Сердце и шипы

      Тронный зал утопал в великолепии, словно сказочное царство, сотканное из золота и бархата. Пышные гобелены, расшитые серебряной нитью, ниспадали с высоких стен, а между ними, подобно молчаливым стражам, высились массивные колонны, увитые гирляндами живых цветов. Лучи полуденного солнца, пробиваясь сквозь витражные окна, рассыпались по залу радужными бликами, озаряя каждый уголок ослепительным сиянием.       В воздухе витал тонкий аромат благовоний, смешиваясь с едва уловимым запахом воска от сотен свечей, мерцающих в изысканных канделябрах. Придворный люд, собравшийся у колонн, напоминал пестрый живой поток: дамы в роскошных платьях шелестели юбками, лорды в расшитых камзолах перешёптывались, склоняясь друг к другу. Тихие разговоры сливались в приглушенный гул, похожий на шёпот далекого моря.       В центре этого действа возвышался Железный трон — суровый и величественный. На нем восседал король Дейрон II. Его осанка была безупречна, а взгляд, спокойный и проницательный, скользил по залу, отмечая каждую деталь. В складках его одеяния, из чёрного бархата с вышитыми драконами, играли солнечные блики, подчеркивая благородство облика.       По правую руку от монарха стоял принц Бейлор — верный сын и десница. Его фигура, облачённая в строгий костюм из темно‑синего бархата, излучала уверенность и достоинство. В глазах принца читалась непоколебимая решимость, а лёгкая улыбка, тронувшая его губы, выдавала искреннюю преданность отцу.              По левую сторону от короля стояла королева Мирия — воплощение степенности и доброты. Её платье из серебристо‑серого бархата, украшенное вышивкой в виде лунных цветов, подчеркивало благородную красоту. В каждом её движении чувствовалась спокойная уверенность.       Чуть ниже от Железного трона расположилась многочисленная родня короля. Принцы Мейкар и Эйрис, окружённые своими семьями, выглядели как живые воплощения королевской роскоши.       Среди этой блистательной свиты выделялась Визерра. Она стояла рядом с Эггом, который за последние недели заметно оправился от отравления и теперь держался прямо, с достоинством. Визерра выбрала для этого дня сложное платье в насыщенных красно‑коричневых тонах, словно отражая в своём облике бурю чувств, терзавших её душу.       Глубокий V‑образный вырез на груди приоткрывал лёгкую тень ложбинки, а свисающая серебряная цепь добавляла образу ноту изысканной строгости. Рукава, отороченные тонкой вышивкой, струились при каждом движении, а нижняя часть платья была испещрена сложными узорами, напоминающими древние руны.       Визерра хотела выглядеть в этот день по‑настоящему изящно — ведь в столицу, после нескольких недель напряжённого ожидания, наконец прибыло Тирошийское посольство. Однако в глубине души она не желала стоять в этом залитом солнцем зале, улыбаться и делать вид, что рада грядущим переменам. Но правила двора были незыблемы, и Визерра, подавив раздражение, стояла с безупречной осанкой, вслушиваясь в нарастающий гул голосов.       В тот миг, когда торжественные звуки труб разорвали напряжённую тишину тронного зала, все замерло — словно сама судьба на мгновение задержала дыхание. Герольд, выпрямившись во весь рост, провозгласил с неподдельной важностью:       — Его высокородие правящий архонт вольного города Тироша — Дразенко Иллиро — со своей дочерью, леди Кирой!       Двери распахнулись, и в зал лёгкой, но исполненной надменной грации поступью вступило посольство.       Дразенко оказался тучным мужчиной с необычной, бросающейся в глаза синей бородой, уложенной с тщательной аккуратностью. Его фигура, облачённая в расшитые золотом одежды, излучала уверенность и властность. Взгляд архонта скользил по собравшимся с неизменной надменностью, будто он оценивал не придворных, а подданных, обязанных склониться перед его величием. В каждом движении читалась стать человека, привыкшего к безоговорочному почитанию.       Рядом с ним, словно тень шла его дочь, леди Кира. Она двигалась с изысканной лёгкостью, её осанка была безупречна, а взгляд — холоден и проницателен. Визерра невольно задержала на ней взгляд: Валлар был прав. Волосы леди Киры и правда были столь же необычны, как ее собственные. Они отливали цветом розового заката — редкий, почти волшебный оттенок.       В этом была своя странная красота. Леди Кира была молода и бесспорно красива. Её платье, сшитое из тончайшего шёлка с серебряной вышивкой, струилось при каждом шаге, подчёркивая изящество фигуры.       Но, несмотря на всю ее привлекательность, Визерра не могла подавить в себе почти нескрываемое презрение. Она смотрела на тирошийскую красавицу с холодным равнодушием, будто пытаясь убедить себя в том, что перед ней — всего лишь очередная заморская кукла. Не более.       Визерра перевела взгляд на Валлара. Он стоял рядом с принцем Мейкаром, прямой и собранный, ожидая момента, когда король или отец дадут ему дозволение подойти ближе и приветствовать чужеземку. В его облике не было ни тени волнения — только спокойная отрешённость, будто он намеренно отгородился от бушующих внутри чувств. Он старался не смотреть на Визерру, словно боялся, что один лишь взгляд выдаст его душевные терзания.        В этот час ему нужно было оставаться невозмутимым, холодным, отрешённым от всех ран, которые ещё кровоточили в его сердце.       Зал наполнился шёпотом придворных — кто‑то восхищался необычайной красотой леди Киры, кто‑то обсуждал богатство нарядов посольства, а кто‑то с любопытством наблюдал за реакцией принца. Визерра сжала пальцы, стараясь унять дрожь, которая предательски пробивалась сквозь её внешнюю невозмутимость.       — Baelorion, sȳz iksan naejot dārī vīlī — произнес глубоким и сладким голосом архонт, переходя на Высокий Валирийский. — Embar ziry sē jelmī. Se āeksio, se zentyssy dārī vyse, naejot dārī piroti. Se zentyssy vyse ānogar!       Король ничего не ответил, лишь снисходительно, словно принимая благодарность, кивнул. Слово взял принц Бейлор.       — Vyse jelmī, se zentyssy dārī vyse sē              После еще нескольких формальных диалогов король предложил посольству отдохнуть в предоставленных им на время покоях. Архонт и его свита согласились, ведь и правда порядком устали.       — Dārilaros Valarr dārī vyse āeksio dārī se qilori — произнес король, поднимаясь с трона.       Валлар, повинуясь приказу деда, плавно двинулся вперёд. Его осанка была безупречна, взгляд — сдержан. Подойдя к архонту Дразенко, он склонил голову в почтительном приветствии, произнёс несколько учтивых фраз, а затем — словно по незримому сигналу — обернулся к леди Кире.       Визерра замерла.       Она видела, как кузен берёт тонкую руку леди Киры и оставляет на ней лёгкий, почти невесомый поцелуй. Движение было отточенным, безупречным, как и все, что делал Валлар. Но для Визерры оно стало ударом в самое сердце. Все нутро ее перевернулось. Ком подступил к горлу, сдавливая дыхание, а в глазах застилала горькая пелена. Она пыталась удержать лицо, но внутри бушевал ураган.       Рядом, едва слышно, заговорил Эгг:       — Леди весьма красива… Валлару повезло. Они прекрасно смотрятся вместе.       Принц Эйгон, в силу своего юного возраста, не замечал простых истин — тех, что резали Визерру без ножа. Он не видел, как дрожат её пальцы, как сжимаются кулаки под складками платья. Для него это была лишь очередная придворная сцена: красивые люди и изысканные манеры.       Визерра перевела на кузена обиженный взгляд — долгий и пронзительный. Затем, не без колкости, бросила:       — Леди Кира и Валлар смотрятся так же мило, как напыщенная куропатка и глупец, который польстился на ее вкус.       Эгг потупил взгляд. Ему было невдомёк, отчего кузина так взъелась на чужеземку. Он лишь пожал плечами, не понимая ее гневного порыва, и умолк.       Позади послышался сухой смешок.       Визерра обернулась.       Эйрион стоял ровно позади нее, зажатый между принцем Мейкаром и Дейроном, пытаясь спрятать свою улыбку за ладонью. Он видел все: и напряжение Валлара, и раздражение Визерры, и наивную слепоту своего недалёкого братца. И находил в этом определенную иронию.       Визерра нехотя признала: она рада, что хотя бы один человек здесь разделяет ее недовольство. Пускай и в своей нагло-ироничной форме.       В зале вновь затрубили трубы, и толпа снова зароптала. Тирошийская процессия удалялась из тронного зала. Валлар, взяв леди Киру под руку, повел ее в предоставленные ее семье покои. Они находились в Твердыне Мейгора, как и прочие, но на этаж ниже королевских. Визерра все ждала, что кузен обратит на нее свое внимание. Один быстрый, незначительный взгляд мог сейчас помочь ей выдержать ту боль, что она питала.        Но принц прошел мимо. Тирошийка следовала за ним, легкая, как тень, её волосы переливались в свете солнечных лучей.       «Он даже не посмотрел на меня», — подумала Визерра. И эта мысль обожгла все ее нутро.

***

      Визерра вышивала в своих покоях — монотонное занятие давно стало её спасением, хрупким островком тишины посреди бушующего океана тревог. Игла двигалась будто сама по себе, но работа не дарила привычного утешения: стежки выходили грубыми и неровными, нитки то и дело рвались, а пальцы, дрожащие от внутреннего напряжения, выпускали иголку из рук.       Мысли вновь и вновь уводили её прочь от вышивки. Визерра пыталась сосредоточиться на узоре, на переплетении нитей, на ритмичном движении руки — но тщетно. Если она не вспоминала про Валлара и леди Киру, в голову непременно лезли мысли про её собственную помолвку. Эта тема, словно ядовитая лоза, оплетала сознание, не давая свободно вздохнуть.       Она знала: дорнийцы сейчас где‑то на дорнийских марках, близ Летнего замка. По подсчётам, совсем скоро они должны были прибыть в столицу — и тогда неизбежное станет реальностью. Визерра даже не пыталась выглядеть непринуждённой. Напротив, она всем своим видом показывала, как ей неприятен будущий союз: в осанке читался вызов, в глазах — неприкрытое сопротивление, а в каждом жесте — молчаливый протест.       Тишину покоев нарушил скрип дверей. Визерра невольно вздрогнула, но не подняла глаз, продолжая бессмысленно водить иглой по ткани. В комнату вошла леди Эйлинор. Отношения их переживали непростое время. Визерра всё ещё не простила мать — старые обиды продолжали жечь душу. Но, внемля советам Мейны, она все-таки решила сменить гнев на милость, хотя порой и отвечала матери колкостью и надменностью, не в силах сдержать горечь.       Леди Эйлинор остановилась у окна, бросив осторожный взгляд на дочь. Она не спешила начинать разговор, давая Визерре время собраться с мыслями. Однако Визерру подобная сдержанность раздражала.       — Так и будешь буравить меня взглядом? — произнесла принцесса, откладывая вышивку в сторону. Теперь с ней уж точно было покончено.       Леди Эйлинор стояла неподвижно, будто высеченная из бледного мрамора, пока острые слова дочери висели в тихом воздухе покоев. Она понимала это горькое раздражение, это справедливое кипение крови — и потому лишь ждала, пока бурный порыв Визерры стихнет. Взгляд её упал на отложенную дочерью вышивку, где яркие нити спутались в беспокойный узел.       — Это та самая вышивка, которую ты собиралась подарить принцессе Рейе на её седьмые именины? — наконец тихо произнесла леди Эйлинор, делая осторожный шаг вперёд. — Ты так усердно стараешься, но, вижу, узор совсем не получается.       — Узор — последнее, что меня сейчас волнует, — ответила Визерра, сжимая в пальцах иглу. Голос её был натянут, как струна.       Леди Эйлинор медленно подошла к небольшому столику из тёмного дерева, касаясь его гладкой поверхности.       — Я только что говорила с твоим отцом. Он собирается подарить принцу дорнийскому одну из своих книг. Ты знаешь, как тяжело ему бывает расстаться с чем-то вроде этого.       — Да уж, знаю, — прозвучал холодный, отточенный ответ. — Расстаться с дорогим сердцу фолиантом куда тяжелее, чем с дочерью. Должно быть, он сильно страдает.       Визерра закатила глаза, и в этом мгновенном жесте было столько обиды, что сердце леди Эйлинор сжалось. Визерра знала, что в этой помолвке виновен и отец, но злилась на него гораздо меньше. Обижалась, но не злилась. От него, холодного и отстраненного, она как раз и ожидала подобного согласия. Мать же была другой — тёплой, близкой, обещавшей иной мир.       С тихим, почти неслышным стоном леди Эйлинор опустилась рядом с дочерью и коснулась её руки.       — Визерра. Я знаю, ты зла на меня. Я понимаю твою боль и прошу прощения — искренне, от всего сердца. Но пойми: я не могла пойти против воли короля. Мое слово здесь не имеет веса.       — Не имеет веса? — Визерра резко повернулась к матери, и ее глаза, широкие и яркие, горели обидой. — А мои чувства, матушка, они тоже не имеют веса в этой ситуации? Ты годами говорила мне, что я особенная, что у меня будет право выбора. Что моя судьба лишь в моих руках!       Голос её задрожал, срываясь на высокой, болезненной ноте.       — И я верила в это.. Правда верила.       — Я тоже верила, — прошептала леди Эйлинор, и в её голосе зазвучал стыд, густой и тяжёлый, как смола. — Но мир… Он жёстче, чем нам хотелось бы. Принц Дорна — достойный человек. Он будет заботиться о тебе, обеспечит тебе безопасность и почёт.       Визерра выдернула свои ладони из рук матери, словно ее прикосновения были теперь хуже раскалённого железа, и резко поднялась со своего места.       — Безопасность и почет? Да о чем ты вообще.. А что насчёт моего счастья, матушка? Ты кормила меня обещаниями, будто сладкой отравой, а теперь говоришь, что это была лишь иллюзия!       — Я хотела, чтобы ты верила в лучшее. Хотела дать тебе надежду, — голос леди Эйлинор стал едва слышным, она опустила глаза, рассматривая сложные узоры на дорогом ковре. — Но король принял решение, и я бессильна.       — Бессильна? Или ты просто сдалась? — Визерра почти кричала, вскидывая руки в отчаянии. Бесполезный жест, обращённый к пустоте. — Ты даже не попыталась отстоять право собственной дочери на счастье! А хуже всего то, что ты сама вскормила во мне эту веру — будто я чем‑то отличаюсь от остальных! Ты дала мне мечту и сама же ее безжалостно растоптала!       Леди Эйлинор, подскочив к дочери, инстинктивно потянулась к ее дрожащему плечу, но замерла в сантиметре от него, не решаясь коснуться. Визерра резко отвернулась к высокому стрельчатому окну, за которым медленно проплывали облака. По её щекам, упрямо поднятым к свету, бежали беззвучные слёзы.       — Прости меня… — тихо произнесла Эйлинор. — Я не хотела причинить тебе боль. Но иногда у нас просто нет выбора.       Наступила долгая пауза, наполненная лишь прерывистым дыханием принцессы.       — Почему все вы говорите мне про выбор? — наконец прошептала она пустым и выжженным от слёз голосом. — Он есть. Выбор есть всегда, матушка! Ты могла не кормить меня завтраками, а сказать правду с самого начала. Тогда, может, мне было бы не так больно сейчас.       Слова повисли в воздухе, словно последний приговор — тихий и безвозвратный. Леди Эйлинор, хотя и хотела, но не нашла, что ответить, потому что в этой горькой правде не оставалось места для её оправданий.

***

      Воздух в Красном Замке стал густым, словно перед грозой, и дело было не только в позднем летнем зное. Столицу и ее окрестности заполонили высокие лорды: Тиреллы в зеленых шелках, блещущие золотом Вестерлинги и, конечно, морские волки Веларионы с их высокомерными улыбками. Все они несколько дней подряд съезжались тучной гурьбой к предстоящему великому пиру, превратив замок в гигантский улей, полный чужих голосов и взглядов.       В коридорах дворца теперь и яблоку негде было упасть от обилия незнакомого люда. Повсюду сновали рыцари в чужих гербах, пажи с нагруженными сундуками и придворные в непривычных покроях. А уж сколько ходило сплетен и пересудов о свитах приезжих лордов! Кабаки, харчевни и перинные дома столицы в эти дни гребли монеты лопатами, но вместе с золотом в Королевскую Гавань хлынула и невиданная доселе грязь в виде отбросов и нечистот на узких улочках.       Но все, от короля с королевой до последнего стражника, ожидали лишь одного — прибытия дорнийского посольства. И оттого с самого утра Визерре не давали проходу. Сначала к ней пожаловала матушка, пытаясь снова проявить участие, но принцесса на все ее слова лишь монотонно кивала головой. Затем приходила королева, чтобы напомнить внучке о послушании и смирении.       Визерра внимательно слушала наставления королевы, но слова пролетали мимо, словно стрелы, выпущенные мимо цели. Она все еще не могла поверить, что ей действительно вскоре предстоит покинуть столицу и родной дом. Каменные стены замка, шум прибоя в гавани, гул тысячи голосов жителей столицы — все это было частью нее.       Как можно оторвать часть себя и со спокойной душой отправиться в пыльные дорнийские пустыни?       Голова гудела, отчего с самого утра принцесса приказала мейстеру Виллефору приготовить ей успокаивающий настой. Жидкость была до ужаса горькой и непривычно тягучей, но, как ни странно, помогала. Когда Мейна наконец поправила последние бретельки ее темного почти черного платья — Визерра хотела, чтобы ее наряд прозрачно намекал на ее внутреннее состояние — в покои вошла служанка и после одобрительного кивка принцессы протянула ей небольшой свиток с печатью Десницы.       Сообщение было кратким: «Пожалуйста, удостой меня беседы в Башне Десницы в час дня. Твой дядя, принц Бейлор.»       Сердце Визерры неприятно сжалось. Их пути с дядей в последний месяц редко пересекались. Принц был занятым человеком, на его плечах лежало множество дел. Что ему могло понадобиться? Неужели и он решил напутствовать ее, возможно, взять на себя роль отца, раз Эйрису было все равно? Принц Бейлор был хорошим человеком и старался услужить многим.       Ровно в час дня Визерра поднималась по винтовой лестнице в Башне Десницы, и с каждым ее шагом сердце билось всё быстрее. У дубовых дверей в покои принца Бейлор ее встретил сир Доннел. Сегодня он нес пост. Рыжебородый и статный, он был старше Визерры почти вдвое, но красоты своей не потерял. Многие дамы при дворе втайне мечтали о нем.              Гвардеец, склонив голову, произнес:       — Его милость ждет вас, принцесса.       Дверь открылась. В кабинете, заставленном картами и фолиантами, у окна, выходящего на Черноводную, стоял принц Бейлор. Он обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало странную смесь усталости и …сожаления?       — Визерра. Благодарю, что пришла. Прошу, присаживайся.       Его голос был тихим, лишенным привычной властной твердости. Он подошел к столу, но не занял место за ним, а прислонился к краю, глядя на нее с задумчивостью.       — Завтра, — начал он без всяких обиняков, — или, скорее всего, сегодня вечером, прибудет дорнийское посольство. Ты знаешь, что последует за этим.       — Да, дядя, — ответила Визерра, пытаясь невозмутимо держать лицо. — Брак. Мир. В котором я буду залогом.       Бейлор кивнул, его пальцы слегка постукивали по дереву. Делать вид, что племянница и правда не являлась в какой-то мере залогом будущего мира, он не собирался. Правда была очевидна обоим, и он не счел нужным играть комедию.       — Мир... Хрупкая штука. Особенно когда дело касается Мартеллов. Его скрепляют не только брачные союзы и торжественные клятвы. Его скрепляет понимание. Понимание людей, с которыми тебе предстоит жить.       Он замолчал, собираясь с мыслями.       — Я попросил тебя прийти, потому что есть вещи, о которых не говорят на официальных приемах. Но честь не позволяет мне молчать.       Визерра замерла, всем существом вслушиваясь в его слова. Воздух в кабинете сгустился. Принц Бейлор, томно вздохнув, подошел к резному креслу и сел напротив племянницы. Даже пламя свечей, казалось, замерло, боясь нарушить сей миг.       — Дитя мое, — голос дяди звучал мягко, но в нём угадывалась осторожность. Бейлор медленно поднял на нее свой взгляд. — Я должен сказать тебе кое‑что о принце Квилоне, о твоем наречённом.       В глазах Визерры мелькнула настороженность, но она продолжала держать лицо. Бейлор провёл ладонью по начинающимся седым волосам.       — Ты знаешь, что семейство принцессы Дейнерис так же велико, как и наше. Сестра нашего короля оказалась весьма плодовита. У Квилона Мартелла есть кузина, — произнёс он, тщательно подбирая слова. — И от нее... у него есть ребёнок. Мальчишке не больше десяти лун.       Мир перед глазами Визерры дрогнул и поплыл. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а в груди зародился ледяной ком.       — Десять лун? — глухо переспросила она, не веря своим ушам. — Но… это же…       — Их связь была ошибкой, — поспешил добавить Десница. — Все давно в прошлом. По словам принцессы Дейнерис, внук ее разорвал эти отношения сразу после рождения сына. Он, конечно, признал мальчика, но полностью отстранился от воспитания. Это было необдуманно с его стороны, но такова молодость — она слепа и безрассудна.       Принцесса потеряла дар речи. У её наречённого был ребенок — и не просто ребенок, а сын, рожденный от собственной двоюродной сестры! Это просто не укладывалось в голове.       — А что же его покойная жена? —поинтересовалась Визерра. — Как она жила с этим?       Принц Бейлор, отпив вина, ответил:       — Она приняла эту новость с должным смирением. Принц любил ее несмотря ни на что, и она отвечала ему тем же.       Такой ответ едва ли удовлетворил Визерру. «Приняла новость с должным смирением..». Иными словами, молчала и терпела? В душе бурлила буря. Да не ей, представительнице древнего рода, где издавна в почете были браки даже с родными сестрами и братьями, сметь обвинять в чем-то Мартеллов. Но одно дело — традиции, освящённые веками, устои, что пришли к ним вместе с кровью Валирии, и совсем другое — тайная связь, породившая незаконнорождённое дитя. И эту слабость, эту ошибку Визерре теперь придется делить с ним пополам. Как унизительно!       Разве мало было того, что он и так был вдовцом на десять лет старше нее? Разве не достаточно было того, что положение его, по слухам, при дворе было столь шатким, а его близость к трону была настолько далекой, что об этом едва ли упоминали без смеха!       — Ты молчишь, — осторожно заметил Бейлор, нарушая затянувшееся молчание. — Скажи хоть что‑нибудь.       Визерра подняла голову. В её взгляде больше не было растерянности — только холодное разочарование.       – Почему король выбрал меня? – отрешенно произнесла Визерра. – Почему не подождал пару лет и не выдал за принца Дейллу или Рейю? Обе они любят роскошь и жару. Дорн представился бы им раем.       – Союзы скрепляются здесь и сейчас, Визерра, – ответил Десница. – Это первое правило монархии. Послушай, возможно, тебе кажется, что принц Квилон и правда полон изъянов, но на самом деле он хороший человек. Я встречался с ним однажды.       – До того, как он завел бастарда на стороне, или после? – съязвила Визерра.       Принц Бейлор оценил шутку. Уголки его губ невольно приподнялись. Он знал, что племянница в силу молодого, юношеского возраста не часто отличалась примерным поведением. А в данный момент времени все ее чувства и вовсе обострились.       – Я могу понять твои эмоции. Ты считаешь, что весь мир – все мы ополчились против тебя: я, король с королевой, твоя мать. Но на самом деле мы просто делаем то, что ждет от нас общество, то, чему нас учили. Все мы воспитаны в одних рамках и устоях. Хотим мы того или нет, но есть непреложные правила, которым мы должны следовать. Иногда у нас просто нет выбора.       – Забавно, как часто за последний месяц я слышу это выражение. Словно все вы этим хотите убедить не меня, а себя.       В покои вошел сир Доннел и уведомил десницу о том, что его ожидает малый совет. Бейлор, кивнув, отпустил гвардейца. Визерра, поняв, что у дяди появились неотложные дела, тоже собралась на выход. Разговор был окончен.       Но когда она уже подходила к дубовым дверям, вслед ей донесся голос десницы:       — Визерра, — голос десницы прозвучал неожиданно настойчиво, с едва уловимыми нотками досады. Она медленно обернулась, и её взгляд сосредоточился на лице дяди.       — То, что было между тобой и Валарром, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, — все это должно закончить и забыть. Мне жаль.       В груди у Визерры что‑то оборвалось. Воздух вдруг стал тяжёлым, почти осязаемым, и на мгновение ей показалось, что она не может сделать следующий вдох.       — Ничего, дядя, — ответила она. Голос ее звучал ровно и даже с вызовом, хотя внутри все кипело от дикой обиды и досады. — Иногда у нас просто нет выбора, ведь так?       Слова эти были брошены с такой горечью, что сердце щемило. Молчаливый протест против мира, где её чувства, ее мечты не имели никакого значения перед лицом политических расчетов и династических интересов.        Принц Бейлор хотел было что-то ответить, но Визерра не дала ему такой возможности. Надев маску холодного таргариеновского достоинства, она покинула покои десницы. Бейлору только и оставалось, что проводить ее томным и усталым взглядом.

***

      Тьма подземелий королевского замка была иной — не слепой и пугающей, а густой, бархатной, пропитанной запахом воска, камня и чего-то древнего, едва уловимого. Она не давила, а обволакивала, словно ведущая за собой. И ноги, будто помня дорогу, которую сознание давно забыло, сами понесли Визерру вглубь, по влажным ступеням, мимо стражей, замерших, как изваяния.       Жар «Зала Тысячи Свечей» ударил в лицо, плотный и живой. Воздух словно дрожал. Тысячи пламенных язычков колыхались в неподвижном воздухе, отражая на сводчатом потолке пляшущие узоры. Это была не просто комната. Это был храм. Храм того, чего больше не было, и того, что могло бы быть вновь.       Среди этого огненного леса строгими рядами стояли небольшие жаровни из тёмного металла. Они не пылали открытым огнём, но от них исходил ровный, мощный жар. Их поверхности были испещрены замысловатыми линиями и спиралями, светившимися изнутри тусклым багровым золотом.       Стоило Визерре переступить порог, как тяжесть с плеч словно растаяла. Её дыхание стало глубже, грудь расширилась, наполняясь горячим воздухом. Здесь, среди этих спящих сокровищ, её душа расправила крылья, которых у неё не было. Она шла между жаровнями, и каждая клеточка ее тела пела в унисон с тихим, мерцающим гулом зала.       Сердце забилось громче, заглушая тихий треск свечей. Пальцы, холодные от волнения, легли на массивную тёплую крышку. Металл отозвался едва слышной вибрацией. Она потянула крышку на себя. Жар хлынул наружу, более плотный, более личный.       Визерра заглянула внутрь. На ложе из раскалённых, но не горящих углей покоилось Оно. Яйцо. Основа —бледное, нежное серебро, но по нему то и дело струились волны розового, золотого, перламутрового цвета. Живое, дышащее, меняющее оттенок с каждым колебанием пламени тысячи свечей. Поверхность была теплой и бархатистой.       Визерра застыла, не в силах отвести взгляд. Это яйцо досталось ей еще в глубоком детстве, в день её появления на свет. По традиции каждому Таргариену в колыбель полагалось класть яйцо, и пускай последний дракон умер еще при Эйгоне III, но традиция эта сохранилась и по сей день.       Тогда между ними не было связи. Теперь же она чувствовала тихий, ленивый импульс, исходящий из глубины переливающейся скорлупы. Визерре казалось, что если она дотронется до камня, то непременно услышит медленное, величественное биение огромного сердца.       Лишь спустя несколько минут принцесса поняла, что в зале она не одна. Тишина, прежде казавшаяся абсолютной, была нарушена едва уловимым звуком — тихим, сдавленным смешком, вырвавшимся из темноты за колоннами. Она медленно обернулась, уже зная, кого увидит.       Эйрион стоял, прислонившись к мраморной колонне, будто она была единственной опорой в его пошатнувшемся мире. Поза была небрежной, почти вызывающей. Он был пьян. Белокурые волосы беспорядочно прилипли к влажному лбу. Кафтан был расстёгнут, на тонкой рубашке у ворота темнело пятно от вина. В руке он сжимал полупустую бутылку.       Визерра невольно удивилась: как Эйриона вообще пропустили сюда? Гвардейцы должны были уловить запах вина, разглядеть смутный блеск в его глазах и мягко, но настойчиво вернуть принца в покои. Мысль эта промелькнула и тут же была ею укоризненно отринута. Что за наивность? Если Эйрион чего-то хотел, он этого добивался. Всегда. Упрямство было его второй натурой, а неуклонная воля — оружием.       Он оттолкнулся от колонны и начал двигаться в ее сторону. Движения его были нечёткими, плывущими, но в них не было спотыкающейся неуверенности пьяницы. Скорее, это было медленное, почти звериное скольжение из одного островка теней в другой. Он остановился в двух шагах от Визерры.       — Не боишься к огню подходить? — спросила она с лёгкой насмешкой в голосе. — Так ведь и вспыхнуть недолго.       Шлейф от него доносился знатный.       — Огонь не может убить дракона, — с уверенностью ответил он, отпив последние капли вина.       Да, так говорили в её семье. Но стоило ли действительно верить этим словам? Истории всплывали в памяти обугленными страницами. Насколько она знала, в драконьем пламени за всё это время смог выжить только один человек — король Эйгон II Таргариен ещё во времена Танца Драконов, в битве, что произошла у Грачичного Приюта. Он был предан родным братом, пустившим в него огненную струю. Тело его покрывали ужасные ожоги, доспехи вплавились в кожу, но, несмотря на все, он выжил. В то время как его сестра, принцесса Рейнира, после встречи с драконьим пламенем — погибла.       Правдиво было это изречение, веками передававшееся в её роду, или нет — проверять она не собиралась. Её взгляд вновь упал на серебристое яйцо. Оно лежало там, мерно поглощая жар, будто просто спящее.              — Расскажи мне о них, — внезапно попросила она, не отрывая глаз от жаровни.       Эйрион посмотрел на неё с неожиданной оценивающей остротой. Он нехотя вздохнул, словно понимая, что кузина слишком глупа для подобных историй, но что-то в её лице — напряжённость в уголках губ, неподвижный, требовательный взгляд — заставило его уступить.       — Ладно, — произнес он, и его голос зазвучал низко, словно в нём звучали заговорщические нотки. Он отшвырнул бутылку, и она с громким звуком разбилась о стену. — Забудь на время о железном троне и войнах. Представь чёрную тень, заслоняющую солнце. Огромную и грозную. Такую, что крики с земли доносятся до высот, как жужжание мух. Это был Балерион Черный Ужас. Когда он расправлял крылья, ветер поднимался, как перед бурей. Говорят, шрамы на его брюхе были глубже, чем овраги в Дорнийских горах. Он не просто дышал огнём. Он изрыгал пекло. Плавил каменные башни, превращал реки в пар. Драконы были силой. Настоящей мощью.       Воображение Визерры вырисовывало образы: она сама, взмывающая на спине великолепного змея с чешуёй цвета тёмного аметиста. Ветер свистел в ушах, вырывал пряди волос из косы, а земля под ними превращалась в пестрый ковёр из лесов, рек и крошечных замков.              Дракон мог бы унести её от всех проблем одним взмахом своего крыла. Ввысь, к самым облакам, где воздух тонок и холоден, а мир кажется простым и ясным...       — Ты правда веришь, что они когда-нибудь вновь возродятся?       Эйрион мгновенно стал серьёзен. Весь хмель будто улетучился из головы, оставив лишь холодную, почти болезненную ясность.       — Драконы приходят с огнём и кровью. Такова их природа. Они просто ждут своего часа.       Визерра вздохнула, и в ее голосе зазвучала легкая, но твердая опаска:       — Мечтать о драконах безопасно, пока они заточены в яйцах или в легендах. Но когда скорлупа треснет... Огонь, он же обжигает не только врагов.       Эти слова, казалось, задели Эйриона за самую глубь. Он резко фыркнул, в его глазах вспыхнула обида, почти детская, но оттого ещё более жгучая. Не говоря ни слова, он шагнул к жаровне.       Визерра не успела опомниться, как его рука, быстрая и точная, нырнула в жар и выхватила оттуда одно небольшое яйцо — чёрное, покрытое трещинами.       — Эйрион! — ахнула она.       Но он стоял неподвижно, не моргнув, сжимая яйцо в ладонях. Пальцы его не дрогнули. Он медленно вертел в руках тяжёлую громадину, будто любуясь её шероховатой поверхностью.       — Видишь? — прошептал он, и голос его звучал низко и гордо. — Истинному дракону огонь не страшен. Потому что он и так в нас.       Визерра не могла отвести взгляда. На мгновение ей даже показалось, что сквозь черноту скорлупы проступает тусклое багровое сияние, мерный сонный ритм. Но вот Эйрион наконец положил яйцо обратно в угли. И лишь тогда Визерра опустила глаза на его руки.       Кожа была обожжена докрасна, почти до черноты по краям ладоней. И на этом фоне, словно проступив сквозь плоть, чётко и жутко красиво красовался рисунок — точёный узор, похожий на чешую. Отпечаток древней силы, знак, который теперь навсегда останется с ним.       Визерра смотрела на кузена с ужасом. Эйрион стоял, сжимая и разжимая пальцы, словно не совсем осознавая, что только что произошло. В воздухе пахло горелой плотью и чем-то давно забытым, диким и неукротимым.       — Необязательно иметь дракона, чтобы по-настоящему быть им, кузина, — произнес Эйрион, и эти слова, словно набат, отозвались в ее сердце.       Дракон — это не форма. Это суть.       Это пламя воли, которое не гасится чужими «нет». Это чешуя непокорности, растущая изнутри, невидимая и несокрушимая. Её дракон не имел крыльев из кожи и костей — ее крылья были сотканы из несгибаемости духа. Ее огонь не выжигал города — он выжигал из ее души страх и сомнения.       Все говорят, что выхода нет, рисуя перед ней узкую, предопределённую тропу, уставленную чужими ожиданиями. Но на дракона нельзя надеть цепи. Он разрывает любые оковы. Ибо даже дракон в облике девы остается драконом. И его судьба — не та, которую решают за него.       Она не улетит в небо на крыльях из плоти. Она улетит туда на крыльях своего выбора. Потому что драконы — не ищут путей.       Они их прокладывают.