The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

97 год от З.Э. — Королевская Гавань POV Бейлона Он наблюдал за тем, как его младший сын входит в тронный зал с этим его характерным выражением лица. Бейлон ненавидел этот взгляд — бесстрастное равнодушие, которое Эйгон неизменно являл миру каждый раз, когда они оказывались в одной комнате. Это ранило сильнее, чем принц готов был признать: видеть такую маску на лице, в котором жили глаза его Алиссы. Разные глаза: один фиолетовый, а другой — того же поразительного зеленого цвета с вкраплениями всего спектра валирийского пурпура. Те самые глаза, что когда-то были у его Алиссы и которыми она так восхищала его. Те же самые глаза, что теперь взирали на него с полным безразличием. Бейлон знал, что отчасти заслужил это — его отсутствие в жизни младшего сына сделало свое дело. Выздоровление Эйгона после младенческой болезни было… странным. Он больше не мучился от болей, как в первые дни, но взамен стал тихим. Подавленным. Полная противоположность его старшим сыновьям, которые росли шумными и счастливыми детьми. По словам Элисара, такое поведение не было редкостью для детей, которые перенесли тяжелый недуг и остались без матери — будто они на подсознательном уровне чувствовали ее отсутствие. Порой Бейлон задавался вопросом: а оправился ли его сын от болезни на самом деле? В два-три года он был слишком непохож на ребенка. Казалось, Неведомый коснулся мальчика, оставив после себя лишь пустую оболочку. Насмешку, занявшую место его Алиссы. Бейлон пристально смотрел на сына, которому оставалось всего несколько шагов до центра зала. Ему самому было нелегко сносить взгляды двора, взгляды отца и брата, направленные на его ребенка. «Странного» сына. Иногда казалось, что в Эйгоне скрыто гораздо больше, чем кто-либо осознавал. Когда Бейлон встречался с ним взглядом, глаза Алиссы казались старше, чем имели на то право. В них читались усталость и древность, боль и оцепенение. Совсем как у его отца, когда тот думает, что его никто не видит. Не раз и не два Бейлон смотрел на сына с тайным желанием, чтобы выжила Алисса, а не эта… тень. И не раз с тех пор он раскаивался в этих злобных мыслях. Алисса устыдилась бы его. На мгновение он представил, как она смотрит на него сверху с самодовольной улыбкой и смеющимися глазами, говорящими: «А я же предупреждала». И вот он стоял перед ним — его Эйгон, их Эйгон. Широкоплечий, крепкого сложения, с вытянутым лицом, которое постепенно теряло детские черты. В нем было не узнать того чахлого младенца, который был ближе к смерти, чем к жизни. Глядя на то, каким высоким и твердым он стал, Бейлон мог лишь признать: Алисса была права. Он никогда не говорил вслух, как гордится Эйгоном. Не говорил так, как сделала бы Алисса, глядя на мужчину, которым Эйгон становился. Он помнил день, когда всё изменилось. Тот день, когда четырехлетний Эйгон встретил Мисарагорна, которого в то время называли «заморышем». Это был единственный раз, когда Бейлон видел на лице сына неприкрытую, огромную радость; его глаза расширились от изумления и благоговения, будто он наконец нашел ту половину своей души, которую когда-то отняли болезнь и Неведомый. В тот день его сын наконец ожил, сбросив оковы, что, казалось, душили в нем саму жизнь. Это было одно из немногих воспоминаний после смерти Алиссы, которыми Бейлон дорожил. С тех пор Эйгон только креп. Аколиты, а позже и Элисар, рассказывали ему об остром уме Эйгона — нет, блестящем уме, обладавшем безграничным любопытством к миру. Не было почти ничего, в чем Эйгон не преуспел бы, если прикладывал усилия, но по-настоящему его интересовали лишь математика и история. Даже сир Крабб признавал, что Эйгон вполне способен получить рыцарские шпоры в том же возрасте, что и Деймон. А когда Эйгон в восемь лет решил все числовые головоломки, которые его напыщенный дядя Вейгон подсунул мальчику, Бейлон впервые рассмеялся с того самого дня, когда в тот же год погиб Эймон. По сей день неприязнь Вейгона к его сыну не знала границ, особенно когда этот успех Эйгона использовали против него самого, стоило Вейгону слишком уж задрать нос. Элисар редко мог сдержать улыбку, когда Бейлон спрашивал его об интересах сына — те казались столь же разнообразными, как звезды в ночном небе. Однако особую страсть Эйгон питал к древней истории, к временам, давно ставшим легендами. Век Героев, вторжение Андалов и господство Валирии тысячи лет назад — вот что неизменно захватывало его. И всё же… Несмотря на все успехи, Эйгон оставался чужим для всех, кроме немногих. Он предпочитал одиночество или общество учителей играм со своими братьями (как это делали в их возрасте Бейлон с Эймоном) или общению с сыновьями знатных лордов, как подобает принцу крови. Но когда Эйгону приказывали, он вел себя безупречно, как и подобает принцу. Было ясно: его отстраненность — сознательный выбор, но Бейлон не понимал его причин. Он не понимал Эйгона. Это… приводило в ярость. Не раз Бейлон терял самообладание, и после последней вспышки гнева он просто позволил Эйгону уехать на Драконий Камень, как тот и просил. Судя по отчетам стюардов, Эйгон расцвел еще больше, получив свободу, которую давал остров. С благословения Бейлона он взял на себя обязанности принца и даже завел дружбу с рыцарями и представителями домов Узкого моря. К моменту своего нынешнего возвращения в Гавань Эйгон вел почти все дела Драконьего Камня в отсутствие отца, и, как сообщал мейстер, судил простолюдинов с «редкой справедливостью и беспристрастностью». Жители острова привязались к Эйгону, а он к ним, если верить словам стюарда о том, что принц взял некоторых простолюдинов в оруженосцы или отправил на Дрифтмарк учиться морскому делу. Казалось, его сын процветал вдали от Королевской Гавани… и вдали от своей семьи. Ни от Бейлона, ни от короля не укрылось, что Эйгон питал мало любви к своей родне — за исключением, пожалуй, Визериса и Гейэль. Два его младших сына едва терпели друг друга, а уж его собственные отношения с Эйгоном… Трагедии дочерей и смерть Эймона подкосили его мать; она постарела и ослабла от горя. У нее не осталось сил посвящать себя внукам, тем более Эйгону, который и так держался особняком. Отец же был предан делу целиком и полностью, но это была преданность государству. Нельзя сказать, что им было всё равно. Отец знал об интересах Эйгона (особенно о его страсти к морю) больше, чем сам Бейлон, а мать знала о дружбе Гейэль и Эйгона и поощряла её. Но этот интерес и забота проявлялись на расстоянии — на расстоянии, которое установил сам Эйгон и которое его родители не решались нарушить. И теперь они пожинали плоды, видя, как Эйгон смотрит на них. Эйгон остановился перед ними. Бейлон внутренне подобрался, его взгляд стал жестким. — Ты опоздал, — произнес Бейлон своим обычным властным тоном, который он всегда использовал в разговоре с сыном. Это был единственный способ общения с Эйгоном, который он знал. — Путь на драконе занял больше времени, чем ожидалось, — Эйгон на секунду запнулся. — Это моя ошибка. — Он посмотрел на Бейлона. — Тем не менее, я прибыл вовремя, не так ли, отец? Ведь Деймон женится только завтра утром. Губы Бейлона сжались в тонкую линию, но заговорил его отец: — Ожидалось, что сегодня вечером ты будешь ужинать с семьей, — упрекнул король внука. — Мои извинения, лорд-дед. Я и не знал, что мое отсутствие будет столь заметным, — у Эйгона хватило дерзости улыбнуться им. — Знай я об этом, я бы выжал из Мисарагорна всё, чтобы успеть вовремя. — В письме, которое мы получили, сказано, что ты намеренно отложил отъезд, вопреки предупреждениям мейстера, — сурово сказал Бейлон. — Только тебя не было на собрании. Ты выставил нас в дурном свете — особенно Деймона — перед лордом Рунстоуна и твоей будущей невесткой. — Я не думал, что мы будем принимать Ройсов. Знай я это, я бы приложил усилия, отец, — ответил Эйгон с поклоном. — Меньше всего на свете я хотел бы смутить своего дорогого брата. — Последние слова прозвучали с явным перебором. — Довольно, Эйгон, — прервал его король. Властный голос Джейхейриса мгновенно подавил все звуки в зале. — Похоже, время, проведенное на Драконьем Камне, сделало тебя лишь более дерзким. Глаза Эйгона расширились, но мальчик быстро взял себя в руки. Его челюсти сжались, будто он готовился к удару. Бейлон смотрел на сына. На мгновение их взгляды встретились, но Эйгон отвел глаза и уставился в пол. — Мои… извинения, дед, — произнес Эйгон, на этот раз тише и почтительнее, склонив голову. — Я не хотел нанести обиду. Я забылся. Бейлон смотрел на Эйгона, и какая-то мысль занозой засела в его уме. В тронном зале воцарилась зловещая тишина, пока король не нарушил её. — Можешь идти, Эйгон. — Тот снова поклонился и развернулся, чтобы уйти, но голос деда остановил его: — Ты не уедешь сразу после свадьбы. Это понятно? Эйгон не обернулся, отвечая: — Да… дед, — произнес он и зашагал к дверям. Тяжелые створки захлопнулись за Эйгоном. Его мать вздохнула и повернулась к сыну; на ее постаревшем лице читалась усталость. — Похоже, Драконий Камень пошел Эйгону на пользу. — Я бы не назвал неучтивость «улучшением», — недовольно проворчал Бейлон. — Уж лучше немного дерзости, чем та ледяная отстраненность, — возразила мать. — Ты в его возрасте был ничуть не лучше, — добавила она, вскинув бровь. — Он был хуже, — отрезал отец, прежде чем перевести суровый взгляд на Бейлона. — Его извинение… его настоящее извинение… — Он испугался, что ты заставишь его остаться в Королевской Гавани в наказание, — закончил Бейлон за отца. — С каких это пор жизнь в столице, в самом сердце нашей власти, считается наказанием? — спросила мать, сдвинув седые брови. Она редко вмешивалась в дела двора или заседания совета. С каждой луной ее слух становился всё хуже. Лишь в тронном зале или в Драконьем Логове, где звуки были громче, она всё еще могла разобрать большую часть сказанного. Бейлон посмотрел вдаль. — Возможно, именно столицу он и презирает. — И поскольку он единственный наездник, кроме нас четверых, внимания к нему приковано больше, чем когда-либо. Особенно теперь, когда он входит в пору совершеннолетия, — отец посмотрел на Бейлона со всей серьезностью. — И то, что Деймон втайне насмехается над младшим братом, делу не помогает. Бейлон поджал губы. Деймон всегда ревновал к статусу Эйгона как наездника, а позже — и к Визерису, когда тот оседлал Балериона. В детстве это не было явным и скрывалось за шутками, но когда Мисарагорн начал расти с пугающей скоростью, эта зависть стала принимать всё более уродливые формы. Даже вручение Темной Сестры не умерило эту ревность — напротив, лишь подлило масла в огонь. — Деймон продолжает это делать после нашего последнего разговора? — спросил Бейлон у отца. Он был в ярости на Деймона, когда до него дошли слухи, что тот дурно отзывается о брате в кругу рыцарей, ставших его свитой. — Нет, но вред уже нанесен, — ответил отец. — Независимо от того, что Деймон говорит или не говорит об Эйгоне, сам факт разлада в семье очевиден. — И этому разладу нельзя давать расти, — спокойно закончил отец, но за его словами крылся глубокий и грозный смысл. Бейлон сжал кулаки. Что он мог сказать? Он знал, что сам виноват в том, что довел ситуацию до такого предела. — Визерис и Эйгон близки, — наконец произнес Бейлон. — Не так, как он близок с Деймоном, но всё же. — Это так, — подтвердил отец. — Но они могут стать еще ближе. — Ему придется остаться в Королевской Гавани, — тихо проговорила мать. — Он может возненавидеть нас за это, — («а может, уже ненавидит», — подумал Бейлон), — но эта… трещина в семье никому из нас не сулит добра. — Мать замолчала, и он понял, какое слово она оставила невысказанным: «раскол». — Согласен, — спокойно отозвался отец, вероятно, проигнорировав недосказанность. Он повернулся к ней и встретился с ней взглядом: — Было бы проще, если бы мы могли обручить его с Гейль. Они достаточно симпатизируют друг другу. Взгляд матери стал ледяным, она прищурилась. Бейлону было тяжело видеть, как мать смотрит на отца подобным образом. Он видел, как сильно они отдалились друг от друга за эти годы. Смерти Даэллы, Алиссы, Визерры, следовавшие одна за другой, внезапная потеря Эймона, смерть Мейгель от серой хвори… Это подкосило его родителей и их брак. За последние одиннадцать лет они постарели сильнее, чем за предыдущие двадцать. — Гейль не выйдет замуж, пока ей не исполнится двадцать один год, — отчеканила мать тоном, не терпящим возражений. В её глазах пылал огонь истинной матери-драконихи. — Я не потеряю еще одну дочь только потому, что её выдали слишком рано. Таков был наш уговор. Родители долго смотрели друг на друга, и в конце концов отец уступил. — Таков был наш уговор, — повторил он. — Но как только ей исполнится двадцать один, она выйдет за Эйгона. Бейлон поймал взгляд отца. Он понимал, почему тот завел об этом речь именно сейчас. Это удержит Эйгона в узде и подальше от тех, кто захочет использовать семейный разлад в своих целях. Его отец пришел к власти, когда казалось, что всё построенное его прадедом может рухнуть. И Джейхейрис Миротворец ни за что не позволит своему наследию развалиться по частям. — Согласен, — кивнул Бейлон. — Но ему пока знать об этом не стоит. И я предлагаю не держать его в Гавани всё это время. Отец задумался. — Что ж. Прошло немало времени с тех пор, как мы устраивали королевские выезды. — Он посмотрел Бейлону прямо в глаза. — После свадьбы Визерис, как твой наследник, отправится в Хайгарден, а затем в Кастерли-Рок, Риверран и Штормовой Предел. И Эйгон поедет с ним. Бейлон кивнул. В честь Визериса будут устроены турниры, что даст Эйгону возможность проявить себя и развеять глупые слухи — особенно если он покажет себя в схватках оруженосцев, как предсказывал сир Крабб. Они с Эймоном в таких поездках были не разлей вода, и Бейлон надеялся, что это путешествие сблизит двух братьев. Он обязательно поговорит об этом с Визерисом. — А Деймон? — спросила мать. Он знал, что Деймон может поставить под угрозу то единство Дома Таргариенов, которое они хотели продемонстрировать этим выездом. И, судя по взгляду отца, старый король понимал это не хуже него. — Он отправится в Рунный Камень, — провозгласил отец тоном, не терпящим возражений. — Пусть изучает земли, которые предстоит унаследовать его жене. ***** 97 год от З.Э., Королевская Гавань Двери за спиной закрылись, когда он покинул тронный зал. Он мельком взглянул на стражников на постах и зашагал прочь, позволив себе вздохнуть полной грудью лишь тогда, когда остался один в коридорах, едва освещенных свечным пламенем. Он никогда не сможет считать их своей семьей. Семья — это нечто значимое. Настоящее. Кем бы ни были эти люди… они под это определение не подходили. Он помнил своих настоящих отца, бабушку и сестер. Он помнил близость их семьи и то, как они заботились друг о друге, даже живя в разных странах, даже если спорили и не соглашались. Даже если они недолюбливали друг друга, они всегда были рядом в трудную минуту. От этих людей он такого не ждал. Он не ненавидел их. Нет… он просто не чувствовал к ним ничего настолько сильного, чтобы вызвать даже такую эмоцию. Люди, в чьих жилах текла та же кровь, но с которыми его не связывало ни единой нити. Семья, которая не была семьей. Алисанна была доброй бабушкой, да, порой даже любящей, но трудно было не чувствовать себя неуютно рядом с ней: её отсутствующий взгляд не мог скрыть боли от всех потерь. Элисар когда-то рассказывал ему истории о «Доброй королеве Алисанне» — чарующей женщине, которая слушала всех, любила всех и была любима всеми. Женщина, которую знал Эйгон, была бесконечно далека от того образа, и он сочувствовал ей. Единственный человек, который, по его мнению, заслуживал гораздо лучшей доли, чем получил. Джейхейриса же королевство заботило больше, чем вся остальная семья, за исключением Бейлона, который после смерти Эймона почти не отходил от короля. Все они были слишком поглощены «долгом» своего положения или личными трагедиями, чтобы набраться смелости и стать друг для друга кем-то большим, чем просто «особами королевской крови». Он усмехнулся и покачал моргающей головой. Стоит ли удивляться, почему Дом Таргариенов настолько неблагополучен? Они придают такое значение этому королевству, что почти не тратят времени друг на друга, и в итоге раз за разом просто разрывают себя на части. Королевство, которое едва ли стоит того, чтобы им править, учитывая, сколько людей предадут эту семью ради титула или золота. Впрочем, любое средневековое общество поступило бы так же. Он знал историю своей Британии и Европы того периода. Но, честно говоря, учитывая, какие козыри были на руках у Таргариенов, они слишком часто всё портили просто потому, что не могли по-человечески относиться друг к другу. У других знатных семей полно кузенов — так же было и в его старом мире. С семьей явно что-то не так, если за двести восемьдесят лет кузены так и не создали свои ветви рода. Даже если заговор мейстеров или Веры существовал на самом деле, это не отменяло того факта, что Таргариены сами максимально упрощали им задачу. — Эйгон! — услышал он, и мысли оборвались. Он и не заметил, как вышел в один из внутренних дворов. Обернувшись, он увидел Гейль, стоявшую у перил второго этажа. — Гейль. — Эйгон посмотрел на неё с удивлением. Он не ожидал встретить её этим вечером. Удивление сменилось настороженностью. По выражению её лица он понял, что лучше бы развернуться и уйти… быстро. Но то, как она прищурилась, заставило его отбросить эту идею. Так нагоняй будет только хуже, и она наверняка прижмет его к стенке утром. Спустившись, она решительно направилась к нему и остановилась прямо перед ним, метая молнии глазами. Она ткнула его пальцем в грудь. — Ты. Опоздал, — произнесла она, сузив фиолетовые глаза так, что стала только милее. Боги, она была красавицей. В свои семнадцать лет она расцветала, и легендарная валирийская красота прорывалась наружу, как вода сквозь трещину в плотине. К тому же со временем она стала увереннее в себе. Когда она повзрослеет окончательно, она будет просто ослепительна. «Она твоя тетя!» — яростно напомнил он себе. Он знал, что быть Таргариеном — значит поощрять инцест. Но он не собирался становиться частью этого. Даже при наличии магической крови (а она точно была магической, иначе он не был бы так ладно скроен без всяких уродств, подумал он с внутренним содроганием), этот генетический мусор рано или поздно накопится. Да наверняка уже накопился. Стоит ли удивляться, что к временам «Игры престолов» Таргариены почти поголовно были безумны, даже если выглядели нормально? Эйрис? Без комментариев. Рейгар? Друг… твой отец был сумасшедшим, а ты решил бросить жену и двух младенцев в беспощадном мире, жаждущем свергнуть твою семью, сбежав с девчонкой-подростком из могущественного дома, которая была обещана другому лорду, твоему же кузену с правами на трон? Да… безумие. Король-попрошайка Визерис? Безумен. Даже Джон Сноу должен был быть не в себе, раз позволял Старкам так дурно с собой обращаться всю жизнь, особенно после всего, что он сделал для них и Вестероса. Рейлла и Дейенерис поначалу казались нормальными, но можно ли остаться в здравом уме, если ты не перерезаешь глотку своим мучителям, когда они творят с тобой такое? …Ладно, возможно, это было преувеличением, но всё же. Какая бы магия ни текла в крови повелителей драконов, природа брала своё. Он не собирался обрекать своих детей, если они у него когда-нибудь будут, на сумасшествие. Полу-Таргариены прекрасно управляются с драконами. — Не так уж и сильно, — защищался он, а затем с любопытством спросил: — Ну и как всё прошло? — Ужасно скучно, — ответила Гейль и поморщилась. — Не думаю, что Деймону она очень понравилась. Эйгон подавил улыбку. — Почему? — спросил он с искренним интересом. — Не знаю, — она нахмурилась. — Она миловидная и кажется довольно острой на язык, но Деймона это, похоже, не волнует. Он на неё даже не смотрел. «Отличное начало для брака», — подумал Эйгон. К несчастью для Деймона, разводы в Вестеросе были практически невозможны. Гейль тряхнула головой, возвращаясь к главной теме: — Хватит меня отвлекать. Я всё еще злюсь на тебя. — Из-за того, что я опоздал? — недоверчиво спросил он. Её губы сжались. — Ты меня бросил, — сказала она, снова ткнув его в грудь. — Вовсе нет, — возразил Эйгон, перехватив её «колючую» руку. — Я спрашивал, не хочешь ли ты полететь со мной, но ты отказалась, — он выгнул бровь. — Ты выставил всё так, будто это будет быстрая прогулка! — воскликнула Гейль. — Так и было! — защищался он. — Я добрался до Драконьего Камня всего за несколько часов. — Эйгон произнес это с гордостью и намеренно. Она продолжала тыкать его в грудь, и Эйгон рассмеялся, пытаясь уворачиваться. — Ладно, ладно, прости, — сказал он, хватая её за запястья. Гейль посмотрела на него с тенью обиды в глазах. Эйгон вздохнул. Он был единственным, кто уделял Гейль время, не считая Алисанны, рядом с которой было не так-то просто находиться, особенно для Гейль. — Я писал тебе в каждом втором письме, звал тебя. Ты могла приехать. — Как будто мама позволила бы мне уехать, — с горечью пробормотала Гейль. Эйгон посмотрел на неё сочувственно. Свободы для знатных женщин в этом мире было немного, особенно для принцессы Таргариенов. К тому же почти все его тетки были мертвы. Роды и болезни скосили большинство из них, Визерра погибла десять лет назад из-за собственной глупости и чудовищного невезения, а Сейра сбежала еще до его рождения и превратилась в… ну, скажем так, в абсолютно свободную женщину. Молодец, Сейра…? Честно говоря, поразительно наблюдать за склонностью Дома Таргариенов к саморазрушению. И то, что старина дед был ужасным отцом для своих дочерей, делу не помогало. В любом случае, все несчастья с дочерями и «внезапное» рождение Гейль сделали привязанность Алисанны к ней понятной. А после смерти Мейгель в прошлом году эмоциональная зависимость Алисанны от Гейль только усилилась. Как бы ему ни хотелось забрать Гейль и дать ей возможность расти вдали от этого места, это поставило бы под удар его собственные планы. Обучение простых людей морскому делу, чтобы они стали преданными ему моряками, — задача не из легких, особенно когда приходится так сильно зависеть от Корлиса Велариона. Он очень дорожил Гейль, возможно, больше всех в этом мире, но ради собственного рассудка ему нужно было выбраться отсюда. Гейль, должно быть, заметила сочувствие в его взгляде. Она взяла его под руку и потянула за собой. — Я ведь предлагал взять тебя на Мисарагорна. Проще просить прощения, чем разрешения, — улыбнулся Эйгон, когда они направились в сад. Гейль закатила глаза. — Мама устроила бы на тебя охоту верхом на Среброкрылой, — поддразнила она. Эйгон рассмеялся. — Вот это было бы зрелище! Добрая королева Алисанна, проклинающая всё на свете верхом на Среброкрылой, пока она гонится за нами через Черноводный залив. Гейль хихикнула. — Мама никогда бы не стала ругаться. — А, ты права, — Эйгон сделал драматическую паузу и посмотрел на Гейль, которая, несмотря на то что была старше на четыре года, всё равно была ниже тринадцатилетнего подростка. — Она бы вместо этого молила Отца поразить меня молнией за то, что я посмел сбежать с её дорогой Гейль. — «Моя прелесть», — прохрипела Гейль севшим голосом, подражая Горлуму, и Эйгон громко расхохотался. Гейль тоже зашлась в хихиканье, крепко прижимаясь к его руке. Пусть он «читерит» и в будущем станет местным аналогом Леонардо да Винчи, Галилео Галилея и Марко Поло в одном флаконе, его величайшим достижением навсегда останется то, что он научил Гейль косплеить Горлума. ***** 97 год от З.Э., Королевская Гавань Великий мейстер Элисар Элисар осторожно перебирал свою тяжелую цепь; его пальцы поглаживали края звеньев, и тихий звон металла был единственным звуком, нарушавшим тишину покоев, пока он писал свои мемуары. Он выдохнул, и его вздох вышел дрожащим. Мейстер обмакнул перо в чернильницу. Услышав стук в дверь, он издал возглас удивления. Элисар не знал, кто мог прийти к нему в такой поздний час. Септон Барт уже давно должен был спать, а времена, когда Его Милость искал его совета столь поздно вечером, остались в далеком прошлом. — Войдите! Войдите! — крикнул он, сорвав голос. Он поморщился от кашля и поспешно схватил кусок ткани, чтобы прочистить горло. Становилось всё хуже. «Как это странно, — размышлял он про себя. — Чувствовать, как с каждым днем угасают силы». Дверь открылась, и он повернулся на звук. Его густые брови удивленно приподнялись, когда он увидел гостя. Элисар встал — или, по крайней мере, попытался это сделать. — Мой принц! — Пожалуйста, сидите, Великий мейстер, — сказал принц Эйгон, проходя вглубь комнаты. Эйгон быстро подошел и подхватил его под локоть, помогая опуститься в кресло. — Благодарю вас, мой принц, — с признательностью промолвил Элисар. Эйгон мягко улыбнулся ему, прежде чем бросить взгляд на страницы, разложенные на столе. — Ваши сильно запоздавшие мемуары? — поинтересовался Эйгон, придвигая стул и садясь рядом. Элисар рассмеялся. — Да, мой принц. — Он устало махнул рукой над исписанными листами. — Никогда не осознаешь, как трудно объективно описывать свою жизнь и истории других людей. — Надеюсь, когда вы дойдете до моей истории, вы не будете столь объективны, Великий мейстер, — в шутку заметил Эйгон. Элисар с теплотой посмотрел на юношу, который уже почти превратился в мужчину. Да… об этом принце было бы трудно писать беспристрастно. За несколько коротких лет он привязался к мальчику сильнее, чем считал возможным. Особенно учитывая, каким принц был в младенчестве. Теперь ему стало лучше — он стал менее замкнутым и более живым, что само по себе было огромным прогрессом по сравнению с тем почти безмолвным ребенком, каким он его помнил. Эйгон всё еще разительно отличался от других сыновей принца Бейлона — оба старших брата были полной противоположностью сдержанной натуре Эйгона, которую многие ошибочно принимали за намеренную грубость. Но для принца, которому не суждено было стать королем, такой уровень отличия был вполне приемлем, считал Элисар. Он не ждал многого от юного принца, когда только начал его обучать. И всё же ему было суждено вновь удивиться мальчику, чье выживание само по себе было чудом Семерых. Ум ребенка даже в детстве был острым — острее и тоньше, чем лезвие меча из валирийской стали. И мальчик знал это с ранних лет. Мейстеру потребовалось время, чтобы заметить, что Эйгон намеренно скрывает большую часть своих талантов; осознание пришло к нему лишь тогда, когда он увидел, как принц одну за другой щелкает математические задачи мейстера Вейгона. Мальчик не смог устоять перед брошенным ему вызовом и принял его. Именно тогда Элисар понял, что принц Эйгон куда более особенный, чем думает большинство людей, включая его собственную семью. Со временем мейстер стал уделять обучению мальчика больше времени и с восторгом наблюдал, как тот осваивает его любимый предмет — историю — так же легко, как математику и фехтование. К одиннадцати именинам Элисар знал, что принц может вести дискуссии с самыми учеными мужами, и, глядя на этого светловолосого юношу, он чувствовал неподдельную гордость. Мейстер решил никому не сообщать о том, что таланты принца Эйгона выходят за рамки обычного. Эйгон ничего не делал без тщательной оценки своих возможностей — эта черта, которая в принце была очень сильна, вызывала у Элисара одобрение. Это говорило о прилежном уме, а ответы Эйгона на поставленные вопросы всегда были обдуманными и зрелыми не по годам. Именно поэтому мейстер полагал, что скрытность принца как-то связана с его прохладными отношениями с отцом и, как следствие, со всей остальной королевской семьей. Элисар думал про себя, что, возможно, в тех слухах была доля правды: слуги, присматривавшие за принцем в младенчестве, болтали о его странной внимательности и недетском взгляде. Предать доверие принца казалось Элисару… неправильным. Когда Эйгон открылся ему, мейстер нашел молодого принца очаровательным и приятным собеседником — эту сторону Эйгона не дозволялось видеть почти никому, кроме него и Гейэль. — К сожалению, мой принц, я должен смиренно сообщить, что, возможно, не смогу выполнить вашу просьбу, — Элисар улыбнулся юноше, — как бы сильно мне этого ни хотелось. Принц Эйгон улыбнулся в ответ, но затем его взгляд опустился ниже, и серебристые брови сошлись на переносице в тревоге. Элисар проследил за его взглядом и увидел ткань в своих руках. Пятна крови глубоко впитались в полотно. Элисар позволил усталой улыбке коснуться губ и посмотрел на Эйгона. — Старость приходит за всеми нами, мой принц. А вместе со старостью приходят и трудности в борьбе с недугами, которые в юности побеждаешь с легкостью. Эйгон молчал, прежде чем встретиться с мейстером глазами. — Как долго? — спросил он. — Недолго, — ответил Элисар. — Полагаю, я не проживу больше луны или двух. — Вам следовало написать мне, — со вздохом произнес Эйгон, откидываясь на спинку стула с недовольным видом. Элисар улыбнулся. — На Драконьем Камне ты процветал. — Он устало махнул рукой. — Не дело принца — беспокоиться о старом мейстере, чье время подошло к концу. — Ты не просто старый мейстер, Элисар, — твердо сказал Эйгон. — Ты был моим учителем, ты был и остаешься моим другом. — Он слегка улыбнулся. — Очень старым другом, но всё же другом. Элисар тихо рассмеялся. Слова принца тронули его до глубины души. — Благодарю вас, мой принц, — с благодарностью произнес он, кивнув так, чтобы Эйгон понял, как много это для него значит. Судя по тому, как шире стала улыбка юноши, тот всё понял. Принц Эйгон посмотрел на мемуары, а затем — на беззвездное небо. — Всё равно я сегодня вряд ли усну. — Он замолчал, а затем пристально посмотрел на мейстера. — Если хотите, я могу записывать под вашу диктовку? Элисар задумался, и Эйгон продолжил: — Если начнем сейчас, то к рассвету успеем перенести на пергамент втрое больше обычного, — тон Эйгона был таким, что Элисар понял — спорить бесполезно. Мейстер улыбнулся и кивнул. — Что ж, хорошо. Он редко спал по ночам, и Эйгон прекрасно об этом знал. Эйгон взял перо и устроился за столом, в то время как Элисар сел у окна. Он взглянул на Эйгона, который ждал с терпеливым видом. Элисар снова повернулся к беззвездной ночи и начал заново повествование о своей жизни и о судьбах тех, за кем он наблюдал все эти годы. ***** 97 год от З.Э., Королевская Гавань Остаток вечера пролетел быстро: он записывал мысли и воспоминания Элисара. Его… искренне огорчало то, что Элисар умирал. Из всех окружающих именно мейстер больше всего напоминал ему о доме. Он походил на старого босса, который наставлял его сразу после университета и которому он был многим обязан за все переданные знания. Эйгон понимал, что не стоит проецировать образы знакомых ему людей на местных, но в случае с Элисаром противиться этому было трудно. Он не был уверен в диагнозе, но, скорее всего, это была инфекция грудной клетки. А в возрасте Элисара подобное заболевание здесь было смертным приговором, даже если наступало временное улучшение. С этими невеселыми мыслями он вошел в обеденный зал. Завтрак прошел в тишине. За столом собралась вся семья, включая его кузину Рейнис, её мужа Корлиса, Лейну и маленького Лейнора, который сидел на коленях у матери. Разговоры редко клеились, когда семья собиралась в таком составе, и, к счастью, это случалось нечасто. Особенно с тех пор, как кандидатуру Рейнис отклонили, назначив наследником Железного трона Бейлона. Корлис злился из-за этого гораздо сильнее, чем сама Рейнис. Эйгон был почти уверен, что Корлис согласился обучать его людей морскому делу только потому, что считал: дружба, наставничество или роль «псевдоотца» когда-нибудь ему пригодятся. Эйгон этим умело пользовался. Тем не менее, это не мешало ему уважать этого амбициозного человека. Корлис совершил девять великих путешествий, добравшись до И-Ти (местного аналога Китая) и Летних островов (эквивалента Западной Африки). Эйгон хотел побывать в этих местах — и обязательно побывает. Описания этих земель завораживали его, а красноречие Корлиса лишь заставляло его мечтать о странствиях еще сильнее. Каким-то образом семейные посиделки прошли мирно, и вскоре в королевской септе состоялась церемония бракосочетания Деймона и Реи из дома Ройсов. Деймон приложил поистине героические усилия, чтобы выглядеть счастливым. Последующий пир был вполне приятным, хотя Эйгону пришлось ловить на себе неоднозначные взгляды. Он узнал некоторых из тех, кто так смотрел — подпевалы Деймона. Эйгон прищурился, едва сдерживая искушение выяснить, в чем причина такого внимания. Но шанса ему не представилось: Рейнис утащила его танцевать. — Ты стал лучше двигаться, — сделала комплимент Рейнис во время танца. Эйгон усмехнулся. — Напрашиваешься на похвалу за спасение безнадежного случая? — спокойно ответил он, не в силах скрыть насмешливые нотки. Улыбка Рейнис стала шире, и Эйгон почувствовал себя немного неловко. Ей было чуть за двадцать, и она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. Иногда он всерьез задавался вопросом: что же такого делали валирийцы (или конкретно повелители драконов), чтобы обладать этой нечеловеческой красотой? — Разумеется, — ответила она, задрав нос, хотя выражение её лица осталось невозмутимым. — Кое-кто даже сочтет меня благословенной за то, что мне удалось сотворить с тобой. — О да, — подхватил Эйгон с таким же серьезным лицом. — Полагаю, многие с этим согласятся. Рейнис негромко рассмеялась, и он присоединился к ней. — Тебе стоит заглянуть на Дрифтмарк, когда свадебные торжества закончатся. Эйгон улыбнулся. — Загляну, кузина. На Мисарагорне это займет всего пару часов. Я знаю, что он любит летать вместе со своей матерью. Рейнис удивленно подняла брови. — Матерью? Эйгон пожал плечами. — С ней он ведет себя почтительнее, чем с другими драконами. Он опасается Вхагар, несмотря на то, что это Дракон моего отца. Он огрызается на Вермитора и Среброкрылую, как и на всех прочих. Но с Мелеис… с ней Мисарагорн ведет себя иначе. Рейнис задумалась. — Странно… — протянула она, а затем моргнула и с любопытством посмотрела на него. — Я не замечала ничего подобного во время наших полетов. Эйгон улыбнулся, но промолчал. Он не мог объяснить, откуда знает, что Мисарагорн считает Мелеис кем-то вроде матери. Вскоре пришло время церемонии провожания на ложе. Эйгон наблюдал за этим с бесстрастным лицом. Всё оказалось не так плохо, как он опасался, хотя он и видел, как несколько мужчин довольно бесцеремонно хватали Рею, его новую невестку. Он толком с ней не общался, но слова Гейль походили на правду. Учитывая, что она была наследницей Рунного Камня, неудивительно, что она казалась хваткой и острой. Она прекрасно осознавала всё давление, которое ложится на плечи женщины-наследницы. Вернувшись в свою комнату, он отпер сундук и достал дневник, после чего устроился на кровати. Он открыл его и увидел язык, на котором здесь не говорил ни разу, и который, насколько он знал, не был похож ни на один местный. Общий язык Вестероса напоминал английский, но он будто звучал «не в тон», со сбитой фазой. Как плохая копия, услышанная десятым человеком в цепочке «глухого телефона» от людей, не знающих оригинала. Именно из-за этого сходства он им и не пользовался. Эйгон мягко улыбнулся, глядя на зарисовки и греческие слова. Он был благодарен своей матери-гречанке за то, что она заставила его выучить язык. Улыбка погасла, когда он вспомнил мать… свою настоящую семью. Он откинул голову назад, прислонившись к стене и глядя в потолок. Тринадцать лет… Время пролетело незаметно. Возможно, только потому, что он постоянно занимал себя делом. Мучительные вопросы «почему я?», «почему здесь?» и «всё ли в порядке с моими близкими?» только грозили снова погрузить его в депрессию. Он снова опустил взгляд на дневник и пролистал страницы: чертежи секстанта, телескопа, наброски морских судов и наблюдения за нынешними кораблями, формулы цемента, конструкции водяных мельниц и сельскохозяйственные техники. Там было даже то, что он помнил о пенициллине и истории его открытия. К сожалению, информации было немного — лишь то, что это плесень, убивающая бактерии. Он не знал, как именно экстрагировать из неё химическое вещество. Это был проект из разряда «может быть, в далеком будущем». Эйгон перелистнул на последние страницы, и его улыбка стала шире. По крайней мере, это было завершено. С листа на него смотрело изображение компаса. Спустя годы поисков он нашел магнитный железняк на рынке — как ни странно, на Дрифтмарке. Большинство сочло это безделицей, и никто не догадывался, как сильно это изобретение может изменить мир. Оно сократит месяцы пути, а короткие переходы, скажем, от Пентоса до Драконьего Камня, станут быстрее на треть, а то и наполовину. Он закрыл дневник и уставился в потолок. Джейхейрис заставляет его остаться, и он не может отказать. Эйгон поморщился. Было глупо вести себя так дерзко. Он не сумел вовремя подстроиться. Это было объяснимо после жизни на Драконьем Камне, где он не отчитывался ни перед кем, кроме самого себя, но всё равно — глупо. При всей свободе, которую давал ему Мисарагорн, Эйгон был еще слишком молод для самостоятельных путешествий, и он знал, что ему нужны люди. Именно поэтому он сейчас прикладывал столько усилий, налаживая связи с рыцарями, вторыми сыновьями и простолюдинами. Теми, кто казался хоть сколько-нибудь надежным. Он не был уверен, сколько из них в итоге последуют за ним, но надеялся набрать команду хотя бы на два корабля. Какое бы наказание ни придумали Джейхейрис и Бейлон, он его вынесет. Скоро он будет свободен. Свободен плыть и путешествовать, и Вестерос больше не будет тянуть его на дно, к своему уровню. ***** 98 год от З.Э. — Королевская Гавань POV Визериса Визерис счастливо наблюдал за тем, как его бабушка, жена и Гейль воркуют над малюткой Рейнирой. Он повернулся к младшему брату, который потягивал эль, слушая лорда Дарклина. Прошло несколько лун с тех пор, как Деймон женился, и вскоре им всем предстояло отправиться в королевское путешествие по стране. Это должно было стать грандиозным событием, и Визерис искренне его ждал. В юности он посещал некоторые замки, в частности Хайгарден и Штормовой Предел, но теперь всё было иначе. Он был наследником своего отца, который, в свою очередь, являлся наследником Железного Трона. Эйгон будет сопровождать их, как Эймма и Рейнира. Визерису не хватало Деймона, но он был уверен: брат предпочел бы проводить время с женой, как и подобает мужчине, и знакомиться со своими будущими землями. Визерис с улыбкой покачал головой и подошел к жене и ребенку. Спустя несколько часов они разошлись по своим покоям. Визерис остался наедине с Эйммой и Эйгоном; младший брат устало рухнул в кресло. Визерис посмотрел на Эйгона, не скрывая смешка: — Вид у тебя такой, будто ты отбился от целой сотни врагов подряд. — Я бы предпочел это повторению сегодняшнего вечера. Эймма подошла и подала Эйгону бокал вина. — Тебе придется к этому привыкнуть, когда мы прибудем в первый же замок во время нашего выезда, — сказала она с доброй улыбкой. — Истинная правда, младший брат, — рассмеялся Визерис, глядя на несчастное лицо Эйгона. В этот момент он напомнил ему Деймона. Смех Визериса тут же увял. Если бы только они ладили… Если бы они прекратили свои детские перепалки, то увидели бы, как сильно похожи. — Наш лорд-дед жесток, — пробормотал Эйгон, припадая к кубку. — Его Милость не жесток, — укоризненно заметила Эймма. Эйгон бросил на неё раздраженный взгляд, в котором, впрочем, не было злости. Визерис улыбнулся. Было приятно видеть, что они так хорошо ладят. — Возможно, и нет. И всё же обречь меня на пытку сотней Дарклинов — это определенно не милосердие. — И всё из-за того, что ты опоздал на семейный ужин, — поддразнила его Эймма. — Может, это послужит тебе уроком. — Считайте, что я его усвоил, — поморщился Эйгон, прежде чем посмотреть на Визериса со странным выражением лица. — Ты получал вести от Деймона в последнее время? Визерис нахмурился. — Нет. Больше луны от него ничего не слышно. Эйгон медленно кивнул. — Услышал кое-что любопытное от Дарклина… впрочем, это единственное, что было интересного в его болтовне. Оказывается, наш брат развлекается охотой на горные кланы Долины. — Зачем? — озадаченно спросил Визерис. — Видимо, один из кланов напал на вассала дома Корбреев. Деймон решил, что пришло время приструнить горцев. — Эйгон улыбнулся, но улыбка эта не была доброй. Визерис покачал головой. Горные кланы могли быть варварами, но они хитры. Они уклонялись от андалов тысячи лет. Приструнить их невозможно. — Лишь бы он не дал себя убить, — пробормотал Визерис, беря бокал вина и присаживаясь рядом с Эйммой. Он отхлебнул из кубка. — Действительно, «Порочный Принц». До чего же Деймон может быть безрассудным. Он знал, что Деймон склонен к авантюрам, но чтобы до такой степ… — Порочный Принц? — тон Эйгона стал жестким. Визерис поднял взгляд и вздрогнул от того, что увидел в глазах брата. Эйгон выпрямился, напряженно сидя в кресле. — Порочный Принц? — повторил он. — О чем ты говоришь, Визерис? Визерис прокашлялся и взглянул на Эймму, которая была удивлена не меньше него, а затем снова на Эйгона. — Это просто детское прозвище, о котором Деймон шутил. «Принц Деймон, Порочный Принц». Рука Эйгона сжалась на кубке, и его взгляд прошел мимо Визериса. Визерис обернулся, чтобы посмотреть, на что уставился брат. На колыбель Рейниры. Визерис снова повернулся к Эйгону, который начал подниматься. Тот осушил кубок одним глотком и посмотрел на брата. — Кажется, я немного перебрал с вином, брат. — Эйгон замолчал. — Мне пора идти. — Он коротко кивнул им обоим и резко развернулся. Прежде чем Эйгон вышел, Визерису показалось, что он услышал шепот: — …Ну конечно, это именно он. После ухода Эйгона Визерис повернулся к жене. Та выглядела столь же озадаченной. — Странно, — задумчиво произнесла Эймма, глядя на дверь. «Да… это было странно», — подумал Визерис. Утром он обязательно спросит, что это значило.