Сердце и шипы

      Визерра вышла в утопающий в цветах сад — словно шагнула в живую картину, сотканную из тысяч оттенков. Ароматные гроздья глицинии свисали с арок, плети роз карабкались по каменным стенам, а между клумбами, усыпанными анютиными глазками, вились узкие дорожки, выложенные гладкими серыми камнями. Солнце в Дорнийских марках светило сильнее, чем в столице — его лучи, густые и золотые, пронизывали воздух, играли бликами на каплях росы, еще не успевших испариться после недавнего дождя. В воздухе стояла сухая духота, тягучая и плотная, будто осязаемая. Она обволакивала, проникала под кожу, заставляла дышать реже и глубже.       Визерра остановилась, вдыхая терпкий запах нагретых цветов и сухой земли, и прикрыла глаза. Где‑то вдали, за пределами ухоженных клумб и подстриженных кустов, простирались безбрежные просторы пожухлых лугов, пустошей и продуваемых ветрами долин, растянувшихся на много лиг к западу и северу от Красных гор. Их волнистые линии тонули в дымке, а редкие деревья казались черными силуэтами на фоне бледно-голубого неба.       Именно здесь когда-то давно король и решил построить свою летнюю резиденцию, назвав ее — Летним Замком. Дейрон, наконец присоединив Дорн к Семи Королевствам, скрепил союз не только политически, но и сердцем, взяв в жены дорнийскую принцессу, которую очень любил. В честь своей королевы он и воздвиг сей замок. В молодости королевская чета часто укрывалась здесь от столичной суеты Красного замка. Дейрон, сменив тяжелые мантии на легкие дорнийские одежды, прогуливался с супругой по террасам и садам. Здесь рождались их дети, звучали и сплетались воедино дорнийские песни и вестеросские баллады.       Но с годами дальние поездки стали тяжелы для короля — визиты в замок сделались всё реже. Сперва он приезжал раз в два года, затем раз в три, а после ограничивался краткими остановками. Летний замок постепенно затихал, пока совсем не превратился лишь в летнюю резиденцию царствующей семьи: раз в год сюда съезжались наследники и придворные, дабы отдохнуть и побалагурить. В остальное же время замок пустовал, что задевало королевскую чету, которые всем сердцем любили это место. Вскоре Дейрон решил передать резиденцию младшему сыну — Мейкару, наделив его титулом принца Летнего замка.       Замысел был прост: подобно тому, как старший сын получал традиционный титул принца Драконьего Камня, младший отныне должен был олицетворять связь короны с Дорном — и эта роль пришлась вспыльчивому принцу по душе.       Столица давно утомляла его: шум, бесконечные интриги, лицемерные улыбки придворных — всё это действовало на нервы. В советниках он не видел мудрых наставников — лишь ловких лизоблюдов, чьи речи были сладки, а помыслы корыстны. Их льстивые речи, похожие на жужжание осенних мух, лишь усиливали его раздражение. Кроме того, семья принца Мейкара с каждым годом росла, и всем ее членам необходимо было собственное пространство, уединенное и надёжное, вдали от дворцовых сплетен и любопытных взглядов. Именно поэтому было решено, что это место станет их домом.       Величественное, но не вычурное строение из светлого камня располагалось на небольшом возвышении, откуда открывался красивый вид на долину. Резиденция находилась на границе с Дорном, поэтому жара здесь порой стояла почти удушающая: днём камни стен накалялись так, что к ним невозможно было притронуться, а ночью отдавали тепло, не давая прохладе опуститься на землю.       Визерра, подойдя к слуге, взяла с подноса кубок с охлаждённым лимонным напитком и осушила его почти залпом. Холодная влага на мгновение заглушила ощущение зноя и жажды, но уже через миг жар снова окутал её, как невидимое одеяло. Уже третий месяц она жила в Летнем замке, но так и не смогла привыкнуть к духоте, оседавшей в воздухе, к этому постоянному ощущению тяжести, к тому, как одежда то и дело липла к телу, а волосы путались от влажности.       Проходя по каменной дорожке, принцесса услышала сладкий девичий голосок и, завернув за угол среди цветущего плюща, заметила принцессу Рей в компании Эйгона. Точнее, младший кузен скорее был сам по себе: он стоял у невысокой каменной балюстрады, держа в руках какую-то книгу, внимательно ее изучая, а принцесса же просто пыталась привить ему свою компанию, то хватала его за руку, то пыталась поймать его взгляд.       — Эйгон, — воскликнула Рей, вскакивая перед ним. — А ты знаешь, что облака похожи на овец?       Принц медленно повернул голову, посмотрел на небо, затем на сестру и беззвучно вздохнул.       — Да, Рей, знаю, — сдержанно ответил он.       — А ещё, — она подскочила ближе, намеренно отвлекая старшего брата от чтения, — если правильно посчитать лепестки у цветка, можно узнать, кто в тебя влюблен! Я уже посчитала у трёх роз — и знаешь что? Все они сказали, что ко мне явно кто-то неравнодушен!       Рей была всего на два года младше принца Эйгона, но, по его личному мнению, она часто вела себя так, будто была младше на целых пять лет. В свои десять она по‑прежнему любила ребячиться: то устраивала гонки с дворцовыми кошками, то принималась строить «секретные крепости», увлекая за собой всех слуг и пажей. Её звонкий смех разносился по залам, а глаза сверкали неподдельным восторгом от самых простых забав.       Эйгона это в высшей степени раздражало. Он ощущал себя почти взрослым: в его возрасте мужчины постигали азы стратегии боя, вникали в хитросплетения дипломатии, обучались верховой езде и искусству фехтования. И хотя многие из этих занятий ему были не по душе, он не мог не признать их важность. А сестра всё продолжала докучать ему своими детскими выходками, словно пытаясь поставить на один уровень с собой!       Особенно досадно становилось оттого, что Рей, казалось, видела во всём мире только его одного. Каждую свободную минуту она стремилась провести рядом с братом: то подбегала с очередной безумной ребяческой идеей, то тащила его смотреть на только что пойманного жука, бережно держа его в ладонях, то просто увязывалась следом, болтая без умолку о всяких пустяках.       Ещё каких‑то два года назад Рей и не смотрела в его сторону. Тогда он жил спокойно, не опасаясь, что кто‑то нарушит его сосредоточенность звонкими криками и вознёй.       Но все изменилось внезапно, будто по волшебству. Сперва сестра стала чаще оказываться поблизости — то случайно встретится в галерее, то будет сидеть на подоконнике в библиотеке, делая вид, что читает, а сама украдкой наблюдает за ним. Потом она начала искать его взглядом в толпе, а затем и вовсе объявила — громко, при всех, за обеденным столом — что когда вырастет, выйдет за него замуж. Эйгон тогда покраснел от стыда и гнева.       Рей действовала принцу на нервы и едва ли осознавала, что навсегда останется для него лишь надоедливой младшей сестрой, которая почему‑то в одночасье решила, будто влюблена в него.       — Гадание верно указало на Льюиса, — с легкой иронией предположил Эйгон, желая, чтобы сестра побыстрее оставила его в покое. — Всем известно, что он питает слабость к нелепым вещам и еще более к легкомысленным людям.       Льюис был одним из помощников Олиши — главной прачки Летнего замка. В узком кругу людей ходили слухи, что он приходится ей то ли сыном, то ли племянником, а возможно, и тем, и другим одновременно. Это, по мнению некоторых, и объясняло странности в его развитии. Конечно, никто точно не знал, как обстоят дела, но слухи множились год от года.       Эйгону же всегда казалось, что парень просто родился идиотом, а все остальное — лишь пустые домыслы.       — А ещё септа Моника рассказала мне о нашем волшебном фонтане! — с воодушевлением произнесла принцесса, будто не замечая иронии в словах брата. — Она сказала, что если встать спиной к фонтану, закрыть глаза и бросить камешек в его воды, то желание обязательно сбудется! Но только если камешек упадёт ровно в центр! Вчера я бросила целую дюжину, но чуда так и не произошло... Может быть, нам стоит попробовать вместе?       Визерра невольно усмехнулась. Ни для кого не было секретом то, что принцесса имела слишком уж живой интерес к брату. Эта навязчивость лишь отталкивала Эйгона, который ценил уединение и свободу.       — Нет, спасибо, — отказался принц.       — Может быть, я составлю тебе компанию? — предложила Визерра, наконец, обозначив себя.       Эйгон вздохнул с облегчением, увидев кузину. Однако маленькая принцесса нахмурилась, словно обиженная тем, что Визерра нарушила их уединение.       — Я хочу пойти с братом, — настойчиво повторила Рей, бросив взгляд на кузину. Затем она снова повернулась к принцу. — Ну Эгг, как ты не понимаешь? Если мы бросим камень вместе, у нас будет вдвое больше шансов на исполнение желания! Ты загадаешь что-нибудь связанное с драконами, а я… А я буду радоваться за тебя.       Эйгон снова возвел глаза к небу, на этот раз чуть более выразительно.       — Рей, — терпеливо начал он, — драконы давно вымерли. А желания не исполняются от простого броска камня в воду. Удивительно, что септа Моника убедила тебя в такой глупости.       — Никакие это не глупости! — надула губы принцесса. — Ты в последнее время стал слишком серьезным! Никакой фантазии!       — Зато у тебя её с избытком, — устало усмехнулся Эгг.       — Да ну тебя! — обиженно воскликнула принцесса, махнув рукой на брата, и, задержав на нем взгляд, покинула сад.       Ни Визерра, ни Эйгон не обратили внимания на ее обиду. Принц был рад, что сестра наконец оставила его в покое, даже если для этого пришлось ее обидеть. Визерра же была уверена, что обида маленькой кузины не продлится долго. Вскоре Рей снова начнет искать компанию любимого брата.       — Вот же заладила со своими драконами, — прошипел Эйгон, раздраженно захлопывая книгу. — И с чего вообще она решила, будто я жду их возрождения?       — А разве и правда не ждёшь? — тихо спросила Визерра. Она подняла глаза к небу, словно ожидая увидеть там очертания гигантских крыльев, рассекающих облака. — Если бы они были живы, мы бы тогда…       — Мы бы могли забраться на них и улететь туда, куда глаза глядят, — закончил за нее Эйгон. — Это ты хотела сказать? Мы бы были по-настоящему свободными… и счастливыми?       Слова кузена были настолько точными и словно бы насмешливыми, что принцесса внезапно осознала, насколько наивными и глупыми были ее мечты о свободе, которую она связывала с драконами.       — Мой отец всегда говорил, что драконы — это наша сила, —произнесла Визерра, срывая бутон белой розы. Острые шипы пронзили её палец, и на коже выступила капля крови. — Он часто перечитывал мне «Трактат о драконах».       — Дядя был прав, — отозвался принц, крепче прижимая книгу к груди. Его слова звучали слишком мудро для мальчика двенадцати лет. — Но, с другой стороны, драконы принесли нам и немало бед. Огонь не различает, кого он сжигает — врага или друга. Он просто сжигает все на своём пути.       Визерра помнила истории о драконьих войнах, о городах, превращенных в пепел, о семьях, разорванных на части, о клятвах, обращенных в прах. В ее памяти всплыли рассказы о последнем вылупившемся драконе — хилом, болезненном создании, прожившем всего несколько часов.       — Может, так даже лучше, что их больше нет? — осторожно предположила она, внимательно следя за реакцией кузена.       Он замолчал, переводя дыхание, и вдруг его взгляд метнулся куда‑то вверх, за спину кузины. Визерра, заметив это, обернулась.       На внешнем замковом проходе стоял Эйрион. Он беседовал с кастеляном замка — старым седовласым мужчиной с морщинистым лицом и сутулой спиной, давно служившим его отцу. Эйрион делал вид, что внимательно слушает старика, но его глаза то и дело скользили в сторону сада, словно он пытался уловить обрывки разговора кузенов. Его поза была расслабленной, но в глазах читалось напряженное внимание.       Эйгон поджал губы, и на его лице отразилась смесь гнева и горечи. Он сжал кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.       — Не знаю, лучше это или нет. Но одно я знаю точно: не каждому Таргариену положен свой дракон, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но Визерра отчётливо расслышала его слова.       Она поняла, кому они были адресованы. Взгляд Эйгона был прикован к брату, и в нём читалась неприкрытая ненависть, смешанная с чем‑то ещё — может быть, с отвращением, может быть, страхом.       Визерра задержала взгляд на муже.       Высокий, статный, с горделивой осанкой, он казался воплощением королевской власти. Его серебристые волосы отливали сталью на солнце, а пурпурные глаза сверкали холодным огнём. Но она знала и другую сторону его натуры: грубость, надменность, вспыльчивость, неукротимый нрав, который он не всегда мог обуздать.       «Мог ли Эйрион стать достойным наездником для дракона?» — задалась она вопросом. Ведь дракон — это источник неиссякаемой силы. Он мог бы как успокоить бушующие в душе Эйриона эмоции… так и, наоборот, разжечь огонь до всепоглощающего пожара, способного уничтожить всё на своем пути. Мысль эта засела у нее в голове, вызывая неприятное покалывание в висках.       Визерра быстро вернула своё внимание к младшему кузену, но ничего не ответила. Слова застряли в горле.       Тишину прервал звук шагов, и вскоре за спиной Эйгона появился рыцарь. Слегка поклонившись, он сообщил принцу, что мейстер Альбин уже давно ожидает его в своих покоях.       — Если вы немедленно не явитесь к нему, то мейстер будет вынужден доложить о ситуации принцу Мейкару, — закончил гвардеец, басистым голосом.       Эйгон устало вздохнул, но не стал возражать. Ему совсем не хотелось усугублять ситуацию появлением отца. Он мимолетно улыбнулся кузине — хотя ухмылка больше напоминала судорогу — обошел гвардейца и направился в замок.       Визерра проводила его взглядом и вновь обратила взор туда, где недавно стоял Эйрион. Там было пусто… Её вдруг охватило необъяснимое беспокойство.

***

      Она вернулась в свои покои — и с облегчением вздохнула. Слава богам, покои выходили на не солнечную сторону: здесь, в глубине замка, всегда царила нежная прохлада, будто сама природа оберегала это место от палящего зноя. В покоях, которые она делила с Эйрионом, воздух казался особенно тихим — словно застывшим в вечном ожидании чего‑то, что так и не происходило.       При упоминании кузена мысли Визерры невольно обратились к дубовой кровати у стены. Массивная, резная, с тяжёлым балдахином — она казалась не частью спальни, а немым свидетелем их несостоявшейся жизни. Они с Эйрионом больше не делили ложе с того самого судебного дня. Просто… больше не могли прикоснуться друг к другу. Разумеется, никто об этом не знал. Придворные полагали, что новобрачные исправно исполняют свой долг.       Отношения Визерры и Эйриона после брака никак не изменились. Он всё так же оставался тем надменным и язвительным принцем, чьи слова ранили острее кинжала. А она… Она пыталась играть роль прелестной принцессы перед двором, перед леди Дианной. Но под этой маской все так же жила прежняя Визерра: упрямая, одинокая, чужая в этих стенах.       Всё в Летнем замке было ей чуждо — от обжигающих мраморных стен до людей, чьи улыбки не вызывали у нее никаких чувств. С дядей Мейкаром она не была особенно близка, впрочем, как и с его женой. Леди Дианна, без сомнения, была прекрасной женщиной — такой же, как ее мать. И, возможно, именно это одновременно притягивало и отталкивало Визерру. В чертах леди Дианны она видела отблески родного дома, но это лишь напоминало, как далеко она теперь от всего, что когда-то любила.       Из раздумий принцессу выбило появление мужа. Как непривычно было называть Эйриона подобным словом — «муж»… Но такова была правда. Он вошёл без стука, словно подчёркивая своё право находиться здесь, и направился к столу. Он придвинул к себе кувшин с вином и креманку с сушёными яблоками и, не обращая внимания на её присутствие, принялся неторопливо есть.       Молчание между ними было тяжёлым, осязаемым. Эйрион не начинал разговор, как, впрочем, и Визерра. Она замечала, как грозен он в этот момент, — это читалось в резких движениях, в сжатых челюстях, в том, как нервно подрагивали пальцы, сжимающие кубок.       Чувствуя нарастающую неловкость, Визерра решила ретироваться и провести время в библиотеке. Она уже почти достигла двери, когда за спиной раздался голос мужа — низкий, с едва уловимой ноткой высокомерия и обиды:       — Так значит, ты обсуждала драконов с маленьким крысенышем? — спросил Эйрион.       Визерра замерла.       — Я просто поддерживала разговор, — осторожно ответила она, медленно поворачиваясь. — В чём проблема?       Эйрион резко поставил кубок на стол, и вино выплеснулось через край, оставив на столе алое пятно.       — Проблема в том, что мой младший брат не должен рассуждать о том, что ему не положено, —процедил он. — Как он там сказал? Драконы — не для таких, как я?... Но кто он такой, чтобы об этом судить?       — Эйгон не хотел тебя задеть, — попыталась защитить кузена Визерра.       Эйрион усмехнулся — холодно, презрительно.       — О, разумеется. Крысеныш просто святая невинность. Он смеет заводить разговор о величии и драконах? Смеет судить меня, тогда как сам предпочитает лошадиное дерьмо на своих сапогах, — бросил он, явно намекая на то, как младший брат любил проводить время с простым людом в конюшнях или где-то у замковых ворот. — Смешно.       Визерра замерла, невольно задержав дыхание. Она всегда тонко чувствовала настроение окружающих, и сейчас, услышав резкие, почти звериные нотки в голосе Эйриона, поняла: дело не столько в его младшем брате или в его оплошности, сколько в том, что в душе принца сейчас просто кипел гнев. Ярость кузена была подобна пару, который рвётся из-под плотно закрытой крышки. Она, видимо, долго копилась внутри, бурлила и искала выход, и вот наконец смогла вырваться наружу.       Визерра всмотрелась в лицо мужа. Его скулы заострились, на шее пульсировала вена, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто ему хотелось схватить что‑то… или кого‑то. В глазах, обычно холодных и расчётливых, металась какая‑то тёмная, неукротимая сила, рвущаяся наружу, и принцесса вдруг всё осознала.       Она сделала шаг вперёд и прямо спросила:       — Ты снова поссорился с отцом?       Настроение принца мигом сменилось. Казалось, Визерра задела какой‑то больной нерв — его лицо на мгновение исказилось, словно от удара. Принцесса смотрела на Эйриона, пытаясь прочесть в его напряженной позе и сведённом судорогой лице ответы на свои вопросы.       В голове сами собой выстраивались возможные сценарии — один за другим. «Снова поссорился с дядей Мейкаром?» — мысленно повторила она свою догадку. И тут же в памяти всплыла недавняя история с послом Айронвудов.       Эйрион тогда вёл себя, как всегда, — надменно, с той особой небрежной гордостью, которая так раздражала его отца. Он позволил себе едкое замечание в адрес посла — негромкое, но достаточно язвительное, чтобы его услышали. Визерра помнила, как дядя Мейкар тогда побагровел от гнева и попытался жестко приструнить непутевого сына. Эйрион, конечно, не смолчал. В этом был весь он — никогда не отступает, никогда не признает своей неправоты. Он бросил что‑то резкое в ответ, и конфликт, похоже, так и остался неразрешенным — тлеющим, как угли под пеплом.       Визерра вздохнула.       «Вот оно что, — вдруг осознала она. — Его злость на Эйгона — это всего лишь отголосок той бури, что все еще бушевала между ним и отцом. Кузен не мог высказать родителю всё, что накипело на душе — не решался или не имел права. А младший брат просто оказался рядом в самый неподходящий момент. Теперь все стало на свои места».       Эйрион резко изменился в лице. Вопрос Визерры словно ударил его под дых. Он замер, и на мгновение его взгляд утратил свою жёсткость. Визерра могла поклясться, что увидела в его глазах что-то мягкое, почти уязвимое — то, что он всегда старательно прятал за маской надменного принца, за стеной колких фраз и высокомерных жестов.       На какую-то долю секунды перед ней оказался не наследник рода, не сын сурового Мейкара, а просто человек — загнанный в угол противоречиями, жаждущий понимания и признания. Но кротость эта быстро сменилась его привычным состоянием.       Эйрион резко выпрямился, плечи расправились, подбородок поднялся — привычная поза власти и превосходства. Маска вернулась на место так быстро, что Визерра едва успела уловить этот переход. Он медленно приблизился к жене, и в воздухе повисло напряжение, густое, как туман над болотом.       Несколько долгих секунд он молчал, сверля её взглядом, словно бы думая над ответом. Затем он сделал шаг, сокращая расстояние между ними, и произнес ровным, нарочито бесстрастным голосом:       — Разве ты не должна сейчас быть в покоях моей матери? Я точно знаю, что она звала тебя. Не заставляй ее ждать.       Это был не вопрос, а приказ. Визерра сжала кулаки, чувствуя, как внутри неё закипает протест. Однако она лишь склонила голову и молча направилась к двери, понимая, что не сможет добиться от кузена искренности. Он слишком глубоко прятал свои истинные чувства и едва ли стал бы делиться ими с кем-то, а уж тем более с женой, которую ему навязали.       За спиной вновь раздался его голос, но на этот раз тише, почти устало:       — И… вели слугам, чтобы принесли мне еще вина.

***

      Леди Дианна Дейн была чуткой и внимательной женщиной — той редкой душой, что умеет слышать не только слова, но и тишину между ними, улавливать неуловимые оттенки настроения, читать по глазам то, что люди боятся высказать вслух. В её присутствии даже самые бурные страсти утихали: гнев растворялся в мягком взгляде, раздражение таяло от тихого слова, а ожесточённые сердца смягчались, едва она протягивала руку. Видимо, именно поэтому она одна и могла, если на то была нужда, утихомирить членов своей семьи.       Она обладала невероятным влиянием на своего мужа — принца Мейкара, а также на всех своих детей. Визерра неоднократно замечала, как дядя Мейкар, обычно полный грозных чувств, словно утрачивал их в присутствии своей жены. Принцесса же знала своего дядю совсем другим — суровым, порой резким, не стеснявшимся крепких выражений. Он мог одним взглядом пригвоздить к месту, заставить замолчать одним движением брови.        Ей казалось удивительным, как человек с такими твёрдыми взглядами мог так быстро меняться при виде своей жены: его голос, обычно резкий и властный, смягчался, в глазах, обычно холодных и проницательных, появлялся тёплый, почти юношеский блеск, а на губах появлялась едва заметная улыбка — та самая, которую, наверное, знала только леди Дианна.       Визерра вошла в покои свекрови и замерла. Комната была залита мягким солнечным светом, который струился сквозь витражные окна, создавая радужные блики на полу и стенах. Однако леди Дианна, казалось, не замечала этой красоты. Она сидела за столом, склонившись над пергаментом, и тихо плакала. Её плечи вздрагивали, а слёзы, падая на тонкую бумагу, оставляли темные пятна. Руки, сжимавшие письмо, дрожали — не от холода, а от боли, которую она не могла сдержать.       — Миледи, — тихо произнесла принцесса, делая шаг вперёд. Её голос эхом отозвался в тишине комнаты. Тетушка вздрогнула, поспешно вытирая слёзы рукавом платья.       Леди Дианна никогда не показывала свою печаль другим, стараясь всегда быть жизнерадостной матерью семейства и опорой для всех, кто её окружает. Однако сейчас её маска безмятежности, кажется, начала давать трещину.       — О, Визерра… — произнесла она, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась неуверенной, словно отражение в помутневшей воде. — Прости, что ты застала меня в таком состоянии.       — Не нужно извиняться, миледи, — Визерра подошла ближе и нежно коснулась её плеча, стараясь успокоить. — У вас что-то случилось?       Леди Дианна взглянула на неё с трудом скрывая боль, и, открыв ящик стола, быстро убрала туда письмо. Её обычно уверенные пальцы с трудом удерживали бумагу.       — Это письмо от моей сестры Кассандры, — произнесла она дрожащим голосом, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Она пишет… Пишет, что потеряла ребёнка.       — Мне так жаль… — прошептала принцесса, испытывая искреннее сочувствие. Хотя она и не была знакома с сестрой своей тетушки, но как женщина понимала, какие страдания может причинить подобная утрата.       — Мне тоже очень жаль, — произнесла Дианна, задвигая ящик стола. — Мы так давно не виделись, и мне больно осознавать, что я не могу быть рядом с ней в этот трудный час. Возможно, мне следовало пригласить её на некоторое время к нам. Тёплый климат, возможно, помог бы ей пережить это горе и поправить здоровье…       Кассандра, её младшая сестра, была замужем за лордом Джереми Маллистером и жила далеко, в Речных землях. Однако они всегда старались поддерживать связь — писали письма, изредка встречались. Леди Дианна всей душой любила свою сестру, и даже годы разлуки и расстояния не могли разорвать эту связь. С детства они были очень близки, и любая боль сестры отражалась в сердце леди Дианны.       Этот выкидыш был уже не первым. Кассандра никогда не отличалась крепким здоровьем, и посему вынашивание плода было для нее сродни испытанию. Дианна каждый раз надеялась на лучшее, молилась за сестру день и ночь… Но каждый раз судьба отнимала у них и без того хрупкую надежду.       Леди Дианна задержала на невестке свой взгляд, а затем медленно улыбнулась, словно улыбкой пытаясь стереть плохие вести и вернуть словам прежний, безобидный смысл.       — Прости, что-то я разболталась, — произнесла она, стирая с лица последние слезы. — Я не должна впутывать тебя в свои…       — Вы имеете полное право грустить, — перебила её Визерра. — Потерять кого‑то или что‑то дорогое — это всегда больно. И чем сильнее вы любили, тем больнее.       Леди Дианна была тронута словами принцессы и ее поддержкой. Она с признательностью кивнула в ответ и продвинулась вглубь комнаты. Визерра последовала за ней. Мягкий ковёр приглушал их шаги, а в воздухе витал едва уловимый аромат сушёных трав и благовоний. Они опустились в резные кресла у камина — тот, хоть и был сложен из массивных камней, не давал тепла: солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкие окна, не могли прогреть его сердцевину, и от очага веяло прохладной свежестью.       — Надеюсь, Матерь всё же услышит мои мольбы и подарит сестре здоровое дитя, — произнесла леди Дианна, её голос все еще немного дрожал, но она старалась говорить ровно, возвращая себе привычную мягкость.       — Знаешь, дети так меняют жизнь, — задумчиво продолжила она. — Когда я родила Дейрона, я словно заново родилась и сама. Мир стал другим — ярче, глубже, значимее. Да, сейчас он уже не тот мальчик, каким был когда-то... Он стал тенью самого себя, но я всё равно люблю его так же сильно, как и остальных. Любовь к ребёнку не меркнет от времени и не тускнеет от разочарований. Она просто становится другой, более терпеливой.. Так всегда говорила моя матушка, и теперь я знаю, что она была права.       Визерра слушала, внимая каждому слову. В голосе леди Дианны звучала такая глубокая, всепоглощающая любовь, что на мгновение ей стало завидно — она никогда не чувствовала ничего подобного. В её груди что‑то сжалось, будто она коснулась чего‑то очень важного и сокровенного, чего сама пока не могла испытать.       Она вдруг перевела взгляд на принцессу и мягко улыбнулась — той самой улыбкой, которая, казалось, могла согреть даже в самый холодный день.       — В первые годы брака с принцем Мейкаром, — продолжала тётушка, ее взгляд, полный материнской заботы, скользил по лицу Визерры, подмечая каждую тень, каждый миг замешательства. — Мне казалось, что мир вокруг меня слишком велик, а я — слишком мала для него. Эйрион… С ним бывает сложно ужиться, правда? В моем сыне столько огня, столько порывов — не всегда легко понять, где заканчивается его воля и начинается твоё право на покой.       — Мне кажется, я уже начинаю привыкать к его необузданным порывам, — сказала Визерра, слегка улыбнувшись. Она всем своим видом старалась показать леди Диане, что не боится резкого нрава своего мужа. — Осталось чтобы и он к моим привык.       Леди Дианна мысленно улыбнулась словам принцессы. Её сын был похож на бушующее море, а Визерра… Визерра едва ли уступала ему в этом. Миледи знала, что темперамент у молодых весьма схож, и на самом деле не слишком-то беспокоилась за невестку, скорее — из вежливости — просто проявляла интерес к животрепещущей теме. Эйрион, конечно, был знатный строптивец, но Визерра, пожалуй, могла бы при желании дать ему фору в чём угодно.       — Но знаешь, — продолжила леди Дианна, слегка наклоняясь вперёд, — всё и правда меняется с появлением ребёнка. Он соединяет двух людей не только узами крови, но и чем-то более глубоким. Невидимой нитью, которая крепче любых клятв. После рождения Дейрона я вдруг осознала, что мы с Мейкаром стали одним целым. И тебе однажды станет легче, поверь. Вы с Эйрионом… — она запнулась на секунду, опустив глаза, а затем продолжила: — Когда придёт время, я надеюсь, что беды обойдут тебя стороной. Кто знает, может быть, ты уже носишь под сердцем дитя?       Визерра невольно поежилась. Слова леди Дианы повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Она почувствовала, как краска отливает от лица, а ладони становятся влажными. Никто в замке не знал, что они с Эйрионом не делят постель. На мгновение она замерла, ощущая, как в ней борются два противоречивых желания: быть откровенной с тётушкой и в то же время сохранить свою тайну.       — Это вряд ли, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Мы… Мы пока не торопимся.       Леди Дианна кивнула, и в её глазах промелькнула какая-то тень — то ли надежда, то ли тревога, то ли тихая печаль о том, чего пока нет.       — Я понимаю, — произнесла она. — Просто… Я так мечтаю о внуке или внучке. О маленьком существе, которое будет бегать по этим залам, смеяться, учиться и расти… Одним словом, о частичке вас обоих, которая продолжит наш род.       Визерра опустила взгляд. Она понимала чувства леди Дианны, но представить себе ребёнка, которого она выносила бы от Эйриона, увы, не могла. Это казалось чем-то невозможным и даже нелепым. Хотя порой она все-таки ловила себя на мысли о том, каким бы мог стать их первенец — если бы оба они были чуть терпимее друг к другу, если бы любили друг друга…       «Говорят, что любовь творит чудеса, — думала она. — Так, может, это чувство помогло бы и нам создать нежное, чуткое существо, которое мы бы оба нежно любили? А может быть, даже и не одно… Может быть, это дитя стало бы мостом между нами, научило бы нас понимать друг друга, прощать?»       Нет, эти мысли были абсурдны и смехотворны, поэтому Визерра сразу же отбросила их. Леди Дианна, чтобы больше не смущать принцессу настолько интимной темой, перевела разговор в другое русло. Разговор шел плавно и неторопливо, а боль, омрачившая утро, на время отступила, оставив после себя лишь тихий шепот печали и надежду на лучшее будущее.       Тяжёлые дубовые двери вдруг распахнулись с тихим скрипом и на пороге появилась принцесса Дейлла — юная, порывистая. Её глаза горели негодованием, а щёки пылали от возмущения.       — Матушка! — воскликнула она, врываясь в комнату. — Эта старуха сводит меня с ума! Она не даёт мне и шагу ступить, следит за мной, словно я малое дитя!       Леди Дианна обернулась, и её лицо мгновенно приняло строгое выражение. Она была возмущена поведением дочери и не могла скрыть своего недовольства. Забота о Визерре тут же отошла на второй план.       — Дейлла, следи за своим языком! Что за слова!       — А как ещё мне её называть?! — Дейлла с нарочитой капризностью откинулась на спинку кресла. — Она такая же сухая и дряхлая, как финики с нашего сгоревшего дерева.       — Ты просто невыносима, дитя моё, — произнесла леди Дианна, устало закатывая глаза. Её дочь слишком много унаследовала от отца. — Что на этот раз?       Принцесса выпрямилась в кресле и, поправив складки платья, продолжила:       — Она запрещает мне ходить на конюшню без сопровождения! Говорит, что это «неприлично» для юной леди, ведь там столько народу и несносных мальчишек. Но я уже не юна, мне давно минуло четырнадцать! И я же не собираюсь скакать галопом по полям — просто хочу проведать своего жеребца! Он скучает без меня!       Леди Дианна вздохнула, но в её глазах засияла нежность, как это всегда бывало, когда она находилась рядом со своими детьми.       — Милая, Септа просто выполняет свои обязанности, и только боги знают, какими тяжкими ты сделала их для бедной женщины.       Слова матери не вызвали в душе принцессы особого отклика, она просто не понимала, почему должна страдать из-за кого-то, кто не имел над ней никакой власти, потому лишь обиженно закатила глаза.       — Септа Моника просто беспокоится о тебе, Дейлла, — продолжала Дианна. — Ты для нее как внучка. Она переживает за твое благополучие. Будь к ней более снисходительна или найди компромисс. Пусть кто-нибудь из фрейлин сопровождает тебя. Так и Септа будет спокойна, и ты сможешь навестить своего любимца.       Визерра наблюдала, как принцесса упрямо сжимает губы — было ясно, что компромиссы не входили в планы юной бунтарки. И тут в голове Визерры внезапно созрел план: она могла убить двух зайцев разом — уйти от тягостного разговора со свекровью и сопроводить принцессу, чтобы не усугублять её конфликт с матерью и Септой.       — Если позволишь, Дейлла, — мягко произнесла Визерра, поднимаясь с кресла, — я бы хотела составить тебе компанию.       Молодая принцесса на мгновение задержала взгляд на кузине, словно только сейчас, в пылу своих эмоций, заметила её в комнате. Но затем в её глазах мелькнула едва заметная улыбка.       — Я была бы очень рада твоей компании, дорогая кузина! — воскликнула Дейлла, беря Визерру под руку.       Они покинули комнату, оставив леди Дианну одну, та, впрочем, была этому только рада. Её дочь была слишком горделивой, и в замке у нее было не больше дюжины друзей, да и с теми она ссорилась день через день. Поэтому Дианна полагала, что прогулка с Визеррой пойдет Дейлле на пользу.

Чуть позже.

      Воздух на подходе к конюшням был пропитан ароматами конского пота, сена и влажной земли после недавнего небольшого дождя. В конюшне кипела работа: слуги прибирались в стойлах, скребли деревянные стены и протирали сбрую. Несколько конюхов, тихо переговариваясь, проверяли подковы, а паж таскал вёдра с водой.       Визерра медленно следовала за кузиной, ожидая, что та направится к стойлу своего жеребца. Однако принцесса, едва взглянув на вход в конюшню, решительно прошла мимо, направляясь куда-то за постройки. Визерра поспешила за ней, удивляясь столь неожиданному изменению маршрута.       За конюшнями простирался тихий и почти безлюдный двор. Здесь росли старые яблони, ветви которых, переплетаясь между собой, создавали причудливое покрывало, заслоняющее собой небо. Среди них виднелась старая башня — полуразрушенная, с выбитыми окнами и осыпавшейся кладкой у основания. Башня давно не использовалась по назначению, а служила складом для старых орудий и прочего хлама, который жалко было выбросить, но и использовать уже не получалось.       Принцесса уверенно направилась к башне, ловко перепрыгивая через выбоины в булыжнике. Визерра шла за ней, поскольку не могла оставить кузину одну.       — Дейлла, что ты затеяла?       Внутри башни пахло пылью, сыростью и заржавевшим металлом. Солнце пробивалось сквозь щели в деревянных ставнях, рисуя на полу золотистые полосы. Дейлла, не теряя времени, подошла к груде ржавого оружия, сваленного в углу, и вытащила из неё меч — старый, с потускневшим лезвием, покрытым пятнами ржавчины, но всё ещё достаточно прочный, чтобы им можно было размахивать.       — Хватит духу сразиться со мной? — воскликнула принцесса, поднимая меч обеими руками. — Или ты способна лишь на мелкие пакости, вроде побега?       Она сделала несколько неуклюжих выпадов, подражая рыцарям, которых видела на турнирах. Лезвие со скрипом рассекало пыльный воздух и остановилось в направлении Визерры. Дейлла смеялась, её лицо раскраснелось от возбуждения, но она не выпускала меч из рук.       Визерра с удивлением взглянула на кузину, слова принцессы явно застали ее врасплох. За те три месяца, что она провела в Летнем замке, ей так и не удалось поговорить с Дейллой о случившемся. Точнее, о том, как её неаккуратные действия задели ни в чем не повинную и принцессу. Сейчас кузина выглядела так, будто решила поквитаться с ней за содеянное.       — Дейлла, — начала Визерра, обходя ту стороной и останавливаясь у окна. — Этот меч, очевидно, видел немало битв. Но не думаю, что ты способна справиться с ним. Не хотелось бы, чтобы он подвёл тебя в такой щепетильный момент…       Дейлла, опустила оружие и посмотрела на Визерру серьёзно, почти строго, улыбка спала с ее лица.       — Ты что же думаешь, что я решила убить тебя в отместку за Дорн?       — Я не хотела, чтобы кто-то пострадал из-за моей гордости, — призналась Визерра, хотя в тот момент она едва ли думала о ком-то другом, кроме себя.       — Послушай, Визерра, — произнесла Дейлла, присаживаясь на скамью и вальяжно закидывая ногу на ногу. — Я не считаю себя жертвой обстоятельств. Скорее, это мой брат стал жертвой… А я, я весьма рада, что скоро уеду в Дорн! Мне, наверное, следовало бы поблагодарить тебя за это, но я не слишком любезна по жизни. Да, сначала я злилась, думала, что меня используют вместо тебя. Но потом я поняла: это мой шанс. Мой шанс вырваться из-под опеки матушки и Септы. В Дорне я смогу быть самой собой.       Визерра хранила молчание, лишь пристально наблюдая за кузиной, которая продолжала говорить.       — Мне не нравится быть принцессой в клетке, — Дейлла, подобрав с пола щит, запрыгнула на скамью и начала расхаживать туда-сюда, будто проверяя свою координацию. — Как и тебе, полагаю. Но разница между нами в том, что я принимаю условия, которые ставят передо мной, и стремлюсь их изменить, а не пытаюсь убежать от них… Я хочу свободы. Свободы действовать, принимать решения, быть собой — и при этом оставаться принцессой, которую будут не только уважать, но и бояться.       Визерра вздохнула, вспоминая, как всего несколько месяцев назад сама стояла перед подобным выбором. Дейлла, размахнувшись, отбросила щит, и тот, ударившись о стену, раскололся пополам, а голова рыцаря, украшавшая его, отлетела. Спрыгнув со скамьи, принцесса подошла к кузине.       — И всё это я найду в Дорне! — произнесла она, понизив голос, словно делилась великой тайной. — Говорят, там женщины не просто украшения при дворе. Они считаются ровней мужчинам, а то и выше. Там не заставляют прятать волосы под вуалью и молчать, когда хочется говорить. Говорят, в Дорне даже принцессы носят штаны для верховой езды и владеют оружием! Я научусь сражаться, стану изучать стратегии. Всё это привлекает меня больше, чем вышивка под присмотром Септы.       — Тебе придётся сильно постараться, чтобы Мартеллы приняли тебя за свою. Ты ведь знаешь историю наших домов, — произнесла Визерра, внутренне успокаиваясь оттого, что кузина не держит на неё зла. — И я сейчас говорю не о детях принцессы Дейнерис, а о лордах и вельможах Дорна. Они строптивы.       — Ничего. Я справлюсь, — в глазах Дейллы играл огонек, тот самый, который нельзя было погасить никакими стенаниями и упреками. Принцесса Дейлла стойкость свою переняла от отца и этим очень гордилась. — Как там говорят в народе… Ничем не рискнёшь — ничего не получишь, кажется?       Визерра, глядя на принцессу, испытывала неоднозначные чувства, в которых смешались вина, гордость и… восхищение? Перед ней стояла принцесса, хоть и капризная, но в то же время с ясным взглядом на свое будущее. В отличие от неё самой, которая теперь просто плыла по течению.       Они стояли в полутёмной башне, окружённые пыльными доспехами и ржавым оружием. Дейлла была полна энергии и надежд. Визерра могла лишь пожелать своей кузине, чтобы всё сложилось так, как она запланировала. Чтобы она жила своей жизнью, не той, которую пророчили ей другие, а той, которую подсказывало ей её сердце.

***

      Вечер стремительно накрыл Летний замок, словно тяжёлое бархатное покрывало. Тени удлинились, сливаясь в одну сплошную черноту, а воздух наполнился прохладной свежестью, предвестницей приближающейся ночи.       Визера все ещё не могла отойти от разговора с леди Дианной. Неужели она действительно ждала внука? Впрочем, удивления это не вызывало. Зная, как нелегко дался племяннице этот брак — как, впрочем, и ее сыну – Дианна старалась проявлять к Визерре материнскую любовь даже больше, чем это было необходимо.       Она желала принцессе только лучшего, а что может быть лучше, чем дитя?       Визерра, обхватив себя за плечи, пыталась укрыться от вечернего ветра и устремила взгляд вдаль, туда, где бескрайние пустынные степи уходили за горизонт, сливаясь с темнеющим небом в одну линию. Этот горизонт казался ей границей между двумя мирами: тем, где всё возможно, и тем, где реальность безжалостно разбивает мечты.       Ребёнок... Это маленькое чудо, посланное женщинам богами как дар, должно быть, является самым дорогим для каждой матери. Однако ребёнок от Эйриона... Станет ли он благословением или проклятием?       Сможет ли он сплотить их как супругов?       Она закрыла глаза, стараясь представить себе ребёнка. В её воображении возникли образы: маленькие ручки, доверчиво тянущиеся к ней, серьёзный взгляд точь-в-точь как у Эйриона, тихий лепет, первые шаги, первые слова… Однако за этими видениями последовали другие: бессонные ночи, тревога за хрупкую жизнь, страх перед будущим.       Но самое главное — страх, что ребенок унаследует не только лучшие черты Эйриона, которые если и были, то ей были недоступны, но и его холодность и отчужденность, которые ее раздражали.       «Нет. Какие нам дети? — думала Визера с горечью. — Мы даже в своих собственных отношениях разобраться не можем. Не можем понять: брак стал для нас разочарованием или же всё-таки в нем можно найти положительные стороны?»       Она подошла к столику, украшенному резьбой в виде виноградных лоз, и достала оттуда старинную книгу в кожаном переплёте. Пролистав пожелтевшие страницы, Визерра извлекла письмо и вновь прошлась по нему глазами. Оно было прислано полторы недели назад её матушкой: в нём она рассказывала о жизни в столице, о том, как поживают король с королевой, и о том… что леди Кира ждёт ребёнка.       Не описать словами, как больно ей было в ту минуту. Валарр, должно быть, очень счастлив: со свадьбы прошло каких‑то три месяца, а тирошийка уже готова была подарить ему наследника. Впрочем, рады, наверное, были все: и король, и десница… Одной ей эта новость доставила разочарование.       После ссоры на свадьбе Визерра больше не виделась с кузеном. Он даже не вышел проводить её, когда она уезжала из столицы. Они не сказали друг другу ни слова на прощание. Визерра все еще была зла на кузена, но теперь её злость приобрела иной оттенок. Сейчас она скорее чувствовала пустое разочарование от того, что могло бы быть её, но так и не стало.       Из коридора донеслись громкие звуки и возня. Визерра поспешно спрятала письмо обратно, попутно подвинув остальные, подошла к двери и осторожно приоткрыла её. В тусклом свете факелов она различила фигуры принца Мейкара и Дейрона. Дядя кричал на сына, хватал его за шкирку, пытаясь вразумить. Дейрон же стоял, покачиваясь, и Визера поняла, что он снова был пьян.       То почти трёхнедельное воздержание, что он терпел в столице, закончилось, как только он переступил порог родного дома. Дейрон не пытался возразить отцу, а просто слушал его упрёки.       — Ты что, совсем потерял разум, мальчишка?! — голос Мейкара эхом разносился по коридору. — Три недели держался, а стоило вернуться — и опять набрался, как последний пьянчуга!       — Да ладно тебе, отец… — пробормотал Дейрон, едва ворочая языком. — Что такого? Я же не на приёме у короля…       — «Что такого?!» — Дядя Мейкар с силой встряхнул сына. — Ты принц, чёрт бы тебя побрал! Наследник рода! А ведёшь себя как бродяга с рыночной площади! Если не возьмешься за ум, я… Я придушу тебя во сне, клянусь!       Дейрон поднял мутный взгляд на отца. На мгновение в его глазах промелькнуло что‑то, похожее на осознание, но тут же исчезло.       — Ну и души, — тихо сказал он. — Может, так будет лучше для всех.       Мейкар замер, словно его ударили. Рука, державшая сына, дрогнула и разжалась. Он отступил на шаг, тяжело дыша.       — Иди в свои покои и проспись! Не хватало ещё, чтобы мать тебя таким увидела, — произнес Мейкар устало, потирая лоб, но его голос был грозен.       Дейрон опустил голову, его плечи поникли. Улыбка исчезла с его лица. Слова о матери глубоко задели его сердце.       — Прости, — тихо выдавил он, удаляясь.       Мейкар проводил сына взглядом и, не говоря ни слова, направился в свои покои.       Визерра закрыла дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза. В её сознании внезапно возникла страшная картина: их с Эйрионом ребёнок, такой же потерянный и сломленный, как Дейрон… Что, если он унаследует не только кровь Эйриона, но и его слабости? Что, если и она когда-то будет вот так же стоять, наблюдая, как её дитя катится в бездну, не имея понятия, как ему помочь? Как всё изменить?       Она отошла от двери и медленно опустилась в кресло у камина. Пламя трепетало, бросая дрожащие тени на стены. Визера обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Странные чувства к Эйриону терзали её душу. Иногда она ловила себя на мысли, что в его сдержанности видит не равнодушие, а некую глубокую, скрытую силу. Порой ей казалось, что за этой холодной маской скрывается человек, способный на настоящую любовь, — нужно только найти ключ к его сердцу.       Но чаще всего она испытывала лишь отчуждение, злость и непонимание, и ей совсем не хотелось, чтобы её собственный ребёнок был таким же. Она хотела бы любить дитя, а не ненавидеть!       Визерра сделала глубокий вдох и расправила плечи. Возможно, леди Дианна всё же была права? Ребенок, каким бы он ни был, навсегда останется самой большой любовью для матери и, возможно, станет тем самым связующим звеном, которое поможет ей и Эйриону по-новому взглянуть на их союз.       Однако, если это и произойдёт, то не в ближайшее время.