Сердце и шипы

      Неделя пролетела как один день, и вот Визерра уже стояла у потемневшего зеркала, словно заворожённая. Поверхность стекла, покрытая легкой паутиной времени, искажала отражение — оно казалось размытым, раздробленным на фрагменты, будто сама реальность вокруг трещала по швам. Она была словно кукла: неподвижная, безэмоциональная, лишенная воли. Каждое движение, которое ей навязывали, каждое прикосновение портнихи к ткани платья — всё воспринималось отстраненно, будто происходило не с ней.       Сегодня состоится ее свадьба. Эйрион станет её мужем. Мысль эта эхом отдавалась в голове, но не вызывала ни радости, ни страха — лишь глухую пустоту, расползающуюся внутри.       Визерра вгляделась в свое отражение. Платье светлого оттенка, почти молочного, переливалось в тусклом свете свечей. Золотая вышивка на передней части юбки мерцала, будто россыпь звёзд на ночном небе. Пышные рукава, напоминающие облака, плавно переходили в полупрозрачные накладки на руках — тонкие, почти невесомые, они напоминали крылья бабочки, готовой вот-вот взмахнуть и улететь прочь. На шее несколько нитей жемчуга обвивали кожу.       Голову украшала тонкая диадема, инкрустированная мелкими камнями, и длинная прозрачная фата, ниспадающая сверху и частично скрывающая лицо. Визерра смотрела на себя и не могла поверить, что это действительно она. Кто эта женщина в роскошном наряде? Где та Визерра, что смеялась, мечтала, жила?       Мысли невольно обратились к Эйриону. Как он чувствует себя этим утром? Все еще прячет свое волнение за надменностью? Или, может, переживает не меньше нее? В памяти всплыл тот вечер в конюшне: его холодный взгляд, колкие слова, едва заметная усмешка. Изменится ли он когда-нибудь, или ей придётся всю жизнь мириться с его натурой?       Странно, но о том, как чувствует себя в этот день Валарр, Визерра не думала. Их пути разошлись, оставив после себя лишь горькое послевкусие несбывшихся надежд.       Из задумчивости ее вырвал тихий скрип двери. В покои вошли две служанки, неся в руках громоздкие шкатулки. Увидев подарки, леди Эйлинор на мгновение растерялась от удивления.       — Что это? — спросила она.       Одна из служанок протянула ей небольшой свиток. Леди Эйлинор развязала ленту и развернула пергамент.       — Это от леди Тирелл, — произнесла она, пробегая глазами по строкам. — Она желает тебе всего наилучшего, дитя моё.       — Откройте, — тихо сказала она, указывая на ларцы.       Служанки повиновались. В первой шкатулке оказались серьги — изящные, с каплями аметиста. Во второй — шёлковые ленты с вышивкой в виде полевых цветов. В третьей — набором ароматических масел.       Леди Эйлинор осмотрела свою дочь, и ее сердце невольно сжалось. Не такой участи она желала своему единственному дитя. Она станет женой принца Эйриона… Что может быть хуже? Но сама виду старалась не подавать. Всем им тяжело было принять подобную ситуацию, но указ короля был непреложен, потому леди Эйлинор не собиралась разводить бучу, особенно этим праздничным днём. Она видела, что Визерре нужна её поддержка.       Подойдя ближе, леди Эйлинор приобняла дочь со спины, ощущая, как хрупки её плечи под тяжёлой тканью платья.       — Моя милая, — прошептала она, и голос её дрогнул, — ты прекрасна. Ты всегда отличалась сильной натурой и была самой сильной из нас. Спрашиваться и сегодня. Помни, что бы ни случилось, я буду рядом.       Визерра едва заметно кивнула, не отрывая взгляда от зеркала. Леди Эйлинор достала плащ — тонкий, но роскошный, расшитый с особой тщательностью. На его спине были вышиты два знака: драконье крыло, переплетающееся с обычным пером. Это был символ связи — напоминание о том, что Визерра являлась представительницей не только правящей династии Таргариенов, но и по матери была из дома Пенроузов. Этот жест был данью уважения ее корням по материнской линии.       Леди Эйлинор нежно укутала дочь в плащ и, аккуратно застегнув застёжку, тихо произнесла:       — Не забывай, кто ты есть. В твоих жилах течёт не только кровь королей, но и мудрецов. А мудрецы всегда находят выход из любой ситуации.       Визерра наконец повернулась к матери. В её глазах, скрытых за фатой, мелькнуло что‑то — не радость, нет, но проблеск силы, который этим утром, казалось, угас в ней на время. Она сжала руку матери, и в этом прикосновении было больше слов, чем могли бы сказать любые речи. Обид больше не было, Визерра всё отпустила.       — Спасибо, — прошептала принцесса. — Я постараюсь… быть достойной.       Леди Эйлинор улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала дочь в лоб.       — Ты уже достойна, — сказала она. — Всегда была.

***

      Великая Септа Бейлора в это утро выглядела ещё более свято, чем обычно. Белокаменные стены, устремлённые ввысь, словно касались самого неба, а золотые символы веры сверкали так ярко, что слепили глаза. Витражные окна переливались всеми оттенками синего и алого, создавая на мостовой причудливые узоры, будто сама Септа благословляла этот день.       По всей дороге от самых стен Красного Замка до Септы раскинулся народ. Толпа волновалась, гудела, перекатывалась из стороны в сторону. Кто‑то пришёл поглазеть на царственный кортеж — увидеть роскошь нарядов, блеск украшений, величие королевских особ. Кто‑то, напротив, пришёл бросить обидное слово — шёпотом, сквозь зубы, чтобы не попасться страже, но всё же дать выход своей затаённой ненависти к тем, кто жил за высокими стенами.       Не обошлось, конечно, и без эксцессов. Несколько шумных шаек пытались сорвать шествие: кто‑то швырял комья грязи в сторону карет, кто‑то выкрикивал дерзкие слова, пытаясь спровоцировать гвардейцев. Но стража стояла на страже порядка — суровая, невозмутимая, с копьями наперевес. Их доспехи сверкали на солнце, а взгляды были холодны и непреклонны. Испортить сей день было невозможно — по крайней мере, пока эти воины стояли на своём посту.       Визерра тряслась в небольшой, но красиво украшенной цветами карете, прячась от солнца за внушительным балдахином, который накрывал экипаж, отбрасывая прохладную тень. Солнце светило слишком ярко. Принцесса высунулась из кареты и увидела, как простой люд почти сгорает от дневной духоты, но всё равно стоит с открытыми ртами, вытянув шеи, чтобы хоть мельком увидеть королевскую процессию.       Она почувствовала жалость. Эти бедолаги стояли здесь лишь из‑за того, что надеялись выудить хотя бы лишний медяк у кого‑то из королевского кортежа. Кто‑то обмахивался потрёпанной шляпой, кто‑то прикрывал лицо куском ткани, дети жались к матерям, а старики опирались на палки, но никто не уходил.       «Они ждут чуда, — подумала Визерра. — Ждут, что им бросят монету или улыбнутся с высоты кареты. Ждут чего‑то, что изменит их жизнь хотя бы на один день».       Наконец карета остановилась у высоких ступеней, ведущих к Септе. Визерра глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и вылезла из экипажа. И лишь тогда она встретилась глазами с Эйрионом.       Он стоял на ступенях вместе со своим отцом, ожидая её. Они не виделись впервые за неделю — с того самого разговора в конюшне, после которого между ними повисло тяжёлое молчание. Визерра невольно задержала дыхание.       Эйрион был одет в костюм светлого, кремового цвета с золотой вышивкой и украшениями из жемчуга. Воротник‑стойка, также украшенный жемчугом, подчёркивал линию его шеи, придавая облику благородство и строгость. На плечах виднелись элементы, напоминающие небольшие буфы или валики, — они добавляли силуэту объём и торжественность. На поясе красовался широкий ремень, состоящий из множества круглых металлических элементов, а большая декоративная пряжка в форме дракона сверкала на солнце, словно символ власти и наследия.       Что‑то внутри Визерры кольнуло. Она впервые видела кузена в таком наряде. В лучах солнца и волшебном ореоле, что даровала Септа, он выглядел как настоящий святой — величественный, почти неземной. Это никак не сходилось с его настоящей натурой: с его язвительными взглядами, резкими слова, холодной расчётливостью. Сейчас он казался воплощением всего того, чем должен был быть наследник престола.       Эйрион коротко взглянул на неё — его глаза на мгновение задержались на её лице, словно оценивая, запоминая. Затем он молча протянул руку. По всем обычаям в Септу они должны были войти, держась за руки, — как бы сильно они друг друга при этом ни раздражали.       Визерра на секунду замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она медленно вложила свою ладонь в его — холодную и твёрдую. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, и это прикосновение обожгло ее, словно клеймо.       — Пора, — тихо произнёс Эйрион, и в его голосе не было ни теплоты, ни насмешки — лишь спокойная решимость.       Визерра кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Вместе они начали подниматься по ступеням. Вокруг гремели приветственные крики, звенели колокола и сверкало солнце — день, который должен был стать началом их совместной жизни, наконец наступил.       Войдя внутрь Септы, принцесса почувствовала, как тело её начало дрожать — не от того, что народу было целая толпа, а потому что наконец увидела Валарра и леди Киру, стоящих у ликов Отца и Матери. Свет лился на них через витражное окно с изображением святой звезды — золотые и лазурные лучи падали на их фигуры, создавая вокруг них ореол почти божественного сияния.       Шаги Визерры теперь гулко отдавались по мраморному полу, выложенному узорчатой мозаикой с древними символами веры. Каждый шаг эхом разносился под сводами Септы, и ей казалось, что все взгляды обращены только на неё. Дойдя до алтаря, где их уже ждал Верховный септон, Визерра с Эйрионом остановились.       Принц Мейкар, что‑то шепнув сыну, отошёл в сторону, становясь рядом с Дейроном, Эйгоном и прочими высокими гостями. Леди Эйлинор и принц Эйрис последовали его примеру, бросив на дочь последний ободряющий взгляд. Оставалось дождаться лишь прихода короля и королевы — по всем правилам они появлялись последними, венчая собой всю торжественность момента.       Визерра невольно задержала дыхание. Ее взгляд метнулся к Валарру. Она заметила, как его глаза то и дело блуждали — то останавливались на ней, то перескакивали на Эйриона. Но он тут же старался скрыть это, отводя взгляд в сторону, словно боялся выдать свои истинные чувства. В его позе читалась напряжённость, едва заметная, но ощутимая — будто он сдерживал бурю внутри себя.       Эйрион же, как замечала Визерра, напротив, стоял гордо, подняв голову. Он словно бы специально смотрел ровно в сторону кузена и его заморской невесты — взгляд его был холодным, оценивающим, почти вызывающим. Визерре показалось, что между двумя принцами протянулась невидимая нить напряжения, готовая вот‑вот лопнуть.       Она перевела взгляд на леди Киру и невольно замерла, поражённая ее обликом. Наряд тирошийки смотрелся весьма странно по сравнению с тем, как выглядели остальные дамы. Она была одета в платье тёмно‑серого цвета, почти грязного оттенка, хотя и искусно украшенного серебряной вышивкой. Ее розовые волосы были заплетены в две тугие косы позади, переплетённые друг с другом, словно символизируя некую связь или узы.       Архонт, не уступал дочери в экстравагантности. Ещё вчера он выглядел более подобающе, но сегодня был словно разукрашенный павлин. Верхняя часть его волос была покрашена в зелёный цвет, а борода отливала голубым оттенком — тирошийцы обожали вычурность. Его наряд пестрел яркими красками и необычными орнаментами, резко контрастируя с традиционной сдержанностью вестеросской знати.       Валарр же выглядел почти безупречно, хотя и предпочёл тёмные тона, видимо, вторя своей невесте. На нем был длинный бордовый плащ с серебристой отделкой по краям, который струился за ним при каждом движении. Под мантией виднелся серебристый жилет с узорами, а под ним — тёмная рубашка с длинными рукавами, также украшенная серебристым орнаментом на манжетах. На шее красовалось массивное серебряное украшение в виде головы дракона — символ силы и власти.       В этот момент в Септу тихой поступью вошёл Бринден Риверс под руку с леди Широй. Он шёл неторопливо, с достоинством, словно показывая, что смеет появляться на подобном мероприятии под стать брату‑королю. Визерра заметила, как лицо принца Бейлора в мгновение потемнело — в его взгляде мелькнуло неодобрение, быстро скрытое под маской вежливости.       После них в зале появились и сами король с королевой. Их появление сопровождалось почтительным молчанием — все присутствующие склонили головы в знак уважения. Король шёл с прямой спиной, в пурпурном плаще с горностаевой оторочкой, а королева рядом с ним была в платье цвета слоновой кости, усыпанном жемчугом.       Трубы затрубили о начале церемонии. Звук разнёсся под сводами Септы Бейлора, эхом отражаясь от стен, и в этот момент Визерра поняла: пути назад нет. Всё, что произойдёт дальше, навсегда изменит её жизнь. Она сжала пальцами край своего платья, пытаясь унять дрожь, и подняла глаза на Эйриона, стоящего рядом. Их взгляды встретились — и в этом кратком мгновении она прочла в его глазах то, что едва ли могла понять: смесь решимости, холода и чего‑то ещё, скрытого глубоко внутри.       Как прошла церемония, Визерра почти не помнила. Всё было словно в тумане, в каком‑то странном полусне, где реальность смешивалась с кошмаром. Разум её словно отключился, оставив лишь автоматическую способность следовать простым указаниям церемонемейстеров. Она не помнила, как Великий Септон возносил молитвы богам, его голос звучал где‑то вдалеке, будто доносился сквозь толщу воды. Не помнила, как вместе с Эйрионом возносила обеты Семерым, повторяя слова, которые эхом отдавались в пустой голове.       Не запомнила она и того, как леди Кира едва поспевала за свадебным гимном, запиналась, едва правильно подбирая слова на пока что тяжело дававшемся ей общем языке. Не слышала, как Септон обращался к присутствующим, вопрошая, есть ли среди них противники данных союзов — вопрос прозвучал, но до её сознания не дошёл.       Она пришла в себя, кажется, лишь в тот момент, когда Эйрион опустил ей на плечи свой плащ — тяжёлый, расшитый драконьими узорами, — ознаменовав, что теперь она его, а он — её. Ткань легла на плечи, словно кандалы, и Визерра невольно вздрогнула.       — Перед лицом Семерых я сочетаю браком этих двоих, да будут они едины отныне и навеки. Взгляните друг на друга и произнесите обеты, — произнёс Великий Септон глубоким, гулким голосом, и его слова наконец прорвались сквозь пелену ее оцепенения.       — Отец, Кузнец, Воин, Мать, Дева, Старица, Неведомый... — повторяла она вслед за Эйрионом, Валарром и леди Кирой.       — Я — ее, и она моя, — в унисон произнесли принцы.       — Я — его, и он мой, — вторили им Визерра с Кирой.       — ...С этого дня и до конца моих дней.        Визерра слышала собственный голос будто со стороны: ровный, бесстрастный, лишённый каких‑либо эмоций. А затем наступил самый волнующий момент. Ей хотелось закричать от происходящего, убежать прочь — но она стояла, словно прикованная к месту.       Эйрион приблизился к ней. Медленно, почти театрально, он поднял фату, открывая ее лицо. Его взгляд скользнул по её чертам — кажется, без особых чувств, отстранённо, будто он рассматривал картину, а не живую девушку. Визерре казалось, что и сам он не особо осознавал происходящее — будто просто выполнял некий ритуал, лишённый смысла.       Кузен дотронулся до ее щеки — мягко, почти нежно провёл пальцем по контуру лица, а затем, спустившись ниже, почти коснулся губами ее губ. Визерра внутренне напряглась, дыхание перехватило.       — Не бойся, — едва слышно прошептал принц, и в его голосе прозвучала странная, почти насмешливая мягкость. — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моей леди и женой.       Осознавая, что и ей следует произнести клятву, Визерра едва слышно произнесла:       — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моим лордом и мужем.       Эйрион приблизился ещё ближе и накрыл ее губы своими, задержав на мгновение поцелуй. Визерра забыла, как дышать. Мир вокруг исчез — остались только его губы, его прикосновение, его присутствие, от которого по спине пробежал холодок. Она не замечала, как Валарр, целовавший в этот момент леди Киру — подтверждая и свои обеты — краем глаза приковал свое внимание к ним. Его взгляд, полный боли, скользнул по их фигурам.       Они преклонили колени перед образами Матери и Отца. Септон поочередно вознес над их головами священный семигранный хрустальный венец — символ веры в Семерых.       — Пред ликами богов и людей торжественно объявляю принца Эйриона из дома Таргариен и принцессу Визерру, принца Валарра и леди Киру Тирошийскую — мужем и женой. Одна плоть, одно сердце, одна душа отныне и навеки, и да будет проклят тот, кто станет между ними, — произнёс он, и голос его эхом разнёсся под сводами Септы.       Зал зааплодировал. Оглушительные хлопки, радостные возгласы — все это обрушилось на Визерру, словно волна. Она подняла глаза на Эйриона. Он слегка кивнул ей, и на его губах мелькнула тень улыбки — холодной, почти расчетливой.       «Это конец прежней жизни», — пронеслось в ее голове.       Семигранный венец опустился обратно на алтарь, а Септон провозгласил:       — Да обретут ваши союзы счастье. Ведь отныне вы — единое целое.       Эйрион подал ей руку, помогая подняться. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг ее ладони. Визерра выпрямилась, чувствуя, как пол под ногами будто уходит из-под ног. Зал снова взорвался аплодисментами. Кто‑то кричал: «Да здравствуют новобрачные!», кто‑то ронял наигранные слезы. Тирошийцы и вовсе почти пустились в пляс. Леди Кира, раскрасневшаяся и взволнованная, улыбнулась ей, а Валарр… Валарр отвернулся, скрывая истинное выражение лица.       Визерра же, глядя перед собой, чувствовала только одно: ей нужно выпить.

***

      Так как погода располагала, пир решили устроить на улице — во внутреннем дворе замка. Воздух был напоён тонким ароматом цветущих роз, высаженных вдоль каменных дорожек; лёгкий ветерок играл с шелковыми лентами, обвивавшими высокие колонны, и приносил свежесть, смягчая полуденную жару. Но даже в этой идиллии чудилось что‑то тревожное — словно сама природа затаила дыхание перед бурей.       Двор преобразился до неузнаваемости: тёмно-алые знамёна трепетали на ветру, повсюду были насажены живые цветы, а вдоль дорожек расставили факелы в кованых подсвечниках — днём они оставались незажжёнными, но уже придавали месту торжественный, почти ритуальный вид. Все было украшено в соответствии с церемонией — каждая деталь продумана до мелочей, чтобы подчеркнуть значимость события.       Главное место, разумеется, принадлежало королю и королеве. Они восседали на искусно вырезанной платформе под роскошным балдахином из бордового атласа, украшенным геральдическими символами. Король, облачённый в расшитый золотом камзол, держал осанку с привычной величественностью. Королева Мирия рядом с ним старалась улыбнуться каждому гостю, показывая к ним свое расположение.       Чуть поодаль, но рядом, разместились столы новобрачных. По правую руку от короля сидели принц Валарр с леди Кирой. Валарр непринуждённо поддерживал беседу, но его взгляд время от времени скользил по залу, словно пытаясь успокоиться, но каждый раз неизменно возвращался к столу напротив.       Леди Кира же просто слушала всех вокруг сделанным видом, хотя едва ли по-настоящему понимала, что ей говорили. Компанию им составляли принц Бейлор с женой и Архонт, который вел себя по меньшей мере глупо, постоянно напевая глупые песни и рассказывая шутки, понятные лишь ему одному.       По левую руку сидели принц Эйрион и Визерра в окружении своих родителей. Эйрион нарочито открыто, словно пытаясь кого-то задеть, своей непосредственностью демонстрировал наслаждение от праздника. Визерра же оставалась безучастной. Она лишь крепче сжимала бокал с вином.       Музыка лилась плавно — музыканты знали своё дело. Мелодия лютней и флейт витала в воздухе, переплетаясь с голосами гостей, и хоть немного, но сглаживала общий накал атмосферы. На свадьбу также был приглашён известный в королевских землях менестрель — Эмун Подхалим. Прозвище его говорило само за себя, но тем не менее высокие лорды ценили его умения, а дамы и вовсе сходили по нему с ума.       Он играл виртуозно, его голос был чист и глубок, но сегодня Визерре казалось, что в каждой ноте звучит фальшь — словно за сладкими словами скрывалась насмешка. Эмун, вчера ещё казавшийся ей воплощением романтики — с его бархатным голосом и красноречивыми комплиментами, — сегодня выглядел жалким лизоблюдом, готовым петь хвалу любому, кто больше заплатит. Его поклоны перед королём казались ей чрезмерно угодливыми, а песни — пустыми и слащавыми.       Слуги внесли угощения: запечённого вепря с золотыми листьями во рту, пироги с яблоками, блюда с фруктами, выложенными в виде инициалов новобрачных. Яства выглядели роскошно, почти неприлично богато, но Визерре кусок в горло не лез.       Вместо этого она осушала бокал за бокалом. Вино горело в горле, но не грело душу. Оно лишь на мгновение приглушало тревогу, дарило иллюзию спокойствия — пока новый тост не напоминал ей, где она находится и что ждёт её впереди. Она смотрела на танцующие блики света в бокале и думала о том, что этот день, который должен был стать самым счастливым в ее жизни, превращался в испытание — не на радость, а на стойкость.       Эмун вышел вперёд и, поставив на мраморный камень свою арфу, запел всеми знакомую «Дорнийскую жену». Мелодия полилась плавно, тягуче, с той характерной южной ленью, что всегда будила в слушателях смутные образы жарких песков, терпкого вина и запретной страсти. Песня эта была довольно популярна в королевских землях, хотя и придумана каким‑то свободным бардом в Красных Горах.       И хотя песня могла как оскорблять дорнийцев, так и восхвалять — её все равно любили. Даже королева Мирия, будучи дорнийкой, никогда не обижалась на суть, вложенную в песню: она лишь слегка склоняла голову, когда звучали особенно двусмысленные куплеты, и на губах её мелькала едва заметная улыбка — то ли горькая, то ли снисходительная.       — У дорнийца жена хороша и нежна,       Поцелуй ее сладок, как мед,       Но дорнийский клинок и остер, и жесток,       И без промаха сталь его бьет.       Голос милой дорнийки звенит, как ручей,       В благовонной купальне ее,       Но клинок ее мужа целует больней,       И смертельно его острие...       Высокие лорды слушали менестреля с одобрением: кто‑то подпевал вполголоса, отбивая ритм пальцами, кто‑то одобрительно кивал, а дамы переглядывались и шептались — в этой песне было что‑то волнующее, почти непристойное, но оттого ещё более притягательное.       До Визерры же слова доходили словно сквозь туман. Взгляд её блуждал по залу, задерживаясь на лицах гостей — на их фальшивых улыбках, на осторожных взглядах, которыми они обменивались исподтишка. В этот миг, словно в ответ на её внутреннее смятение, она неловко задела рукавом край кубка — тот опрокинулся с тихим звоном, и тёмное вино разлилось по столу, расползаясь алым пятном. Никто на этом происшествии свое внимание не задержал: слуга, ловкий и незаметный, как тень, тут же подскочив, проворно промокнул пятно салфеткой и бесшумно удалился, будто ничего и не случилось.       Но Эйрион, сидевший рядом, не упустил момента. Он склонился к ее уху — так близко, что Визерра почувствовала тепло его дыхания и уловила слабый запах пряного вина и лавандовой воды, которой его надушили в честь праздника.       — Видимо, мой поцелуй был настолько сладок, — прошептал он с лёгкой насмешкой, — что ты до сих пор не можешь от него отойти, — он чуть отстранился, но его взгляд оставался пристальным, изучающим, словно он пытался прочесть её мысли. — Признайся, он ведь был незабываем.       Визерра невольно отпрянула от него. Она подняла глаза на кузена — его лицо было в нескольких дюймах от её лица, на губах играла ехидная ухмылка, а в глазах плясали искры веселья, смешанного с чем‑то более тёмным, почти хищным. Ей вдруг стало душно: шум пира, звон посуды, смех гостей — всё слилось в один оглушительный гул. Она сжала пальцами край стола, пытаясь унять дрожь в руках.       — Или, может, дело не в поцелуе, а в том, что ты боишься того, что ждёт нас после этого пира? — добавил он чуть тише, возвращая свое внимание к менестрелю, который заканчивал свою песню.       — Он лежал на земле в наползающей мгле,       Умирая от ран роковых,       И промолвил он вдруг длястоящих вокруг       В тихой горести братьев своих:       Братья, вышел мой срок, мой конец недалек,       Не дожить мне до нового дня,       Но хочу я сказать: мне не жаль умирать,       Коль дорнийка любила меня.       Леди Кира, поднявшись с места, громко восторгалась песне, о чем-то при этом переговариваясь и с отцом. Визерра застыла. Эмуна вновь сменили музыканты, гости продолжали веселиться, но принцесса ощущала лишь тяжелое, почти осязаемое напряжение — как перед грозой, когда воздух густеет и каждый вдох дается с трудом.       Со всеми этими переживаниями и подготовками к торжеству Визерра, признаться, даже и не вспоминала про то, что случается после пира — за закрытыми дверьми покоев новобрачных. Мысль эта обрушилась на нее внезапно, словно ледяной водопад, и в тот же миг к горлу подступил ком, сдавливая дыхание.       Она задержала свой взгляд на Эйрионе. Её муж. Кузен. Человек, которого она знала всю жизнь — и всё равно не могла представить рядом с собой в той роли, что предписывала ей судьба.       «Нет, — твёрдо сказала она себе, и внутри что‑то словно щелкнуло, вставая на место. — Я не стану... Я не лягу под кузена».       Визерра выпрямилась, расправила плечи, и даже платье из серебристого шёлка, казавшееся до этого смирительной рубашкой, теперь словно поддерживало ее, облегая фигуру с горделивой строгостью.       «Я не позволю», — повторила она про себя, и в груди, там, где еще минуту назад клубилась тревога, начало разгораться пламя упрямого сопротивления. Она должна была взять себя в руки! Визерра повернулась к кузену — медленно, с нарочитой неторопливостью — и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде больше не было ни тени растерянности, только острая, как клинок, насмешка в ответ.       — О, поцелуй был безусловно незабываем, — произнесла она с ледяной вежливостью, чуть склонив голову. — Как и тот случай, когда в детстве на придворном приеме ты упал с лошади прямиком в… Ну ты ведь помнишь этот яркий миг? Все помнят и забыть никак не могут.       Эйрион на мгновение опешил, изучающе глядя на неё. Он даже слегка отстранился, приподняв брови. На его лице проступила смесь изумления и… чего‑то ещё. Что‑то в глубине его глаз потеплело. Он неожиданно рассмеялся — почти искренне, без прежней насмешки.       — Ох, Визерра, — покачал он головой. — Признаться, я уже начал опасаться, что ты так и останешься бледной тенью за моим плечом, но, кажется, третий бокал вина вернул тебя к жизни. И это… — он сделал паузу, подбирая слова, — это радует меня куда больше, чем твое уныние.       В центр площадки вышли Тирошийцы — пёстрая масса ярких тканей, звенящих украшений и необычных головных уборов заполнила собой всё вокруг. Их одежды переливались всеми оттенками моря: от глубокого индиго до бирюзы и цвета морской пены; на поясах покачивались небольшие серебряные колокольчики, позванивающие при каждом шаге.       Архонт, облачённый в мантию с вышивкой из золотых нитей и перламутровых раковин, поднялся с места и жестом подозвал к себе принца Валарра. Взмахнув рукой, он произнёс низким, звучным голосом:       — Принц Валарр, — произнёс он с почтительным поклоном, но в тоне слышалась непреклонность, — в честь союза наших домов прошу тебя пройти обряд Единения Ветров — это древний обычай Тироша. Он символизирует взаимное доверие и открытость сердец перед ликом великого Триоса, бога ветров и бурь, владыки морей и повелителя судеб.       Визерра невольно вздрогнула, услышав имя божества. Триос… Она слышала о нём — кровавом божестве, которому поклялись в некоторых Вольных Городах и которому, по слухам, приносили жертвы. Его трёхголовый образ внушал ужас: одна голова вещает пророчества, вторая карает отступников, третья поглощает души павших. Даже в королевских землях ходили мрачные сказания о том, как тирошийские жрецы проливают кровь на алтарях в честь своего жестокого покровителя.       Валарр, хоть и выглядел слегка озадаченным, склонил голову в знак согласия. Он знал: отказ может быть воспринят как оскорбление. Принц шагнул вперёд, и слуги архонта тут же набросили на его плечи лёгкую накидку из прозрачного шёлка — символ открытости перед божеством.       Тем временем принц Мейкар, воспользовавшись моментом, тихо подозвал к себе Эйриона,и вместе они отлучились, оставив Визерру в компании родителей. Она выдохнула почти с облегчением. Продолжать разговор с кузеном ей едва ли хотелось. Взгляд ее вернулся к центру двора, где уже начинался обряд. Принц Эйрис, проследив за её взглядом, направленным на тирошийцев, тихо заговорил:       — Интересно, не правда ли? — спросил он, и в глазах его мелькнула ностальгия. — Я был в Тироше ещё молодым принцем. Их обычаи… необычны, но исполнены глубокого смысла. Хотя порой этот смысл слишком кровав для нашего понимания.       — Разве в Тироше не поклоняются Р'глору? — задала вопрос леди Эйлинор. Она не была особо увлечена другими религиями и не стремилась глубоко изучать их, но знала, что в Вольных Городах Красные Жрецы пользуются бо́льшим уважением, чем остальные.       — Там существует множество конфессий, — ответил принц Эйрис, и его глаза засияли от удовольствия. Он всегда с радостью делился своими знаниями. — Но ты права. Большинство тирошийцев действительно верят в Р'глора, но, похоже, Архонт избрал для себя иной путь.       — Так что это за обряд, отец? — спросила Визерра. Ей действительно было любопытно, но не потому, что она увлекалась обычаями других народов, а скорее из желания узнать, с кем же по-настоящему связал свою жизнь Валарр.       — Обряд Единения Ветров, — пояснил Эйрис. — Он восходит к древним верованиям тирошийцев, почитающих четыре ветра как духов‑покровителей, но все они — лишь проявления воли Триоса. Суть в том, что двое встают лицом друг к другу, берут в руки по шёлковой ленте — одна синяя, как северный ветер, другая алая, как южный. Затем они начинают медленно кружиться, переплетая ленты, пока те не образуют единый узор. Это символизирует, что разные пути и судьбы могут слиться в одну дорогу, если есть взаимное уважение и доверие перед лицом бога.       — Но ведь кузен исповедует веру в Семерых, — произнесла Визерра, с сомнением глядя на отца. — Разве можно считать обряд действительным, если один из супругов не разделяет веру другого?       Она внимательно наблюдала за происходящим. Валарр и Кира встали в центре круга, им вручили длинные шёлковые ленты. Под звуки тирошийской флейты и ритмичный бой маленького барабана они начали плавно двигаться. Синий и алый цвета переплетались в воздухе, создавая причудливый узор, напоминающий морские волны.       — Тирошийцам достаточно и того, чтобы один из супругов верил в божество.       — Странный народ, — добавила Визерра, отпивая вина.       Леди Эйлинор укоризненно взглянула на дочь, но принцесса лишь безразлично пожала плечами.       — Красивый обряд, — сказала леди Эйлинор, пытаясь смягчить атмосферу. — И символичный... Но почему-то на душе от него неспокойно.       — Потому что за красотой всегда скрывается суть, — тихо ответил Эйрис. — Когда‑то этот обряд завершался пролитием крови — капли должны были упасть на сплетённые ленты, как жертва Триосу. Теперь же они заменили это благовониями и молитвами, но дух ритуала остался прежним: он требует от участников полной отдачи, готовности пожертвовать чем‑то ради союза.       Вокруг продолжали звучать музыка и голоса, гости оживлённо переговаривались, обсуждая необычное зрелище. Визерра следила за танцем. Ленты сплетались плавно, образуя ровные спирали — ни единого узла, ни одной случайной петли.       — Похоже, союз с Тирошем будет крепким, — произнесла она с лёгкой досадой. Её до дрожи раздражал этот танец, а особенно то, как Валарр, улыбаясь, уверенно кружился вокруг чужеземки.

Чуть позже.

      Пир шёл своим чередом. Скоморохи в пёстрых нарядах кувыркались посреди двора, их громкие шутки и нелепые гримасы вызывали взрывы хохота у гостей. Акробаты, гибкие, словно ивы, выстраивались в живые пирамиды, а затем рассыпались, как карточные домики, чтобы тут же начать новое представление.       Музыканты сменяли друг друга: сначала звучали задорные мелодии на дудках и бубнах, затем — плавные, почти волшебные переливы арфы. Факиры завораживали публику, играя с огнём: языки пламени то взмывали вверх, то опадали, словно послушные питомцы. Между выступлениями гостей развлекали жонглёры, фокусники и дрессированные животные — крошечные собачки, выучившие пару трюков, прыгали на потеху толпе.       Визерра сидела, откинувшись на резную спинку кресла, и хохотала безудержно. Каждый новый номер вызывал у неё новый приступ веселья: она хлопала в ладоши, вскрикивала от восторга и порой едва не опрокидывалась, но всякий раз ловко удерживала равновесие. Вино в её кубке давно опустело, но слуги исправно подливали ещё — и румянец на щеках принцессы становился всё ярче, а смех — все звонче и беспечнее. Видно было, что хмель уже пустил свои корни в ее тело, слегка затуманив рассудок, но она все ещё держалась с королевским достоинством — пусть и с долей озорства.       Леди Эйлинор наблюдала за дочерью с едва заметной тревогой. Её обеспокоенный взгляд чуть сузился, а губы сжались в тонкую линию. Она слегка покачала головой, словно безмолвно укоряя принцессу. Эйлинор полагала, что особе королевских кровей следовало бы вести себя более сдержанно и достойно — особенно на глазах у столь многочисленной знати. Но она не делала замечаний вслух: вместо этого лишь смиряла дочь насторожённым взглядом, надеясь, что Визерра сама поймёт намёк и возьмёт себя в руки.       Эйрион сидел чуть поодаль и слушал наставления королевы в компании младшего брата, но то и дело кидал свой взгляд на Визерру с ироничной ухмылкой. Взгляд его был вовсе не осуждающим — напротив, он словно наслаждался этим мгновением.       Он понимал: его кузина не просто опьянела и ведёт себя легкомысленно. Нет, она искусно играла свою роль — роль беззаботной, весёлой принцессы, которая дарит окружающим радость на собственной свадьбе. И именно это, а не просто её озорство, забавляло принца больше всего. Он не собирался останавливать её — напротив, ему хотелось узнать, чем же всё может кончиться.       Шум гостей был прерван новым выступлением Эмуна. Он сменил арфу на изящную лютню и запел «Ты будешь спать, моя любовь» — любовную балладу, которая вмиг развеяла всю радость Визерры.       — Ты будешь спать, моя любовь, ‎      В постели пуховой,       ‎Ходить в шелках и кружевах,       ‎В короне золотой.       ‎Клянусь тебя всю жизнь мою ‎      Лелеять и беречь, ‎      И защитит от всех врагов       ‎Тебя мой верный меч ‎       ‎Лесная дева говорит       ‎С улыбкою ему:       ‎Твоя постель не для меня,       ‎И шелк мне ни к чему       ‎Наряд из листьев я ношу,       ‎В косе — цветок живой,       ‎Но если хочешь, будь моим ‎      Здесь, под густой листвой…       Визерра, опустошив кубок, устало вздохнула. Её взгляд скользнул по лицам гостей: все, словно заворожённые, внимали голосу певца. Король вел разговор с сыновьями, королева с внуками. В общем-то, все были заняты, и потому никто особо не заметил, как принцесса бесшумно поднялась из‑за стола и скользнула в тень за массивную колонну.       Она прошла по узкому коридору, устланному мягким ковром, и завернула за угол — туда, где в отдельном помещении, отделённом тяжёлой занавесью, готовились к выступлению актёры из труппы карликов. В воздухе пахло потом, грязью и прокисшим вином. Визерра замерла, разглядывая сцену: несколько миниатюрных фигур суетились вокруг реквизита, поправляли декорации и проверяли костюмы.       Её взгляд упал на одного из актёров, уже облачённого в нелепый наряд свиньи: грубая щетинистая шкура, огромная морда с пятачком, нелепо торчащие уши. Рядом стояла другая фигура — в пышном платье и с вуалью, изображавшая «прекрасную леди». Визерра вдруг вновь вспомнился разговор с Эйрионом — тот самый, когда она, вспыхнув от раздражения, бросила ему в лицо, что лучше свинью поцелует, чем его.       Воспоминание ударило в голову. Она забилась в истерическом смехе — сначала тихо, потом всё громче, пока не согнулась пополам, хватаясь за живот. Смех звучал неестественно звонко, почти отчаянно, эхом отдаваясь в тесном помещении.       Актёры замерли, удивлённо глядя на принцессу. Но Визерре уже было все равно. Смех вдруг сменился раздражением — резким, внезапным, как порыв ветра. Она шагнула вперёд, одним рывком содрала свиную голову с лица актёра и бросила её на пол.       — Как ты смеешь?! — голос ее зазвенел, срываясь на визг. — Эта свинья не должна целовать прекрасную леди! Не должна!       Актёр, растерявшись, отступил на шаг.       — Ваше сиятельство … Мы просто репетируем сценку… — начал он, но Визерра не дала ему договорить.       — Молчи! — она топнула ногой. — Эта свинья… Она… Она олицетворяет… — она запнулась, но тут же нашла слова, — …олицетворяет всё то, что я ненавижу!       В её голове вихрем крутились образы: Эйрион, его насмешливый взгляд, его спокойствие, которое так её злило. Она видела в этой нелепой сценке какую‑то злую шутку судьбы, будто мир насмехался над ней, напоминая о её собственных словах.       Ярость закипала внутри, готовая выплеснуться наружу. Визерра уже готова была разнести весь шатёр в клочья — но чья‑то твердая рука мягко, но настойчиво легла на её плечо. Она резко обернулась и увидела Валарра — он смотрел на неё с тревогой и лёгкой укоризной.       — Кузина, — произнес он, — кажется, ты переборщила с вином. Тебе лучше остановиться.       — Тебе какое дело! — она вырвала плечо. — Еще вчера ты собирался меня ненавидеть, а сегодня печешься о моем состоянии?       — Ты не в себе. Давай вернемся к гостям, — принц не собирался отступать.       — Отстань! — она отступила на шаг, сжимая кулаки. — Может быть, мне нравится то, как я себя веду! И я не хочу, чтобы ты усмирял меня, словно ребёнка!       Ей вдруг до тошноты стало противно то, каким правильным, заботливым и рассудительным он старался быть даже в такой ситуации.       — Возвращайся лучше к своей жене, — прошипела она, отворачиваясь.       — Завтра утром ты будешь жалеть об этом, — произнес Валарр, с трудом проглотив обиду. Ему было ужасно неприятно видеть ее в таком состоянии.       — Да, возможно, — ответила принцесса, с вызовом вскинув подбородок. — Но это будет завтра.       Она не желала внимать увещеваниям кузена. Внутри неё бушевала настоящая буря — не просто раздражение, а какая‑то первобытная, неукротимая сила, жажда выплеснуть скопившуюся досаду, разнести в клочья всё вокруг, чтобы хоть как‑то унять эту жгучую боль в груди. А он… Он продолжал строить из себя безупречного принца. Его голос, его прикосновения лишь распаляли её гнев.       Труппа карликов столпилась в углу, стараясь стать незаметнее. Они переглядывались, перешёптывались, затаив дыхание, ожидая, что еще уготовила им строптивая и явно нетрезвая принцесса. Один из них нервно теребил край своего нелепого костюма, другой украдкой поглядывал на дверь, будто прикидывая, не пора ли бежать.       Валарр не отступал. Решимость в его взгляде стала твёрже, непреклоннее. Он намеревался увести кузину из шатра, несмотря на обиду.       — Визерра, идём, — настойчиво произнес он. — Если король узнает…       Но не успел он договорить, как голос, прозвучавший позади, остановил его. Это был Эйрион.       — Оставь её, Валарр, — произнёс он ровным, не терпящим возражений голосом, в котором, однако, сквозила едва уловимая насмешка. — И возвращайся к гостям. Они, должно быть, уже потеряли своего прекрасного принца.       На последних словах он сделал акцент — слишком ядовито, слишком надменно. В тоне кузена прозвучала неприкрытая издёвка, словно он нарочно подливал масла в огонь.       Валарр резко обернулся. Его лицо исказилось от гнева. Черты заострились, в глазах вспыхнул огонёк.       — Не лезь не в своё дело, Эйрион, — холодно бросил он, сжимая кулаки.       — О, но это как раз моё дело, — усмехнулся тот, неторопливо делая шаг вперёд. — Визерра моя жена. Или ты уже забыл это?       Атмосфера между ними накалялась. Воздух словно сгустился, стал тяжёлым и пропитанным напряжением. Визерра застыла, чувствуя, как её собственное раздражение уступает место тревоге — холодной, колючей, сковывающей сердце.       Эйрион продолжил:       — Признаться, твоя забота о ней выглядит чересчур трогательно. Прибежал сюда, словно герой-любовник… Считаешь, я не смогу справиться с ней сам?       Эйрион слегка склонил голову, изучающе глядя на кузена. В его взгляде читалось неподдельное любопытство — словно он пытался разгадать какую‑то загадку.       — Мне всегда было интересно, — протянул он, — почему ты так спокойно вёл себя, когда Визерра должна была стать женой Мартелла? Помнишь? Ты ведь несмотря ни на что поддерживал этот союз. Считал, что это выгодно для королевства, что так будет лучше для всех. Ты был так рассудителен, словно копия своего отца… А теперь? Теперь твои глаза горят огнем ярости, и пальцы вечно сжаты в кулаках. Почему, дорогой кузен? Что изменилось? Или все это связано с тем, что она стала именно моей женой?       Валарр замер, словно застигнутый врасплох. Он сжал челюсти, вены на шее вздулись.       — Что за чушь ты несёшь? — глухо произнёс он. — Тогда речь шла о политическом союзе. Всё было взвешено и обдумано.       — О да, конечно, — с горькой усмешкой перебил его Эйрион. — Политический союз. Выгодный брак. Всё, как завещали тебе король с десницей. Ты одобрял этот союз, потому что он хоть и очевидно задевал твои чувства, но казался правильным, естественным, если хочешь… Но, увы, всё пошло не по плану, и теперь Визерра — моя жена. И ты не можешь этого вынести, не так ли? Потому что теперь все это кажется тебе чем-то неправильным, чем-то, что задевает твои чувства. Потому что теперь ты едва ли можешь просто оставаться в стороне и рассуждать о «выгоде для королевства».       Визерра застыла, затаив дыхание. Она чувствовала эту напряженность между кузенами — давнюю, затаенную, которую раньше замечала лишь мельком, в случайных взглядах и колких фразах.       — Мои чувства здесь ни при чём. Я забочусь о Визерре, потому что она моя кузина. Потому что она… — процедил принц сквозь зубы.       Он запнулся, не договорив. Эйрион уловил эту заминку и тут же воспользовался ею.       — Потому что она что? — настойчиво спросил он, делая шаг ближе. — Потому что ты к ней не просто по‑родственному привязан? Потому что ты видел в ней нечто большее — тогда, когда она должна была выйти за Мартелла, и теперь, когда она стала моей женой?       Лицо Валарра исказилось от ярости.       — Замолчи! — выкрикнул он. — Закрой свой рот!       — А то что? — парировал Эйрион, не отступая. — Ты слишком долго держал язык за зубами, кузен. Может, сейчас пора высказать всё, что накипело? Или боишься показать свое истинное лицо?       Не выдержав, Валарр схватил кузена за грудки, резко дёрнул к себе. Эйрион, не растерявшись, потянулся к кинжалу, что всегда носил в сапоге. Лезвие блеснуло в свете факелов — короткий, смертоносный отблеск.       И лишь в этот миг Визерра поняла, что совершила ошибку. Не нужно ей было устраивать эту сцену, не нужно было соваться к этим карликам, не нужно было поддаваться эмоциям, которые затуманили разум. Она попыталась остановить кузенов, бросилась между ними, вскинула руки:       — Хватит! Остановитесь! Вы что, с ума сошли?! — закричала она, вмиг протрезвев.       Но её усилия едва ли были замечены разгорячившимися принцами. Они не слышали её, не видели — их глаза горели яростью, а мысли были заняты только взаимными упрёками. В этот момент они казались чужими, незнакомыми людьми, чьи души поглотила давняя вражда.       Лишь Сир Виллем смог предотвратить непоправимое. Королева, обеспокоенная долгим отсутствием внуков, отправила гвардейца на их поиски. Войдя в шатёр, он предстал перед собравшимися — высокий и крепкий, с твёрдым взглядом, привыкший усмирять горячие головы. Его появление как будто остудило воздух, вернув реальность в эти стены.       — Что здесь происходит?! — его голос прогремел, как раскат грома, заставляя обоих принцев обратить на него внимание.       Одним уверенным движением он разнял бушующих кузенов, оттеснил их друг от друга, встал между ними, словно живая стена.       — Вы забыли, где находитесь? — строго спросил он, обводя их тяжёлым взглядом. — Свадебный пир — не подходящее место для выяснения отношений. Король ждет вас.       Валарр окинул Эйриона почти испепеляющим взглядом, в котором читалась смесь ярости и боли. Затем резко развернулся и, даже не взглянув больше на Визерру, покинул шатёр. Сир Виллем последовал за ним, осознавая, что без его поддержки наследный принц вряд ли сможет успокоиться.       Визерра повернулась к Эйриону. Её глаза сверкали от гнева, в груди бушевала целая буря эмоций. Она накинулась на кузена-мужа, голос её дрожал:       — Зачем нужно было доводить до такого?! Ты не мог просто промолчать?!       Эйрион отряхнул камзол, будто стряхивая с себя пыль, и спокойно ответил, глядя ей прямо в глаза:       — Я лишь хотел прояснить ситуацию, что в этом такого? Я все-таки твой муж и имею на это право.       С этими словами он покинул шатёр. Визерра проводила его взглядом, тяжело вздохнув. В голове гудело. Она прикрыла глаза на мгновение, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единое целое, как вдруг из‑за спины донёсся голос, тонкий, чуть дребезжащий, но настойчивый:       — Ваше сиятельство… Можем мы продолжить приготовления? Нам выходить скоро.       Визерра вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Она медленно повернулась на звук, и её взгляд скользнул по собравшимся в шатре карликам. Визерра взглянула на них так, словно только что вспомнила, что они вообще здесь были.       — Делайте, что хотите! — воскликнула она, резко развернулась и поспешила обратно на пир.

***

      Пир подходил к своему завершению. Последние песни были спеты — их мелодии, ещё недавно лившиеся звонко и весело, теперь затихали, уступая место шёпоту вечернего ветра. Вино было выпито до последней капли. В воздухе витал аромат пряных блюд, увядающих цветов и воска от сотен оплывших свечей.       Музыканты громко затрубили в свои барабаны — гулкие, торжественные удары отдавались эхом под сводами зала, заставляя сердца замирать в предвкушении. Толпа подхватила принятую в такие моменты песню: «Снял король корону, королева — башмачок». Голоса звучали радостно, почти восторженно, сливаясь в едином порыве.       Первыми в замок отправились Валарр с леди Кирой. Под ликующие аплодисменты и одобрительные возгласы гостей их стулья, украшенные лентами, подняли на плечи крепкие руки слуг и друзей. Пара улыбалась, обменивалась нежными взглядами, а Кира, раскрасневшаяся от вина и всеобщего внимания, чуть склонила голову, пряча счастливую улыбку.       За ними последовали Визерра с Эйрионом. Они уселись в два резных стула, которые тут же подхватила толпа и понесла витиеватой дорогой к замку. Следуя традиции, Визерра на каждый куплет песни снимала с себя часть праздничного одеяния: сначала тяжёлые жемчужные бусы; затем серьги с аметистами; после — изящные, расшитые нитями туфли. То же делал и Эйрион — он снял плащ, затем перстни.       И пускай для Визерры это казалось унизительным — выставлять себя напоказ, раздеваться под взглядами сотен глаз, — она предпочла бы пройти через весь этот путь снова, лишь бы дольше не оставаться с Эйрионом наедине. В груди сжимался холодный комок тревоги: она отчётливо понимала, что случится дальше, и от этой мысли по спине пробегал неприятный озноб, а ладони невольно становились влажными.       Вскоре они добрались до главных ворот Красного замка. Резные дубовые створки, потемневшие от времени, но все ещё величественные, отворились перед новобрачными. И лишь тогда народ отступил, продолжая напевать песню уже в отдалении, её отголоски проплывали в вечернем воздухе.       У лестниц их уже ждали провожатые — септы и септоны, знающие все тонкости свадебных ритуалов. По традиции теперь новобрачные должны были разойтись по своим покоям, привести себя в порядок, подготовиться — и лишь тогда встретиться, чтобы разделить брачное ложе.       Визерра замерла на мгновение. Она бросила короткий взгляд на Эйриона — тот стоял с прямой спиной, лицо его было непроницаемым. Сложно было понять, что он чувствовал в данный момент. Септа мягко коснулась её локтя, и принцесса, вздрогнув, последовала за ней.       Оказавшись в своих покоях, Визерра устало стянула с себя фату и отбросила её в сторону. Принцесса обвела взглядом комнату: свечи мягко мерцали в бронзовых подсвечниках, отбрасывая дрожащие блики на стены. Но не успела она прийти в себя, перевести дух, собраться с мыслями, как дверь распахнулась, и в покои внесли широкую дубовую ванну. Служанки, почти бесшумно переступая по каменному полу, стали наполнять её горячей водой — пар поднимался над поверхностью, разнося аромат лаванды. Визерре следовало омыться перед тем, как отдать себя мужу.       Принцесса медленно подошла к ванне, коснулась воды кончиками пальцев — та была почти обжигающей. Опустившись в горячую воду, Визерра занырнула туда с головой, словно пытаясь скрыться, спрятаться от всего мира, от грядущей ночи... Она задержала дыхание, погрузившись в тишину и тепло, но вынырнула лишь тогда, когда сквозь толщу воды заметила смутный силуэт матери.       Леди Эйлинор проводила служанок лёгким кивком головы — те поклонились и бесшумно вышли, закрыв за собой дверь. Королева присела поближе к дочери, взяла льняную тряпку, окунула её в воду с душистыми маслами и начала бережно отмывать Визерру, словно та снова стала маленькой девочкой. Движения её были плавными, почти ритуальными, а взгляд — внимательным и слегка тревожным.       Визерра смотрела в одну точку — куда‑то за окно, где уже сгущались сумерки. Она, казалось, совсем потерялась в своих мыслях. В груди клубилась тяжёлая смесь чувств: страх, отвращение, отчаяние.       Мысли принцессы крутились вокруг предстоящей ночи. Она ненавидела Эйриона — его высокомерие, холодный взгляд, снисходительную усмешку. Но что‑то внутри неё, вопреки всему, отзывалось неясным интересом, когда она думала о том, как мужчина и женщина соединяются в едином порыве. Это было смутное, почти пугающее любопытство. Откуда оно взялось? Из запретных разговоров слуг? Из ее желания к… Валарру? Или это сама природа напоминала о себе, невзирая на ненависть и страх?       Она мечтала, что ее первым мужчиной станет именно Валарр. Визерра представляла, как он будет нежен, как будет шептать ей слова любви, как его руки будут касаться её осторожно, трепетно… В этих мечтах все было пронизано светом и теплом. А теперь... Теперь ей придётся лечь под Эйриона. Внутри все больно сжималось при одной только мысли о его прикосновениях.       Леди Эйлинор, видя сомнения дочери, мягко заговорила:       — Визерра, дитя моё… Я вижу, как ты страдаешь по нему. И как мать я чувствую эту боль почти так же остро, как и ты.       Визерра резко вскинула голову, глаза её сверкнули:       — Не надо, матушка. Прошу, не говори о нём... Никогда больше не говори.       — Я понимаю. И не стану принуждать тебя говорить о том, что причиняет боль, — голос матери стал еще тише. — Но ты должна принять то, что отныне ты — жена другого. Чувства к Валарру должны остаться в прошлом. Это будет нелегко, я знаю.       — Я справлюсь, — Визерра сжала кулаки под водой. — Я вычеркну его из своей жизни. Я теперь жена Эйриона…       Она закрыла глаза, и перед её мысленным взором вновь предстал образ кузена: его улыбка, его тёплый взгляд. Сердце пронзила боль от осознания того, что всё это больше никогда не будет адресовано лишь ей одной.       — Со временем все наладится, — тихо ответила Эйлинор. Слова дочери не вселяли в нее уверенности, но она старалась не показывать виду. — Ты научишься жить с этим. Не сразу, но научишься. Я верю в это. А пока… Давай поговорим о том, что ждёт тебя этой ночью.       Визерра подняла взгляд, в нём читалась смесь страха и смущения.       — Я… Я не хочу говорить об этом.       Леди Эйлинор, без труда уловив смущение дочери, улыбнулась, стараясь придать голосу как можно больше теплоты и спокойствия:       — Это естественно — бояться неизвестного. Но поверь, в этом нет ничего ужасного... Это просто новый этап в жизни каждой девушки, — она взглянула дочери в глаза. — В эту ночь тебе не нужно ничего, кроме терпения, дитя. Пусть все идёт своим чередом. Не сопротивляйся — это только усугубит ситуацию.       Леди Эйлинор снова окунула тряпку в воду и продолжила бережно омывать дочь. Визерра, наконец, позволила себе расслабиться. Она больше не пыталась спрятать свои чувства — слёзы текли по ее щекам, смешиваясь с ароматной водой, а мать молча вытирала их, шепча тихие слова утешения.       Где‑то вдалеке, за стенами замка, до сих пор звучали отголоски свадебной песни — но теперь они казались ей не торжественным гимном, а погребальной мелодией, провожающей в новую, неизвестную жизнь.

***

      Она застыла у окна, словно древнее изваяние. Сумерки медленно опускались на столицу, окрашивая закатное небо в багряно-золотистые тона, словно оставляя на нём кровоточащие раны. Ветер, проникший сквозь едва заметную щель в складках камня, обдувал её лицо, смахивая слёзы, что невольно проступали на ресницах и скатывались по щекам холодными дорожками.       Волосы ее струились волнистыми локонами вдоль спины, порывы ветра подхватывали их, взметая в воздухе, будто живые щупальца. Визерра ощущала, как каждый волосок на теле встал дыбом, а кожу покалывало от напряжения.       На ней была лишь ночная шёлковая сорочка — тонкая, почти невесомая ткань едва скрывала наготу, облегая фигуру и просвечивая в свете тусклой свечи, дрожащей на столике у кровати. Ткань скользила по коже, вызывая дрожь — не от холода, а от осознания того, что этот вечер должен был стать поворотным в её жизни.       Она уловила его присутствие ещё до того, как скрипнула дверь: сердце вдруг замерло, а потом забилось часто‑часто, отдаваясь гулом в висках. Его тихая поступь была едва слышна, но для нее звучала, как гул приближающейся грозы. Собравшись с силами, она глубоко вздохнула, сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, и, надев маску невозмутимости, медленно повернулась к кузену — теперь уже к мужу.       Эйрион остановился на пороге. Взгляд его скользнул по её фигуре — быстрый, оценивающий — и задержался чуть дольше, чем следовало, на просвечивающей ткани сорочки, на контурах её груди. Он не произнёс ни слова, лишь молча направился к столику, где стоял серебряный кувшин с вином. Налив себе кубок, он залпом выпил его, затем налил ещё и осушил второй.       — Не тяни, — голос Визерры прозвучал резко, вопреки её попытке сохранить спокойствие. — Приступай к тому, чего все от нас ждут.       Эйрион поднял на неё глаза — в них читалось удивление, смешанное с чем‑то ещё, чему она не могла дать названия. Он не спешил, вопреки её словам. Визерра вдруг заметила в его взгляде то, что поразило её до глубины души: ту же неуверенность и тревогу, что и сама испытывала.       Он не был готов к консумации их брака. Но старательно изображал из себя саму непринуждённость — расправил плечи, провёл рукой по светлым волосам, усмехнулся какой‑то своей мысли.       — Ты так спокойна, — наконец произнёс он, отставляя кубок в сторону. — Будто этот брачный вечер у тебя не первый. Разве ты не должна робеть и прятать свой взгляд?       — Я тебе ничего не должна, — парировала Визерра, чувствуя, как внутри все закипает. — Хватит разглагольствовать, или ты забыл, зачем пришёл сюда?       — Я не забыл, — он сделал шаг ближе, но остановился. Затем, усмехнувшись, добавил: — Поверить не могу, что мне всунули девчонку, которая смотрит на меня как на врага.       — Я тебе не девчонка, Эйрион! — выплюнула она, сжимая кулаки.       Кузен подошёл ближе. Она почувствовала запах вина и мускуса — резкий, мужской, раздражающий её нервную систему.       — Знаешь, когда я смотрю на тебя, то не могу понять, что меня раздражает больше: то, что ты не чувствуешь никакой вины за то, в какое положение поставила нас, или то, что ты действительно считаешь себя виновной, но слишком горда, чтобы признать это, и вместо этого винишь во всём меня… Я вижу этот упрек в твоих глазах, и это раздражает меня почти до дрожи.       — И что же ты хочешь сделать? Ударить меня? Привести к порядку? Усмирить? — в глазах Визерры вспыхнули искры. — Я ведь теперь твоя жена, а значит, ты волен поступать со мной как хочешь.       Он подходит ближе, вторгаясь в её личное пространство, и Визерре приходится напрячь все мышцы, чтобы не отступить. Она чувствует исходящий от него жар и одновременно напряжение. Эта близость вызывает у неё раздражение, кожей отзывается неприязнь, но где-то в глубине, под слоями гордости, она чувствует, как просыпается пугающий трепет.       — Ты что же сейчас признала мою власть над собой? Удивительно слышать подобное от кого-то вроде тебя. Признаться, мне это даже льстит, правда, — он мимолетно махнул пальцем в воздухе, указывая на ее лицо, которое сейчас выглядело надменно хмурым. — Выражение твоего лица говорит совсем другое. Интересно, будь на моем месте Валарр, ты бы вела себя по-другому?       — А что? Ревнуешь?— бросает Визерра, гордо поднимая подбородок. — Мы женаты всего несколько часов. Не слишком ли быстро ты стал подозревать меня в измене?       — О, тебя и подозревать не надо, — добавил Эйрион, ухмыляясь. — У тебя все на лице написано.       — Прекрати этот фарс. Мы здесь не для любви, — Визерра шагнула к нему, нарушая негласную границу безопасности. — Сделай то, что должен, чтобы не было споров, и оставь меня в покое. Не нужно разговоров. Не нужно ласки.       — Я и не собирался быть ласковым.       Эйрион приблизился к ней. Визерра почувствовала, как к лицу приливает жар. Не от стыда, а от вспыхнувшей злости. Она ненавидела его самоуверенность, то, как он стоял перед ней, спокойный и величественный, в то время как она внутри кипела.       Он наклоняется, его лицо оказывается рядом с её шеей. Визерра замирает, но он лишь вдыхает её запах. Его дыхание горячее, прерывистое, и она понимает, что он тоже не спокоен. Его волнение вдруг пугает больше, чем его холодность. Это не желание, это необходимость, которая давит на него так же, как и на нее.       Эйрион отстраняется и начинает расстегивать свой камзол. Движения его резкие, без изящества. Камзол быстро оказывается на полу, за ним рубаха. Визерра видит его торс: рельефный, покрытый шрамами и ссадинами от постоянных тренировок. Эйрион не стесняется, но и не выставляет себя напоказ. Он просто готовится исполнить свой долг.       — Раздевайся, — наконец шепчет он, глядя на кузину.       Визерра подчиняется и медленно поднимает руки к шнуровке своего ночного платья. Пальцы дрожат, но она сжимает их в кулаки, чтобы остановить дрожь. Она не станет показывать свой страх. Она не будет показывать, что ее волнует вид его полуобнаженного тела — как и любую другую девушку, никогда не знавшую мужчин — мощные бедра и руки, которые при желании могут сломать её, если захотят.       Шелк скользит по коже, обнажая предплечья и ключицы. Визерра чувствует, как взгляд кузена прожигает ткань насквозь, но спешить не собирается. Ей, несмотря ни на что, все-таки неловко. Неловкость эта смешивается с гневом, отчего заставить себя двигаться становится сложней.       Эйрион подходит к кровати и садиться на край. Матрас проминается под его весом.       — Подойди, — говорит он, и его голос становится ниже, жестче. Он ас в подобных делах и подтверждает это каждым словом.       Визерра делает шаг, затем ещё один, пока не оказывается между его разведенных коленей. Он медленно обнимает её за талию и притягивает к себе. Его ладони большие и тяжелые, обхватывают ее, словно клещи. Ее дыхание сбивается.       — Ты ненавидишь меня, — констатирует он, глядя ей в глаза.       — Как и ты меня, — отвечает она, не отводя взгляда.       — Так даже лучше, — произносит он. — Ненависть поможет нам пережить эту ночь.       Он стягивает ткань с ее тела, обнажая её грудь. Визерра вздрагивает от неожиданности, но не прикрывается руками. Она стоит прямо, гордая, даже в этот унизительный момент. Эйрион не тратит время на ласки. Его руки сжимают её грудь, пальцы впиваются в мягкую плоть, грубо, почти требовательно. Он не ищет удовольствия, он лишь утверждает свою власть. Как всякий мужчина. Муж.       Визерра резко выдыхает, и в этом звуке смешаны боль и… возбуждение, которое она пытается подавить. Её тело предает ее, реагируя на его прикосновения, на запах его кожи, на ощущение его силы. Кровь приливает к низу живота, делая промежность влажной и горячей.        «Что же со мной такое? — проносится в ее голове. — Так не должно быть. Это неправильно»       Эйрион всё чувствовал и понимал. Визерра не первая девушка, что таяла в его объятиях. Он умел читать знаки и улавливать сигналы. Впервые он познал девушку, когда ему было тринадцать, и было это не с какой-то шлюхой в публичном доме, а с дочерью одного из высоких лордов, тех, что служат при дворе. Эйрион знал себе цену с малых лет и никогда бы не разделил постель с кем-то, кто был, несомненно, ниже его статуса.       — Расслабься, — говорит он, вставая с кровати. — Мы просто делаем то, что от нас ждут.       Визерра замечает, как его член, твердый и горячий, явственно проступает сквозь штаны. Это одновременно пугает и возбуждает её. Она осознаёт неизбежность происходящего, и это понимание лишает её последних сил. Принцесса падает на мягкое ложе, балдахин нависает над ней, словно саван. Эйрион наваливается на нее сверху и прижимает к матрасу, лишая возможности двигаться. Он смотрит ей прямо в глаза, а затем целует. Но поцелуй этот едва ли проявление чувств, скорее простой захват власти.       Её руки непроизвольно ложатся ему на плечи, пальцы впиваются в кожу. Она не понимает, толкает она его или притягивает ближе? Все чувства в ее голове смешиваются. Граница между ненавистью и непознанной страстью стирается, превращаясь в нечто темное и необузданное.       Эйрион отстраняется и расстегивает штаны. Визерра невольно переводит взгляд на его естество. Внутри все сжимается. Его член, большой, толстый, с выступающими венами, был явно готов к действию. Принц без особых церемоний раздвигает ее ноги. Визерра чувствует, как прохлада вечера касается ее влажной кожи между ног. Сейчас она чувствует себя как никогда уязвимой и беспомощной, и это заставляет ее нервничать. Эйрион нависает над ней, упираясь руками по бокам от ее тела. Его глаза цвета аметиста горят холодным огнем.       Он осторожно направляет свой член к её лону. Головка касается влажных губ, раздвигая их. Визерра напрягается, ожидая боли, но Эйрион входит в неё медленно, словно нехотя. Его движения сильные, но не резкие, и она ощущает, как каждый дюйм его члена проникает внутрь, растягивая её плоть.       Визерра томно стонет, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Эйрион начинает двигаться. Сначала медленно, размеренно набирая темп, заставляя её тело подрагивать от непрошеного удовольствия. Затем он ускоряется, становясь жестче. Кровать поскрипывает, вторя напору принца. Звуки соприкосновения тел смешиваются с ее тяжелым дыханием и его тихими рычаниями.       Эйрион не смотрит на неё как на женщину. Он смотрит на нее как на объект, который должен взять, чтобы утвердить свое новое положение. И всё же, в каждом его толчке есть напряжение, которое говорит о том, что он тоже борется с чем-то внутри себя.       Визерра поднимает бедра, встречая его толчки, несмотря на всё свое нежелание. Ее тело сжигает огонь, разожженный его натиском. Она чувствует, как клитор набухает, как удовольствие нарастает, как волна давления начинает собираться внизу живота. Эйрион тоже это чувствует и потому входит в нее еще глубже, дабы закрепить результат.       Визерре мерещатся вспышки света перед глазами. Так явно и ясно, что ей кажется, будто она сходит с ума. Напор кузена слишком интенсивен, слишком груб, но ее тело, несмотря на это, отвечает ему взаимностью, спазмируясь вокруг его члена. Принцесса чувствует, как его естество становится словно бы больше, крупнее внутри неё, как его движения становятся более хаотичными.       Он сжимает ее ягодицы, и это становится последним рубежом. Она растворяется в той неге, что расплывается по ее телу, как бы она ни пыталась сопротивляться. Волна возбуждения накрывает её, срывая стон с губ. Ее внутренние мышцы сокращаются, судорожно сжимаясь от удовольствия. Визерра теряет контроль над телом, содрогаясь под кузеном. На смену тяжести приходит эйфория.       Эйрион продолжает двигаться, пока не достигает своего пика. Он в последний раз с силой вталкивает член в неё почти до основания и замирает, издавая глубокий, гортанный звук. Визерра чувствует, как внутри нее разливается горячая и липкая жидкость.       Вскоре волна удовольствия отступает так же быстро, как и появляется, оставляя после себя пустоту и неловкость.       Они замирают, тяжело дыша, переплетенные в мрачной позе, которая едва ли имеет что-то общее с объятиями влюбленных. Эйрион опускает голову ей на грудь, тяжело дыша, на секунду забывая о взаимной неприязни. Но только на секунду. Затем он резко поднимается, выскальзывая из нее, и отодвигается к краю кровати. Визерра лежит, уставившись в узор на балдахине. Тело болит, между ног влажно и неприятно.       Все кончено. Брак консумирован. Она чувствует, как его семя вытекает из нее, пачкая постель. Это становится осязаемым доказательством её поражения, доказательством того, что она теперь — его жена во всех смыслах этого слова.       — Надеюсь, король останется доволен, — говорит Эйрион. Он натягивает свои штаны и направляется к выходу из ее покоев. Ему хочется как можно скорее остаться одному.       Визерра судорожно натягивает на себя наволочку, пытаясь укрыться от пронзительного чувства стыда, что обжигает изнутри. Ткань скользит, сбивается складками на плечах, липнет к вспотевшей коже. Она хочет, должна, сказать что-то ему в ответ, но слова застревают в горле. Они давят, мешают дышать, обжигают изнутри — но не могут вырваться наружу. Принцесса сжимает кулаки, надеясь, что физическая боль поможет прогнать эту мучительную немоту и странное, противоречивое ощущение, что пульсирует где‑то внутри.       Эйрион на секунду задерживается у двери. Он оборачивается — всего на мгновение, но этого хватает, чтобы Визерра уловила в его глазах что‑то едва заметное: колебание, тень нерешительности, может быть, даже сожаление. Его губы чуть приоткрываются… Но он молчит.       Резкий выдох — и вот он уже делает шаг за порог. Дверь едва слышно хлопает, отрезая все попытки продолжить разговор. Визерра остаётся одна в сгущающемся полумраке комнаты. Она медленно опускает взгляд на скомканную наволочку в своих руках. Пальцы дрожат. В груди — странная пустота, словно из нее только что вырвали что‑то важное. Но вместе с тем где‑то глубоко внутри, вопреки всему, теплится незнакомое, смутное волнение — то самое, что, должно быть, чувствуют все девушки после первого раза.       Оно смешивается со стыдом, с горечью вынужденности, с осознанием, что все это было не по любви, не по желанию, а лишь ради формальности — ради консумации брака, которого требовали обстоятельства.       Визерра обхватывает себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Она пытается разобраться в этом вихре чувств: стыд за то, что произошло без любви; горечь оттого, что первый раз оказался именно таким; и это новое, пугающе-волнующее ощущение пробудившейся женственности, которое, вопреки всему, давало о себе знать.       Тишина вокруг становится оглушительной, а одиночество — почти осязаемым. Где‑то далеко, за замковыми стенами, раздается крик ночной птицы — резкий, одинокий, как и то чувство, что теперь заполняет все ее существо. Визерра закрывает глаза, пытаясь упорядочить мысли, но они разбегаются, как испуганные мыши, оставляя после себя лишь тяжелую смесь противоречивых эмоций.