The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Начало 99 года от З.Э., Штормовой Предел Эйгон стоял неподвижно, пока его длинные волосы, уже касавшиеся плеч, убирали за уши, прежде чем надеть на голову подшлемник. «Странно, — размышлял он, — как быстро привыкаешь к тому, что тебя одевают другие люди». Это не было комфортным, ни в малейшей степени. Он мельком взглянул на молодого оруженосца, который отошел за поножами и набедренниками, висевшими на стойке. По крайней мере, Элдрик умел правильно завязывать узлы — сказывалось происхождение из дома Санглассов, чьи люди с юных лет были не понаслышке знакомы с кораблями и мореходством. Элдрик Сангласс был оруженосцем наследника Клешневого Острова, двадцатидвухлетнего Бартимоса Селтигара, с которым Эйгон подружился во время пребывания на Драконьем Камне. Юноша сам вызвался помогать Эйгону после того, как он и Бартимос присоединились к королевскому выезду в Речных землях, когда турне по Простору и Западу уже завершилось. — Мой принц, — произнес одиннадцатилетний оруженосец, вернувшись и опустившись на колени у ног Эйгона. — Если вы победите сегодня, вы станете первым оруженосцем со времен Харлона Тарли (а это было триста лет назад!), кто выиграл три общих схватки подряд. — Вас тогда просто обязаны будут посвятить в рыцари! — добавил Элдрик, закрепляя поножи и подвязывая набедренники к поясу, прежде чем затянуть узел, удерживающий доспех на ноге. — Сначала мне нужно победить, Элдрик, — ответил Эйгон, проверяя подвижность ног и надежность узлов, пока Элдрик оборачивал кольчужную юбку вокруг его талии. — А это задача не из легких, — напомнил Эйгон мальчику, который на вид был всего на пару лет младше него. — Штормовые земли — воинственный край, они славятся своей силой и умением сражаться. Эйгон поднял руки, чтобы Элдрик мог надеть нагрудник. Спинная часть кирасы в точности повторяла изгибы его тела; области над лопатками были приподняты, образуя желоб посередине. Мечи будут соскальзывать с его спины, не повреждая позвоночник — в этом мире Эйгон очень пёкся о своей безопасности. Если он потеряет подвижность, его жизнь превратится в кошмар очень быстро. Доспех был снабжен ребрами жесткости, как набедренники и поножи, чтобы клинки не цеплялись за сочленения. — Говорят, наследники домов Дандаррионов и Тойнов уже без пяти минут рыцари. Они неплохо показали себя в стычках с дорнийцами в Марках. А дом Коннингтонов достойно представляет Роймонт Коннингтон, — перечислял Эйгон, намеренно не упоминая того, кого ему действительно придется одолеть ради победы. — Вы побьете их, мой принц, — настаивал Элдрик, затягивая ремни нагрудника и плакарта, защищавшего низ живота. — Даже Борроса Баратеона, — добавил он решительным тоном. Эйгон взглянул на мальчика с тенью иронии. — Похоже, на мою победу у тебя поставлено больше, чем просто верность? Мальчик виновато покраснел, а затем каверзно улыбнулся: — Да, мой принц. Три золотых дракона на вашу победу. — Он на мгновение нахмурился. — В чем дело? — полюбопытствовал Эйгон, проверяя кирасу, пока Элдрик надевал наплечник на его правое плечо. — Ставки очень выгодные, десять к одному. В Риверране давали всего три к одному, — нерешительно проговорил Элдрик. Было видно, что его смущает и беспокоит то, как низко оценивают шансы принца окружающие. — Я так понимаю, фаворит у них Баратеон? — понимающе спросил Эйгон. Элдрик коротко кивнул и сосредоточился на втором наплечнике. По правде говоря, Эйгон их не винил. Когда процессия прибыла в Штормовой Предел, он познакомился и немного пообщался с этим четырнадцатилетним подростком… хотя «подростком» его назвать было трудно. При росте в шесть футов и один дюйм (около 185 см) он обладал мышечной массой, которой позавидовали бы бодибилдеры из его прошлого мира. Боррос был вылитый отец: густые черные волнистые волосы, на лице уже пробивалась борода. Но на этом сходство заканчивалось. В нем чувствовалась свирепость, которая, как знал Эйгон, была визитной карточкой Баратеонов будущего — яростных, темпераментных лордов, неостановимых в битве. Эйгон легко мог представить, что этот парень вырастет до шести футов пяти дюймов. И если Боррос будет делать те же упражнения на взрывную силу и ловкость, что и Эйгон, то в состязании на чистую силу (а возможно, и в драке) Эйгону его не одолеть. Ему повезло, что в прошлой жизни его сестра была легкоатлеткой, а позже стала спортивным врачом в Штатах. Он жалел, что не слушал внимательнее, когда на Рождество она часами разглагольствовала об упражнениях, «максимизирующих взрывную мощь»… Он отогнал мысли о доме и тоску. Как бы то ни было, лидерство Борроса в прогнозах его не удивляло. Сам Эйгон теперь тоже был широкоплечим и крепким. Он упорно тренировался, но делал упор на скорость, выносливость и резкость, а не на гору мышц, понимая, что огромную массу поддерживать в этом мире будет трудно. И Бейлон, и Эймон были сильны, а Эймон к тому же высок (190 см), но никто из них не обладал какой-то запредельной мощью. Похоже, Эйгон пойдет в них. Он часто задумывался, не работают ли законы генетики в Вестеросе как-то иначе. Скорее всего, так и было. Определенные черты сохранялись веками, несмотря на любое разбавление крови. Учитывая, что Баратеоны (впитавшие черты Дюррандоно) и Ланнистеры не практиковали постоянный инцест, удивительно, как они умудрялись из поколения в поколение сохранять фамильный облик. «Может, это просто магия», — усмехнулся про себя Эйгон. Это объяснение было ничуть не хуже любого другого. — Что ж, зато когда я выиграю, это будет победа «темной лошадки», — сказал наконец Эйгон, пока ему затягивали наручи. Со времен триумфа в Хайгардене он неизменно считался фаворитом, что стало поворотным моментом во многих смыслах — включая его значительно улучшившуюся репутацию. Оказывается, многие считали его слабаком, эдаким «Эйнисом в новом обличье». Нетрудно догадаться, откуда росли ноги у этих слухов. В его глазах промелькнула тень. «О, Деймон… ты действительно неисправим». Эйгона это не особо задевало — подобные сплетни легко опровергались делом. Но это лишний раз доказывало, что Деймон был настолько же безрассуден, насколько склонен раздувать обиды и вражду на пустом месте. И это чертовски тревожило. Он делает что хочет, говорит что хочет, не заботясь о такте и последствиях. Уже сейчас, когда Джейхейрис и Бейлон живы-здоровы, начинают складываться легенды о «Порочном Принце». Пока ничего экстремального — Деймон просто прощупывает границы дозволенного для обаятельного принца крови, но тенденция была скверной. И это было еще полбеды… Этот ходячий п****ц теперь на Драконьем Камне. После грандиозной ссоры с Реей он расхаживает там так, будто это его личный остров… Мысль о том, что Деймон мешает его делам, приводила Эйгона в ярость. До сих пор брат не трогал моряков и перестроенный порт, но Эйгон знал, что это лишь вопрос времени… особенно теперь, когда Деймон оседлал Караксеса, дракона Эймона. Эйгон встретился взглядом с Элдриком. Гневный блеск в глазах принца задержался лишь на мгновение, прежде чем он подавил его. — С тебя бочонок эля, когда я выиграю, — произнес Эйгон с легкой ухмылкой, а его взгляд снова стал холодным и сосредоточенным. Он отодвинул мрачные мысли на задний план, фокусируясь на предстоящем сражении. В любом случае, если он победит, этот бочонок он честно заслужит. «Оно хотя бы притупит боль», — подумал он, внутренне поморщившись. После того как он выиграл общие схватки в Хайгардене и Риверране и занял третье место в Кастерли-Рок, он потом по меньшей мере несколько дней ходил весь в синяках; а один раз он был почти уверен, что заработал трещину в кости правого предплечья. По крайней мере, тогда ощущения были именно такими. Даже затупленными мечами в свалке было легко нанести травму. Эйгону до сих пор везло избегать серьезных увечий, но удары учебным клинком оставляли чертовски заметные следы и на доспехах, и на теле. Прежде чем Элдрик успел что-то сказать, пологи шатра колыхнулись, и Эйгон переключил внимание на вошедших. Визерис, одетый в свои неброские королевские одежды, шел впереди рыцарей Королевской гвардии — сира Лоренса Рокстона и сира Крэбба, у которого Эйгон всё еще официально ходил в оруженосцах, хотя в последнее время это становилось чистой формальностью. Элдрик поклонился, узнав принца, а гвардейцы коротко кивнули Эйгону. — Эйгон! — радостно воскликнул Визерис, сокращая дистанцию и хватая брата за плечи; доспехи при этом негромко лязгнули. — Ты надел новые латы? — спросил Визерис, осматривая его. — Да, — подтвердил Эйгон. Он заказал новые доспехи после схватки в Хайгардене, но окончательно довел их до ума только после Риверрана. Он хотел больше подвижности, пожертвовав ради этого самой малостью защиты. Он послал за одним из кузнецов Драконьего Камня, которого знал лично, и вместе с ним создал именно то, что хотел. Было немного досадно, что по-настоящему испытать новинку в деле придется именно в этой схватке. — Выглядит неплохо, — одобрительно произнес Визерис, но затем с любопытством прищурился: — Однако цвета не совсем таргариенские. Цвета Мисарагорна? Доспехи были выполнены в малиновом и глубоком синем цветах, в клетчатом узоре «тартан» с желтыми полосами. Это было удивительное совпадение, что окрас Мисарагорна отчасти совпадал с цветами дома Стюартов… и Эйгону хотелось иметь хоть какую-то связь с домом. А что может быть лучше тартана… даже если он не был… не был шотландцем… а лишь наполовину англичанином… всё равно, он брал то, что давала судьба. — Да. Я не наследный принц и не наследник наследного принца, — ответил Эйгон брату. — Я счел неуместным надевать таргариенские цвета, чтобы окружающие не истолковали это превратно. — Его взгляд на мгновение скользнул к сиру Крэббу, который смотрел на него с бесстрастным лицом. Сир Крэбб наверняка понимал, что это не совсем правда. — Ах, Эйгон! — разочарованно протянул Визерис. — Ты сын дома Таргариенов, это твои цвета! Никто бы и не подумал ничего такого. — Он покачал головой. — Ну да ладно, — вздохнул Визерис и улыбнулся. — По крайней мере, они тебе идут. Эйгон улыбнулся в ответ. — Спасибо, брат. — И он не кривил душой. Этот королевский выезд сотворил чудеса, укрепив его отношения с братом. Визерис был воплощением искренности, и трудно было сохранять дистанцию, когда тот был так твердо намерен её сократить. Визерис действительно был хорошим человеком, и Эйгон начал видеть в нем настоящего брата… и друга. И от этого чувство вины грызло его еще сильнее. Особенно теперь, когда он знал, что дочь Визериса — та самая Рейнира, а Деймон — тот самый Порочный Принц, за которого она выйдет замуж, став участницей событий, что приведут к гибели драконов после Танца. Как он мог оставить Визериса навстречу такой судьбе? И Эймму, которая ему искренне симпатизировала, и Рейниру, за ростом которой он наблюдал и к которой успел привязаться? С течением времени становилось всё труднее не считать их… Он тряхнул головой. Он ненавидел то, что манипуляции Джейхейриса сработали, но, честно говоря, в глубине души восхищался ими — в духе сердитого «красиво сыграно, черти». Визерис никогда не умел хранить секреты от тех, кого любил, и Эйгон в общих чертах понял, что целью было заставить их сблизиться. Хитрые ублюдки. Сработало. Он внутренне вздохнул. По правде говоря, он был не против — это была заведомо проигранная битва, учитывая характер Визериса и то, какая участь ждала его семью, если Эйгон пустит всё на самотек… В любом случае… Визерис, скорее всего, даже не задумывался о том, что именно планировали старшие. Эйгон всегда сможет вернуться после своих приключений и, возможно… может быть… помочь предотвратить этот катаклизм, о котором знал лишь в общих чертах. Проклятье. Почему Визерис не мог быть вторым Деймоном? «По крайней мере, это решает вопрос моих долгосрочных планов», — устало размышлял он. В конце концов, он не собирался всю жизнь провести в море и не хотел пускать корни в Эссосе — этой рабовладельческой дыре, — даже если некоторые места его интриговали. Такие как Волантис или Мантарис (хотя это было скорее нездоровое любопытство), или Селхорис, Вализар, Волон Терис… любые другие поселения валирийцев на Ройне или окраинах Великого Волантиса. Он хотел знать больше о своем новом валирийском наследии… и увидеть, что на самом деле осталось после Рока. По правде говоря, Волантис интересовал его больше всего — «Первая дочь Валирии», где «Старая Кровь» считала себя потомками знати Древней Валирии… Хотя было очевидно, что если там и осталась «Старая Кровь», то это были потомки гарнизонов или мелких землевладельцев, а вовсе не Повелителей Драконов. Но его интересовал не престиж, а история. Он надеялся найти там подобие Александрийской библиотеки, пусть даже лишенную магии. Того, что сохранилось на Драконьем Камне, явно было недостаточно. Однако при всем любопытстве он ненавидел саму суть Волантиса — то, что он был одним из худших рабовладельческих городов, уступая лишь Заливу Работорговцев. Это сильно отбивало желание утолять жажду знаний именно там. Визерис хлопнул его по плечу, возвращая в настоящее. — Ну, мне пора возвращаться. Лорд Баратеон наверняка уже все уши прожужжал Эймме, — со смехом сказал он и ушел, коротко попрощавшись, в сопровождении Рокстона. Эйгон посмотрел вслед Визерису, затем перевел взгляд на сира Крэбба, а после — на оруженосца, который полировал запасной нагрудник. — Элдрик, — позвал Эйгон. Оруженосец поднял голову. — Оставь нас на пару минут. Элдрик поклонился и вышел, оставив их с гвардейцем вдвоем. — Мой принц, — произнес сир Крэбб, когда они остались одни. — Сир Крэбб, — кивнул Эйгон, рассматривая свои наручи и сжимая кулаки. Сидят свободнее, чем хотелось бы. Похоже, Элдрик допустил небольшую ошибку. — Помогите мне с этим, — Эйгон вытянул руки. — Новые доспехи чуть шире старых. Сир Крэбб подошел, снял перчатки и взялся за его руку. — Сталь тонкая. Тоньше обычного, — прокомментировал он, затягивая шнуровку на наруче. — Да, но она выдержит даже заточенное лезвие. — Не больше пары раз, и то если удар будет скользящим, — нахмурился сир Крэбб. — Надеюсь, вы не собираетесь использовать этот доспех вне учебных схваток, мой принц. — Он покажет себя лучше, чем вы думаете, — ответил Эйгон. Сир Крэбб вскинул бровь. — И вы побывали в стольких битвах, чтобы знать это наверняка, мой принц? — парировал он. — Нет, но и вы еще не видели, как он ведет себя в бою, — парировал Эйгон. — Всё будет в порядке. К тому же я не собираюсь полагаться только на наручи, чтобы остановить клинок. (На самом деле он планировал закупить шкуры львов-ящеров у дома Ридов. Говорили, что они невероятно прочны — недостаточно, чтобы остановить острие, но вполне хватит, чтобы защитить от рубящего удара острого меча. Он собирался подбить доспехи этой кожей.) Эйгон посмотрел на сира Крэбба с лукавой искоркой в глазах: — Не вежливо спорить с принцем, сир Крэбб. Сир Крэбб посмотрел на него с невозмутимым видом и в ответ на его замечание затянул шнурок на другой руке еще туже. Эйгон поморщился, слегка гневно взглянув на стареющего рыцаря. — Вы всё еще мой оруженосец, мой принц. У меня есть на это право, — произнес сир Крэбб с тенью веселья в голосе. Эйгон усмехнулся. Когда рыцарь отошел, он сжал кулаки и слегка повел плечами. Теперь доспех сидел как влитой. — Вам следовало надеть цвета вашего Дома, — сказал сир Крэбб, серьезно нахмурившись. Губы Эйгона превратились в тонкую линию, голова слегка склонилась влево. — Мы уже спорили об этом, сир Крэбб, — выражение лица Эйгона стало еще более жестким, а взгляд впился в старого рыцаря. — Мои ответы и мое решение останутся прежними. — Даже если это ослабит ваш Дом и вашего брата? — настойчиво спросил Крэбб, хотя теперь он говорил тише, с явной тревогой. Его глаза внимательно ловили взгляд Эйгона. Эйгон отвел глаза. Слова сира Крэбба были преувеличением, это верно, но в них была доля правды… Другим лордам это покажется странным. До этого ему удавалось избегать цветов Таргариенов, нося простые, ничем не украшенные доспехи, но теперь… Что он мог сказать? Что он до сих пор не до конца принял свою новую реальность? Что ему кажется, будто, сдавшись в этом, он окончательно предаст свою прошлую жизнь? Он понимал, что это иррационально. Понятная, но всё же иррациональность. В той, прошлой жизни, в своей карьере, он всегда опирался на логику, цифры, тренды и закономерности. И он был достаточно честен с собой, чтобы признать: он до сих пор не полностью акклиматизировался к тому, что с ним произошло — и что происходит до сих пор. Но ведь он принял так много в этой новой жизни… От того, кем он был когда-то, осталось так мало… Даже его старое имя превратилось в меркнущее, не имеющее значения воспоминание. Неужели это так ужасно — желать создать что-то новое, чтобы почтить то прошлое каким-то личным, маленьким способом? Что-то, что позволяло бы ему чувствовать, что он не забывает свою прежнюю жизнь, людей и опыт, сформировавший его, даже если он знал, что уже не является тем самым человеком? — Это не ослабит ни Визериса… ни Дом Таргариенов, — наконец произнес Эйгон. Его голос был тихим, но твердым. Он снова посмотрел на сира Крэбба, и в его глазах застыла решимость. — И я не сделаю ничего, что могло бы к этому привести. Это моё обещание, сир Крэбб. Это было правдой. Он мог не… чувствовать себя Таргариеном, но он искренне заботился о Визерисе, Эймме, Рейнире и Гейль… и даже, в какой-то сложной, отстраненной манере, о Бейлоне. Сир Крэбб промолчал, но Эйгон увидел в его глазах понимание. — Опасайся Стеффона Эстермонта, — сказал он наконец, к облегчению Эйгона сменив тему. Принц вопросительно посмотрел на него. Лицо Крэбба стало смертельно серьезным. — Боррос Баратеон — тот, кого нужно одолеть силой, но Эстермонт превосходит его в мастерстве. Эйгон встретился с ним взглядом и кивнул: — Я запомню, сир. Крэбб окинул его взглядом еще раз, кивнул и направился к выходу. Задержавшись у полога шатра, он оглянулся через плечо: — Я верю в вас, принц Эйгон. Покажите им, почему. С этими словами он вышел, и полог еще несколько секунд тихо шуршал. Помимо воли Эйгон позволил себе улыбнуться. Сир Крэбб был суровым наставником, но Эйгон принял этот вызов с того самого дня, как стал его оруженосцем. Между ними возникло странное менторство, основанное на взаимном уважении: один ценил мастерство и стоицизм, другой — преданность делу и готовность выполнять всё, что от него требовали. Это отличалось от тех теплых отношений, что связывали его с Элисаром — отношений, рожденных из общей страсти к истории, знаниям и дискуссиям, которые переросли в связь деда и внука, хотя ни один из них этого не признавал (даже когда Эйгон не отходил от постели старика, пока тот уходил в бездну, которую сам Эйгон познал лишь мельком). В сире Крэббе не было этой теплоты, но у него было чему поучиться, и Эйгон впитывал всё как губка. В этом мире боевые навыки — это грань между жизнью и смертью, свободой и рабством. Даже для наездника дракона, что бы там ни говорили люди. Он взял свой боевой меч и сделал замах. Крутанул кистями — клинок описал идеальную дугу, послушный малейшему движению. Он поднял меч, подставив плоскую сторону к лицу. В тусклом отражении он увидел свои фиолетовые глаза и черты лица, слегка искаженные сталью. «В этом есть своя прекрасная простота», — подумал он. Идея о том, что твоя судьба — в твоих собственных руках… что разница между жизнью и смертью зависит только от тебя… что единственная существующая судьба — та, которую ты создаешь сам. Эйгон улыбнулся этой мысли, глядя мимо меча. Красивая концепция… Он не знал, как долго пробыл в своих мыслях, но, снова глянув на отражение, замер. Улыбка, смотревшая на него с лезвия, была печальной — гораздо печальнее, чем он чувствовал. Она больше походила на гримасу, рожденную болью. Эйгон сглотнул и отвел взгляд, решив больше не смотреть в сталь. Он вернул боевой меч на стойку и взял затупленный тренировочный клинок. Прокрутив его, он вытянул руку в прямую линию. Вес был таким же, как у настоящего оружия. Он старался сосредоточиться. Он привык к одноручным мечам, предпочитая их полуторным или длинным, и вряд ли это изменится — по крайней мере, пока его кузнец не доведет до совершенства ксифос в вестеросском стиле. С одноручником он терял в дистанции (с ксифосом будет так же), но то, как он владел мечом как продолжением собственной руки, с лихвой это окупало. Он подошел к стойке, взял свой щит-купол и вышел из шатра. Эйгон мимоходом глянул на стражников, вытянувшихся во фрунт, и огляделся. Перед ним раскинулось море палаток. Большинство принадлежало домам Штормовых земель, но хватало знамен и из других регионов. Турнирное поле находилось неподалеку от Штормового Предела; в ясные дни отсюда можно было разглядеть очертания замка. Само поле лежало на равнине, зажатой между заливом Губительных валов и небольшим леском. В сопровождении стражи он направился к ближайшим шатрам. Из палатки с гербом в виде лисы доносились крики и шум веселья. Эйгон посмотрел на одного из часовых: — Они все там? — спросил он с ноткой иронии. — Да, мой принц, — почтительно ответил стражник. Эйгон кивнул и вошел внутрь. Картина была предсказуемой: эль лился рекой, хотя полдень еще не наступил. Акселл обернулся к нему, и его лицо расплылось в широкой улыбке: — А, принц Эйгон! Присоединяйтесь к нам! Остальные парни обернулись, подняли кубки и приветственно закричали. Эйгон смотрел на это с месью веселья и досады. Большинство из них были ровесниками (с разницей в пять лет), что превращало их лагерь в средневековое подобие студенческого братства. Это была пестрая компания парней со всех концов Вестероса. Всё началось с его дружбы с Гартом Флорентом и его старшим братом Акселлом, наследником дома Флорентов, на турнире в Хайгардене, где сражались все трое. Эйгон тогда победил Гарта, а Акселл уступил Ормунду Хайтауэру, которого Эйгон позже одолел в тяжелом финальном поединке. Акселл тогда похвалил его за то, что тот «наконец-то уделал этого заносчивого выскочку», что, как ни странно, и положило начало их дружбе. Акселл получил рыцарство в семнадцать, как и большинство присутствующих здесь того же возраста. Лишь Гарт, сам Эйгон и еще несколько человек, вроде Лайонела Пламма и Хамфри Леффорда, всё еще ждали момента, когда смогут «заслужить шпоры». Впрочем, в этой схватке из их компании участвовали только Пламм, Леффорд, Гарт и сам Эйгон. Он шагнул вперед и выхватил кубок из рук Элдрика: — Тебе еще рано пить, — отрезал Эйгон, прежде чем приложиться к элю под одобрительные выкрики. Отхлебнув достаточно, он швырнул кубок на один из столов. Большая часть пива в Вестеросе была едва пригодна для питья, по вкусу напоминая скорее ослиную мочу, да и любителем вина он никогда не был. Но когда обстоятельства требуют… — Мой брат пил, когда был в моем возрасте! — запротестовал Элдрик. — И посмотри, что из него вышло! — рявкнул Акселл, заходясь лающим смехом. — Эй! — послышалось за спиной Эйгона. Он обернулся и увидел Бартимоса, развалившегося в углу шатра под плащом. Тот откинул ткань, явив миру возмущенное лицо с явными признаками тяжелого похмелья. Это вызвало новый взрыв хохота и поток подколок. Эйгон улыбнулся, с удовольствием включившись в общую перепалку. Вскоре смех и крики поутихли. Оставшееся до начала схватки время прошло в более серьезной обстановке: парни заканчивали последние приготовления. Наконец, час пробил. Общие схватки в Вестеросе обычно представляли собой пеший бой «каждый сам за себя», а не столкновение двух команд или конную сшибку. Это был организованный хаос, продолжавшийся до тех пор, пока на ногах не останется только один. И хотя все они были соперниками, их четверка договорилась приглядывать друг за другом, если кого-то начнут зажимать толпой — что на таких турнирах случалось сплошь и рядом. Но как только толпа редела, каждый становился законной добычей для другого. …. Его дыхание было спокойным. Звук вдохов и выдохов отдавался внутри шлема с четкостью метронома. Он смотрел на поле с предельной концентрацией, чувствуя, как в груди нарастает гул грядущей битвы. На круглой арене стояло более пятидесяти человек. Каждый на расстоянии друг от друга, каждый готов крушить и рубить соседа. Это была самая масштабная схватка, в которой Эйгону доводилось участвовать. Медленная улыбка тронула его губы, когда он крепче перехватил рукоять меча. Ни с чем не сравнимое чувство. — НАЧИНАЙТЕ! — проревел лорд Баратеон с трибун. Эйгон резко повернулся влево: на него уже бежали несколько противников. Гарт бросился наперерез одному, приняв бой, в то время как второй беспрепятственно продолжал движение к принцу. Мечи лязгнули при столкновении и тут же разошлись. Они обменялись серией ударов. Звон стали и глухие удары о щиты сливались в общий шум под восторженные крики толпы, выкрикивающей имена фаворитов. Эйгон отступил, уклоняясь от высокого замаха; его ноги слегка скользнули по пыльной земле, когда он переносил вес для ответного маневра. Он парировал следующий выпад и, используя инерцию вражеского удара, сменил позицию. Мощный диагональный удар пришелся по низу щита противника. Оруженосец в цветах дома Футов не устоял под таким напором и потерял равновесие. Эйгон рванулся вперед, используя брешь в обороне. Серия быстрых ударов по щиту заставила врага пятиться, а затем коротким, точным движением Эйгон ударил по кисти оруженосца. Меч выпал из пальцев юноши, и прежде чем тот успел осознать это, клинок Эйгона уже лежал на его плече. — Сдаюсь, — раздался упавший голос молодого Фута. Эйгон, не теряя времени, двинулся дальше. Снова и снова он вступал в поединки, рубя и нанося удары затупленной сталью с холодной эффективностью, полностью погрузившись в боевой транс. Шум толпы, азарт схватки, напряжение в левой руке — всё это заставляло его чувствовать себя по-настоящему живым. Он уложил одного, второго, четвертого… Он огляделся, тяжело дыша. Поверженный оруженосец Лонмутов, кряхтя от боли, как раз поднимался, чтобы покинуть поле. Другим повезло меньше — некоторых уже выносили под руки. На ногах осталось всего четырнадцать человек. Среди них он заметил Леффорда и Гарта, которые еще сражались с опытными противниками. Оруженосец Эстермонтов быстро расправился со своим оппонентом, повернулся к Эйгону и поднял свой затупленный длинный меч, бросая вызов. Эйгон принял его: подняв щит и меч, он размеренным шагом направился к Эстермонту. — Мой принц, — уважительно произнес тот, перехватывая бастард двумя руками и становясь в стойку. — Эстермонт. Пусть победит сильнейший. Эйгон тоже занял позицию. Несколько секунд они стояли неподвижно, впиваясь друг в друга взглядами сквозь прорези забрал. Дыхание Эйгона выровнялось, силы возвращались. В этот момент он сорвался с места. Он бросился в атаку, прикрывшись щитом и нанося нисходящий удар мечом. Эстермонт встретил клинок своим, оттолкнул Эйгона и молниеносно контратаковал, но принц успел подставить щит. Меч противника соскользнул с поверхности, и Эйгон, подправив положение ног, попытался протаранить Эстермонта щитом. Тот отскочил. Эйгон перешел в наступление: каскад ударов и выпадов сплетался в ритм, который в реальном бою сулил бы смерть, а сегодня — лишь боль и поражение. Эстермонту удавалось парировать или отклонять большинство атак, но было видно, что ему приходится нелегко. «Он быстрый. И очень умелый», — отметил про себя Эйгон, пока сталь звенела о сталь. Но принц не сбавлял темпа. Сердце колотилось от адреналина и восторга — наконец-то достойный противник, возможно, даже превосходящий его в технике. Но Эйгон был быстрее. Далекий барабанный бой войны, казалось, звучал в унисон с его пульсом. Он работал мечом и щитом в идеальной синхронности: пока клинок описывал дугу, щит наносил тычки или принимал на себя удары. Эйгон был вихрем ярости и холодной точности. Эстермонт всё больше переходил в глухую оборону, отступая и пытаясь использовать длину своего меча, чтобы держать принца на расстоянии от своего щита. Мощный рубящий удар Эстермонта обрушился на щит Эйгона. Принц сместил корпус и выплеснул энергию в восходящий удар. Эстермонт парировал, и в следующий миг их клинки скрестились, войдя в клинч. Эстермонт успел перехватить руку Эйгона со щитом за запястье. Их шлемы оказались в считанных дюймах друг от друга. — Значит, это правда, — прохрипел Эстермонт, налегая всем весом; оба пытались пересилить друг друга. — Ты так хорош, как о тебе говорят. Щитом владеешь лучше всех, кого я видел. — Ты тоже не промах, — процедил Эйгон сквозь стиснутые зубы. Они одновременно оттолкнулись друг от друга и снова замерли в стойках. Эйгон быстро огляделся: на поле осталось всего четверо. Эстермонт тоже заметил это. — Похоже, нас осталось немного… К тому времени, как мы закончим, останется всего один-два человека, с которыми победителю придется сразиться в финале, — сказал Эстермонт. — Согласен, — кивнул Эйгон. Он внезапно опустил щит и отбросил его в сторону, меняя стойку на двуручный хват. На этот раз Эстермонт атаковал первым, снова шагнув назад и влево при парировании, а затем резко кинулся вперед, метя острием клинка в шею Эйгона. Эстермонт качнул головой в сторону и отбил меч Эйгона вверх, тут же нанося ответный косой удар вниз, целясь в плечо принца. Эйгон подался в сторону, едва избежав удара, и они вошли в ритм непрерывных столкновений. Оба двигались и наносили удары; звон их клинков разносился эхом, а рев толпы приглушился до беззвучного шепота. Эйгон наступал, выслеживал и бил, отступал, защищался и уклонялся — казалось, этому не будет конца, пока один из них не совершит ошибку. Этот поединок высасывал из Эйгона силы и концентрацию. Он понимал: нужно заканчивать быстро, если он хочет сохранить энергию еще на одну или две схватки. Эстермонт нанес удар, и Эйгон опасно качнулся в сторону, но одновременно подался вперед: лезвие прошло над его плечом меньше чем в дюйме. Перехватив меч обеими руками, он рванул вперед и вонзил клинок глубоко и сильно прямо в живот Эстермонта — сталь ощутимо вмяла плакарт. Эстермонт хрипло вскрикнул от боли. Эйгон яростным замахом обрушил меч сверху, но противник успел подставить блок — усталый блок, как почувствовал Эйгон. Спустя пару мгновений Эйгон обезоружил его и приставил острие к забралу Эстермонта. Дыхание Эйгона было тяжелым и хриплым, грудь ходила ходуном, но рука с мечом замерла неподвижно. Он мельком огляделся: Боррос Баратеон как раз забивал Леффорда. Эйгон снова посмотрел на Эстермонта, когда тот поднял руки к шлему и снял его. Впервые за долгое время до него снова донеслись звуки толпы — зрители ликовали, кто-то выкрикивал его имя, но он не обращал внимания, глядя только на Эстермонта. Синие глаза смотрели на него с лица, покрасневшего от нечеловеческого напряжения. — Сдаюсь, — произнес Эстермонт, склонив голову, а затем поднял взгляд с мрачной улыбкой: — Ты хорошо сражаешься, мой принц. Эйгон подержал меч у его лица еще несколько секунд, прежде чем опустить его и протянуть правую руку. — Ты тоже. Это был мой самый долгий поединок со времен Лорента Марбранда — а ему я проиграл. Эстермонт принял руку и поднялся. — Высокая похвала, — рассмеялся он. — Слышал, он теперь считается одним из лучших рыцарей Запада, хотя его посвятили меньше года назад. — Истинная правда, — кивнул Эйгон с улыбкой. Эстермонт еще раз поклонился и покинул арену. Эйгон сосредоточился на Баратеоне и Леффорде. Леффорд проигрывал — в этом не было сомнений. Баратеон махал топором так, будто только что вышел на поле. Леффорд потерял щит; каждый удар отбрасывал его всё дальше, и с каждым разом его руки слабели. Вскоре Баратеон болезненным приемом обезоружил его и швырнул на землю. Эйгон слегка нахмурился, в то время как толпа неистово ревела, празднуя победу своего сюзерена. Он не мог вмешаться — прерывать чужой бой считалось дурным тоном, особенно на такой стадии, когда на поле осталось лишь несколько бойцов. Баратеон отвернулся от поверженного Леффорда и уставился на Эйгона. Он был в цветах своего дома: ярко-желтый табард с черным оленем. С топором в одной руке и мечом в другой он выглядел по-настоящему устрашающе. Эйгон снова надел шлем. Тяжело выдохнул, затем глубоко вдохнул, стараясь максимально успокоить сердцебиение. Шум толпы, только что бывший оглушительным, сменился напряженной тишиной. Он поднял свой щит, крепко сжал ремни и поправил руку. Эйгон впервые взглянул на королевскую ложу. Лорд Боремунд подался вперед, а Визерис и Эймма смотрели на него с тревогой, в которой читалась и гордость. Он снова перевел взгляд на Баратеона, который медленно шел к нему. Эйгон крепче сжал рукоять и двинулся навстречу. Они остановились в десяти шагах друг от друга. — Принц Эйгон, — пророкотал Боррос своим глубоким, хриплым голосом. Он чуть развернулся, выставив вперед плечо с топором, в то время как рука с мечом была отведена параллельно земле. — Баратеон, — отозвался Эйгон, меняя позицию и выставляя клинок под углом. Он поднял щит так, что его верхний край почти полностью скрыл низ шлема и большую часть груди. Больше они не сказали ни слова. Эйгона это вполне устраивало. Прошло несколько мгновений. Дыхание Эйгона замедлилось; теплый пар и пот покрыли внутреннюю часть шлема. Весь мир вокруг него канул в небытие, как камни, падающие в океанскую бездну. Пока… Пока Баратеон не сорвался с места с оглушительным ревом — ревом скорее зверя, чем человека. Топор описал широкую дугу, свистя в воздухе. Звук был таким высоким, будто закипает чайник — такой была скорость и сила удара. Левая нога Эйгона скользнула по пыли, он вскинул щит, как дубовые ворота перед тараном. Громовой лязг сотряс арену. Удар был такой мощи, что правую руку пронзила боль, а самого Эйгона развернуло. Его отбросило назад, ноги едва не заплелись. Он отчаянно пытался восстановить равновесие, морщась от пульсирующей боли в плече. Ему повезло, что руку не выбило из сустава. Следом в голову полетел длинный меч. Эйгон чудом успел встретить его своим клинком. Сталь высекла искры, несмотря на то, что оружие было тупым. Как только он восстановил стойку, они начали обмениваться ударами. «Нам ярость!» — этот девиз оправдывал себя сполна. Баратеон рубил и кромсал, его огромные руки двигались как лопасти турбины — неустанно и беспощадно. Но Эйгону тоже была знакома ярость. Его гнев поднялся навстречу ярости Оленя. Грохот стали о сталь и щиты заполнил поле, но гнев Эйгона не мог компенсировать разницу в силе. Вскоре он был вынужден только парировать и закрываться, пока Баратеон продолжал давить. Улучив краткий миг передышки, Эйгон уперся ногами, выставив правую ногу под углом, сделал ложный замах вверх, а затем резко сменил направление. Нырнув под взмах топора, он провернул меч и ударил по вооруженной руке Баратеона. Тот лишь сердито крякнул и усилил напор. Баратеон взмахнул топором с такой силой, что древко проскользнуло в его ладони до самого края. К удивлению и тревоге Эйгона, дистанция атаки внезапно увеличилась. Лезвие топора со свистом пронеслось в воздухе, целясь прямо в голову; Эйгон едва успел пригнуться под панический вскрик толпы — и зрители имели на это полное право. Если бы этот удар достиг цели, он бы его убил. Баратеон бросился вперед, обрушивая град ударов на его щит. С каждым столкновением Эйгон чувствовал, как слабеет рука, пока дерево не треснуло под очередным ударом в верхнюю кромку. Эйгон качнулся в сторону, слишком сильно и неустойчиво, и Баратеон достал его длинным мечом в нагрудник. Принц рухнул на землю. Он выпустил щит и сумел приземлиться так, что тут же вскинулся на колени, подняв меч и перехватив лезвие правой рукой — «полумечом», — успев со звоном блокировать одновременный выпад топора и меча. — Ты чуть не убил меня! — прорычал Эйгон сквозь шлем, из последних сил сопротивляясь мощи Баратеона. Боррос лишь хмыкнул в ответ. — Но не убил же, — бросил он просто. Это равнодушие и будничный тон привели Эйгона в бешенство. С яростным ревом он вскочил на ноги, толкаясь изо всех сил против веса Баратеона. Они разошлись, но вскоре снова вцепились друг в друга, рубя и кромсая. Они наступали, неистовствовали и обменивались ударами, и оба уже выглядели изрядно потрепанными. Но Эйгон не закончил, далеко не закончил: его ярость вырвалась наружу, удары стали быстрее, движения — плавнее. Он менял стойки и позиции снова и снова, сплетая взмахи и дуги клинка с уклонами и шагами. Эйгон шагнул вперед, прорываясь за пределы досягаемости оружия Баратеона, и перехватил его руку с длинным мечом. Навалившись на Борроса, он просунул правую ногу между его ногами и резко развернулся спиной к противнику. Рука Баратеона оказалась на плече Эйгона, зажатая в мертвой хватке. Эйгон наклонился вперед, заламывая конечность. Баратеон взревел от боли — рука опасно переразгибалась. Он выронил длинный меч и ударил обухом топора по шлему Эйгона. Раздался звонкий лязг; боль обожгла голову, и Эйгон разжал захват, прежде чем последовал следующий удар. Он едва уклонился от топора, бросившись на землю, и тут же вскочил. На этот раз его ноги стояли увереннее, и он мечом отбил топор в сторону. Ярость Баратеона, казалось, достигла новых высот, его выносливость была безграничной. Он снова пошел в атаку, но Эйгон отклонился назад, закрепившись правой ногой, когда его клинок и топор Борроса сцепились. Эйгон был готов к этому — он не собирался состязаться в силе с этим монстром. Он развернул лезвие параллельно земле и молниеносно скользнул мечом вдоль древка топора, направляя острие прямо в шею Баратеона. Такая резкая смена тактики застала Борроса врасплох, но он всё же сумел оттолкнуть клинок и свободной рукой вцепился в запястье Эйгона. Понимая, что в таком захвате ему не сдобровать, Эйгон правой рукой нанес удар в локоть Баратеона. Тот взревел и отпустил его, но Эйгон не остановился. Он ворвался в ближний бой, обрушивая удар за ударом по ребрам великана с обеих сторон. Баратеон в ответ ударил Эйгона лбом в лицо; принца ошеломило, но сознание он не потерял. Падая, он ухватил Баратеона за руку с топором и, используя инерцию своего веса и силу ног, перебросил огромного парня через себя, заставив того выронить и второе оружие. Они рухнули в пыль. Эйгону удалось оказаться сверху, и он принялся наносить удары кулаками с предельной силой. Баратеон разъяренно взревел и, подобно Голиафу, сбросил Эйгона с себя, словно тот ничего не весил. Ситуация изменилась: удары Баратеона теперь ощущались не как кулаки, а как удары копий — такой мощью он обладал. Эйгон почувствовал во рту вкус меди и понял, что нужно действовать немедленно. Эйгон сумел отвести один из замахов и в узкую щель между шлемом и нагрудником нанес удар в горло Баратеона — ровно настолько сильно, чтобы тот поперхнулся. Это дало Эйгону шанс вырваться из опасного положения, хотя при этом он потерял собственный шлем. Они разошлись и оба, пошатываясь, поднялись на ноги. Эйгон выглядел более изможденным, чем Баратеон, который казался способным драться весь день. Оба тяжело дышали, а рев толпы заполнил арену оглушительными криками. — Всё, Олень? — выдавил Эйгон, оскалившись. Он понимал, что выглядит жутко — вкус крови на языке был отчетливым. Баратеон тоже отшвырнул свой шлем. Его густая черная грива была взлохмачена, лицо в синяках, но крови не было. — Только начал, маленький Дракон, — ответил Боррос, так же скаля зубы. В его голосе была злость, но в ней проскальзывало и невольное уважение, которое, впрочем, быстро исчезло, стоило Баратеону снова нахмуриться. Эйгон рассмеялся, поморщившись от боли, но всё же поднял кулаки. Он не для того прошел этот путь, чтобы сдаться… И если ему суждено проиграть, он сделает это только тогда, когда в нем не останется сил даже на вдох. Оба уже приготовились к новому броску, но их остановил голос. — СТОЙТЕ! — раздался знакомый голос. Эйгон поднял взгляд и увидел Визериса. Он едва не застонал. Он не хотел ничьей из-за фаворитизма… и потому, что был так близок к своим трем победам подряд. Толпа притихла, и Визерис заговорил снова: — Вы оба сражались доблестно. Лучше, чем кто-либо мог ожидать! — трибуны ответили ревом. — И всё же, как бы мне ни претило прерывать столь великолепное зрелище, я боюсь, что ни один из вас не уступит, пока другой не лишится чувств. А потому я объявляю этот поединок ничьей! Зрители недовольно загудели. Эйгон нахмурился, Баратеон тоже выглядел разъяренным. Визерис снова поднял руку, призывая к тишине. — Тем не менее, пусть будет известно: настанет день, когда Боррос из дома Баратеонов и Эйгон из дома Таргариенов продолжат свой бой, чтобы определить победителя в Танце Оленя и Дракона — когда оба будут уже рыцарями и пройдут через настоящую кровь! — громко провозгласил Визерис. Эйгон пропустил остаток речи мимо ушей под новый всплеск оваций. Тело внезапно заныло гораздо сильнее, чем мгновение назад. Но… по крайней мере, он не проиграл.