забыв на миг об отце, долге и помолвках. В этом поцелуе была вся их несбывшаяся жизнь.       Но миг прошёл. Долг, холодный и неумолимый, вновь накрыл его, как волна. Он разорвал поцелуй, отстранился, тяжело дыша.       В глазах Визерры он увидел немой вопрос и зарождающийся ужас.       — Но я не могу пойти против приказа короля, — прошептал он, и каждое его слово резало Визерру изнутри, как осколок стекла. — Это… измена. Прости.       Он видел, как свет в её глазах погас. Как все ее тело обмякло, потеряв опору. Она пошатнулась, и если бы не его рука, мгновенно протянутая, она бы упала. Но Валлар уже отступал, отрывая от нее взгляд — последний взгляд, полный бесконечной тоски.       — Прости, — повторил он шепотом.       И развернувшись направился прочь. Его шаги по холодной земле звучали глухо и бесповоротно. Он не оглядывался, зная, что не выдержит увидеть её снова.       Визерра осталась стоять посреди конюшни, опираясь ладонью о деревянный загон Дыни. Она смотрела, как фигура Валлара растворяется в сгущающихся сумерках, как сливается с наступающей ночью, но она не плакала. Слез больше не осталось.

***

      Визерра стояла на каменной балконной площадке и смотрела на простирающийся вдалеке город. На улицу давно опустилась ночь, но Королевская Гавань едва ли сейчас спала: в порту звонили колокола ночных стражей, в лабиринтах узких улиц мелькали огоньки факелов, из таверн доносился смутный, приглушённый гул голосов и музыки. Воздух был теплым, пропитанным запахом моря.       Она смотрела на этот живой, дышащий организм и думала. Думала о тысячах сердец, бьющихся там, внизу. Как живут эти люди? В бедности, но радости? Возможно. Они могли любить, не спрашивая разрешения у совета. Горевать и смеяться, не опасаясь, что их слёзы или улыбки сочтут слабостью или заговором. Они были свободны в своем выборе, в том, как прожить эту единственную жизнь. Их свобода была грубой, как неотесанный камень, но это была их свобода.       Она же была пленницей — пленницей условностей, титулов, королевской системы.       Почему Валлар отказал ей? Почему не согласился бежать?       Долг и честь… Всё это лишь лирика, красивые слова для песен менестрелей, по сравнению с настоящим чувством, что кипело в их сердцах. Разве честь может быть теплее прикосновения? А долг слаще поцелуя? Но как ни странно, Визерра понимала кузена. Тяжело решиться на тот шаг, которого от тебя никогда и никто не ожидает. Валлар боялся нарушить клятвы, данные отцу, утратить уважение короля и придворных. Он цеплялся за это, как за спасательный плот, ведь не знал, как жить по-другому.       Его мир был выстроен из беспрестанного чувства долга, и он боялся, что, ступив за его пределы, окажется в пустоте.       Визерра медленно перевела взгляд с далёких огней прямо вниз, под свои ноги. Там, в черной как смоль пустоте, острыми, неровными, словно драконьими зубами, торчали каменные пики. Говорили, что именно там нашла свой конец королева Хелейна — жена Эйгона II. Она была больна и сломлена горем, что выпало на ее хрупкие плечи…       Как же хватило у этой хрупкой женщины духа шагнуть в пустоту? Неужели отчаяние могло быть сильнее инстинкта жизни? А может, это и было высшим проявлением свободы — выбор собственного конца? Ледяная мысль пронзила Визерру: «А не стоит ли и мне?..»       От этих мыслей внутри все сжалось, стало холодно и тошнотворно. Мир поплыл перед глазами.       Нечаянно, дрожащей рукой притронувшись к шее, она зацепила ожерелье. Тонкая нить порвалась, и жемчуг, словно слёзы, сорвался вниз, исчезнув в темном провале между камнями. Визерра ахнула — это был подарок отца, та единственная вещь, которая напоминала ей, что она ему все-таки не безразлична. Она лелеяла этот тихий знак любви. Без мысли, повинуясь порыву, она перегнулась через перила, отчаянно надеясь, что жемчуг зацепился за выступ и его ещё можно достать. Ветер взъерошил ее волосы, а сердце, внезапно осознавшее высоту, готово было вырваться наружу.       В этот миг за спиной, словно из самой тьмы, раздался ехидный голос Эйриона:       — Что, решила спрыгнуть? Или Королевская Гавань так прекрасна с этой высоты, что ноги не держат?       Очередная колкость Эйриона пролетела мимо, не задев даже края ее сознания. В душе бушевала иная буря, и так уже порядком истратившая ее силы. Еще раз взглянув в пустоту, Визерра поняв, что ожерелье безвозвратно потеряно отпрянула от перил.       Эйрион приблизился. Его шаги были бесшумны, но само его присутствие казалось плотным и давящим. Темно-красный дублет оттенка спелой черной вишни впитывал лунные лучи и отдавал их обратно глубоким бархатным блеском.       — Твоя меланхолия, дорогая кузина, столь же живописна, сколь и бесполезна, — его голос, низкий и насмешливый, отозвался рядом с ней. — Неужели ты готова оборвать свою жизнь ради кого-то вроде Валлара? Я думал, ты гораздо умнее.       Визерра закатила глаза, и этот жест был красноречивее любых слов. Усталость, тяжелая и липкая, опутывала ее. А в его постоянных упоминаниях о кузене сквозило что-то навязчивое, почти маниакальное.       Она медленно повернулась к Эйриону. Лунный свет упал на ее бледное лицо.       — А тебя что заставляет так ревностно копаться в моих разбитых надеждах? — спросила она, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала не усталость, а холодная сталь. — Тебе бы за собственную помолвку переживать. Ты ведь мечтаешь о славе. А Веларионы хотя и древний род, но имя их давно уже не звучит на светских раутах. Корабли их и вовсе давно не бороздят моря, а сокровищница, говорят, звенит больше пустотой, чем золотом. Разве не так?       Эйрион не шелохнулся. Уголок его рта дрогнул в полуулыбке, лишенной тепла. Он сделал еще шаг, сократив дистанцию и оперся о каменный край балюстрады.       — Престиж, Визерра, — произнес он тихо, но так, что каждое слово падало, словно отчеканенная монета, — вещь переменчивая. Он утекает, как песок, но его можно собрать вновь, если правильно сжать кулак. Веларионы все-таки лучше Мартеллов.       Визерра напряглась. Эйрион же выпрямился, и его силуэт на мгновение заслонил луну, отбросив на принцессу густую тень.       — Я подниму этот дом с колен. И они, — он сделал паузу, наслаждаясь грандиозностью собственного замысла, — они еще скажут мне спасибо. Или просто склонят головы. Это не столь важно.       — Мне жаль твою будущую жену, — произнесла Визерра. — Твое сердце холодно, словно камень. Ты не умеешь любить и никогда не научишься.       Эйрион принял этот укор с царственным спокойствием. Слова кузины, сколь бы горьки они ни были, не задевали его — он давно воздвиг вокруг себя неприступную стену равнодушия. Однако промолчать не мог: молчание в подобной ситуации стало бы признанием слабости.       — Куда уж мне… — ядовито усмехнулся принц, и в изгибе его губ таилась едкая насмешка. — Когда под сводами этого дворца живет наш милый принц, все остальные на его фоне просто меркнут. Его сердце полно любви, да такой, что он, не моргнув и глазом, променял тебя на другую.       — Хватит! — воскликнула Визерра, вскинув руку в порыве отчаяния. Ей до оскомины в душе надоело слышать имя Валлара, исторгнутое из ядовитого рта кузена. Но Эйрион, словно не замечая её протеста, продолжал:       — Это истина, кузина, которую ты не хочешь видеть. Будь я на его месте…       — Но ты не на его месте. И никогда там не окажешься!       — Ты права, — согласился Эйрион, и в его глазах вспыхнула такая яркая искра, что Визерра мгновенно осознала: он говорит всерьёз. — Я никогда не оказался бы на его месте, потому что не дал бы и шанса помыкать собой. Если бы любил кого‑то, пускай и своим холодным сердцем, то никогда бы не посмел променять на другую. Остался бы с ней до конца.       Слова его прозвучали с такой непреложной уверенностью, с такой непринуждённой точностью, что Визерре вдруг стало стыдно за собственные резкие суждения.       Эйриону более нечего было сказать. Он развернулся и направился к выходу, его фигура постепенно растворялась в полумраке арочного прохода. Но Визерра вдруг поняла, что не готова его отпустить. Конечно, она никогда не доверилась бы Эйриону ни при каких обстоятельствах! Но сейчас, вопреки всему, ей вдруг стало до странности интересно его мнение.       Она окликнула его, когда тот почти скрылся в сумраке:       — Эйрион!       Он обернулся. Визерра погасила вызов в глазах и, собравшись с духом, произнесла:       — Мы не вольны над своими жизнями, и Вера учит нас смирению с самого детства. Но разве не лучше было бы послать все к чертям, наплевав на правила, ради той любви, что питает сердца? — Она замялась на мгновение, словно взвешивая, стоит ли вообще открывать душу перед Эйрионом.       Ещё минуту назад она кричала на него, желала, чтобы он поскорее оставил её в покое. Но теперь, внезапно осознав, что, по большому счёту, больше ей не с кем поделиться своими крамольными мыслями и терзаниями, продолжила:        — Я… предложила ему бежать.       Эйрион замер, задержав шаг. Ему едва ли по‑настоящему хотелось слушать душераздирающие излияния кузины о неразделённой любви к Валлару. Он не любил кузена и презирал его всем сердцем. Но интонация, с которой Визерра произнесла последние слова, заставила его прислушаться внимательнее.       Визерра продолжала, голос ее дрожал, но в нём звучала непоколебимая решимость:       — Предложила бросить все и в кои‑то веки подумать о себе. Разве ты не поступил бы так же? Разве не предпочел бы скромную, но счастливую жизнь, пускай и в изгнании?       Эйрион задержал на кузине пристальный взгляд, в котором читалась сложная гамма чувств — от недоумения до странного сочувствия. Затем, едва заметно ухмыльнувшись, ответил:       — Да. Почему нет? Я бы увёз тебя в Эссос, наплевав на все устои. Нанялся бы в ряды Младших Сыновей и снискал себе славу. Но это я…       — Так почему же Валлар не может так поступить? — вырвалось из уст Визерры, и в этом возгласе звучало все ее отчаяние. Тут же она мысленно укорила себя за несдержанность.       — Потому что он истинный рыцарь, — невозмутимо ответил Эйрион, и в его тоне сквозило столько циничного презрения, что Визерра оторопела.       Как мог кузен вложить столь убийственную насмешку в фразу, которую все почитали за образец благородства?