The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Начало 99 года от З.Э., горы Тарта Звуки хлопков крыльев Мисарагорна и Лиазмариньи эхом разносились над горами, когда Мисарагорн с тяжелым глухим стуком приземлился на одну из немногих плоских площадок в горах Тарта. Эйгон окинул взглядом окрестности и улыбнулся, посмотрев на запад, где располагался замок Вечерний. Даже отсюда были видны знаменитые лазурные воды острова. Его взор скользил по высокогорным лугам и затененным долинам, которыми славился Сапфировый остров. Он услышал, как рядом приземлилась Лиазмаринья, и увидел Гейль: она сияла, что-то неслышно нашептывая своей драконице прямо из седла. Эйгон невольно вздохнул. Когда Гейль спешилась, Эйгон заметил настороженность в позе самки дракона: та пристально следила за ними, несмотря на то что хозяйка пыталась её успокоить. Он сам спустился со спины Мисарагорна и ласково похлопал его по чешуе, когда дракон вытянул шею и негромко зарычал. «Не пугай Лиазмаринью», — произнес Эйгон, глядя в огромные глаза своего зверя. Рычание Мисарагорна стало чуть громче, и Эйгон ответил ему тяжелым, строгим взглядом: «Мисарагорн…» — предостерег он. Отношения его дракона с сородичами были, мягко говоря, натянутыми, за исключением одной лишь Мераксес. Будучи еще детенышем, Мисарагорн был самым маленьким, и те немногие стычки, что случались у него с другими молодыми драконами, судя по обрывкам воспоминаний, проходили скверно. И, конечно… был еще Каннибал. Этот зверь почти настиг их во время одного из первых полетов над Драконьей горой, и только благодаря удаче и искусному пилотированию Мисарагорна им удалось избежать пасти великого черного чудовища. С тех пор ни один из них, ни в одиночку, ни вместе, не приближался к Драконьей горе с той стороны. Мисарагорн фыркнул, обдав Эйгона жарким воздухом, отчего его волосы разметались, но принц лишь улыбнулся этой уступке: «Спасибо. Мы поохотимся на китов в Студеном море, обещаю». Он рассмеялся, когда дракон издал низкий, вибрирующий рокот — нечто среднее между рычанием и удовлетворенным мурлыканьем. Эйгон еще раз коснулся чешуи Мисарагорна и направился к Гейль. Она с легким опасением поглядывала на его дракона, а затем на Лиазмаринью, которая, казалось, была готова взмыть в небо в любую секунду. — Не бойся, он её не тронет, — заверил он девушку. Та скептически посмотрела на него, а затем на Мисарагорна, который буквально свернулся клубком. — Видишь? — добавил Эйгон с дразнящей улыбкой. Лиазмаринья заметно расслабилась, и Гейль, тепло улыбнувшись, практически вцепилась в руку принца, увлекая его к обрыву, с которого открывался вид на западное побережье острова. — Рассказывай всё! — потребовала она, не сводя с него пристального взгляда. — Твои письма были совершенно лишены подробностей! Эйгон рассмеялся и начал плести нить рассказа, которая заняла бы их на долгие часы. Он описывал бесконечные цветущие поля Простора, море возделанных земель и несметные стада, которые можно было видеть до самого горизонта. Он рассказывал о Хайгардене с его стенами из белого камня — великолепной резиденции, больше похожей на дворец, чем на крепость. Впрочем, он упомянул, что красота эта обманчива: сад-лабиринт и толстые стены сделали бы его взятие крайне трудным делом, не будь у них драконов. Снова и снова он отвечал на её вопросы, описывая замки, которые посетил: от безумного богатства и великолепия, скрытых в недрах утеса Кастерли, до внушительной твердыни Риверрана, практически неприступной без огромных потерь или хитрости. Всё это время он чувствовал себя легко; тревоги завтрашнего дня таяли, уступая место моменту «здесь и сейчас». Он закончил рассказ историей о Штормовом Пределе и дуэли с наследником Баратеонов. Его тронуло то, как Гейль рассердилась за него, крепче сжав его ладонь, когда он заговорил о почти фатальном ударе молодого Борроса. Внезапно Гейль подалась вперед. Взгляд Эйгона упал на её приоткрытые губы, и на мгновение он замер, прежде чем почти инстинктивно отстраниться. Внутри него вспыхнуло чувство отвращения к самой идее инцеста, боровшееся с другим чувством, которое он пытался задушить в себе. — Гейль… мы не можем, — произнес Эйгон с болью в голосе, осторожно высвобождая свою руку. Её лицо сначала выразило шок, а затем исказилось от удара. — Это всего лишь поцелуй, — прошептала она хрупким голосом, съежившись, словно пытаясь физически закрыться от его отказа. Боже… какой же он дурак. Нельзя было доводить до этого. Никогда. — Поцелуй никогда не бывает «всего лишь поцелуем», Гейль. Мы не можем переступать эту черту, — тихо сказал он, вставая и отходя на несколько шагов. Он не мог. — Но… — начала Гейль. Он обернулся и увидел её раненый взгляд, который вдруг сменился робкой надеждой. Она тоже встала и подошла к нему почти вплотную. — Если ты боишься обесчестить меня, не стоит. Ведь мы должны… — она осеклась, слова замерли на её губах. Эйгон печально посмотрел на неё. В животе всё сжалось от противоречий, но он закалил свою решимость. — …пожениться? — закончил он за неё. На лице Гейэль отразилось изумление. Эйгон криво улыбнулся, и голос его звучал мягко: — Я знаю, что наши отцы замышляют этот брак. Эмоции на лице Гейль сменяли друг друга, и он знал, о чем она думает. Ему хотелось сбежать, лишь бы не продолжать этот разговор, не причинять ей эту боль. — Но я не намерен жениться на тебе, Гейль, — наконец произнес он. В его словах не было намеренной жестокости, но они всё равно ранили. Его голос звучал сурово — ложная твердость, скрывающая внутреннюю дрожь при виде её предательски заблестевших глаз. Ему хотелось обнять её, извиниться, утешить — но это лишь еще сильнее запутало бы её. — Почему? — спросила Гейль сокрушенным шепотом, углубляя трещину в его решимости. Эйгон поморщился, чувствуя физическую боль, и отвернулся от её умоляющего взгляда. Этот взгляд кричал о её уязвимости. Он не мог. Он не хотел. От его прошлой жизни — жизни, где он был счастлив, где у него был смысл и понимание того, как работает мир, — осталось слишком мало. Всё, что у него осталось — это болезненные, слишком реальные воспоминания… и ценности, в которых его воспитали. Мораль, от которой ему уже пришлось изрядно отказаться и от которой придется отрекаться и дальше, чтобы окончательно онеметь перед реальностью мира, в котором он переродился. Мира, куда он был заброшен без всякой цели и смысла, обреченный вечно помнить о той блаженной, незначительной жизни, которая более недоступна. …Мира, где ему придется убивать, чтобы просто выжить. Его руки не останутся чистыми. Даже титул принца не даст ему такой роскоши. Но выбрав свой путь — путь странствий по морям, кишащим пиратами и работорговцами, по землям убийц и насильников, — он мог с этим жить. То, что он сделает с этими врагами ради себя или ради невинных, во имя порядочности или личной выгоды… Да, руки будут в крови, но в крови по-настоящему порочных людей. Это было понятно. Легко. Это давало свободу. Свобода от реальной ответственности, свобода от реалий этого мира, в котором — он знал это — он мог бы принести ощутимую пользу, свобода от глубоких уз человечности. Он нашел причины жить в Мисарагорне и выковал себе цель — открытия, знания, магия, — но это означало, что почти все его моральные принципы и ценности должны были отойти на второй план во имя прагматизма и элементарного выживания. И это… это не было необходимо для выживания — это искушение окончательно порвать со своими старыми идеалами вместо того, чтобы просто подстраивать или игнорировать их, когда того требует нужда. Это был порок, который он не желал принимать. Оковы, которые он не мог себе позволить. Он на мгновение закрыл глаза, ведя внутреннюю борьбу. Нет… он будет жить настолько прагматично, насколько потребуется, но есть черты, которые он не переступит. И Гейэль… его тетя… была той самой чертой. — Это из-за того, что ты хочешь бороздить моря? — выпалила Гейль, не в силах выносить повисшую между ними тишину. — Семеро ради, да плавай сколько хочешь, ты можешь даже взять меня с собой! — заговорила она поспешно, почти отчаянно, и ему стоило огромных усилий не поморщиться. «Он не заслуживал её… а она не заслуживала того хаоса, в который превратилась его душа». Он слабо улыбнулся ей. Он мог бы солгать. Мог бы сказать, что это единственная причина, по которой он не хочет на ней жениться. Он встретил её взгляд и понял: она — единственный человек, которому он никогда не сможет по-настоящему лгать. Эйгон отвел глаза. Он решил прибегнуть к легкому пути — к простой полуправде. Наконец, после долгого молчания, он заговорил, глядя вдаль, где оранжевые и красные лучи заката окрашивали горизонт, а искаженный свет падал на лазурные воды, словно мазки кисти. Тарт и впрямь был прекрасен. — Ты моя тетя, Гейль, — произнес он, не отрывая взгляда от береговой линии, пока разум предательски нашептывал то, о чем он не хотел думать. Она бы не поняла его — ни одну из его истинных причин, — если бы он не открыл ей всю правду. А этого не случится никогда, как бы велико ни было искушение. Она примет его за безумца, а он не хотел, чтобы она в нем сомневалась. Ему и своего сомнения в собственном рассудке хватало на двоих. — Я не понимаю, Эйгон, — она подошла к нему и мягко, но настойчиво повернула его лицо к себе. — Почему это имеет значение? — спросила она в растерянности, впиваясь в него взглядом своих темно-фиолетовых глаз. — Это имеет значение, потому что это — всё. Мы семья, — Эйгон снова отвернулся. В животе неприятно сосало от осознания уродства их существования. Обычно он справлялся с этим, просто не думая об этом, но сейчас игнорировать правду было невозможно. Гейль родилась у его дедушки и бабушки, но, учитывая, что сам Эйгон был плодом союза брата и сестры во втором поколении, генетически Гейль была ему настолько близка, насколько это вообще возможно для сестры. И это без учета того, в какой запутанный круг превратилось их родословное древо за последние два столетия. Поколения Таргариенов могли оставаться в порядке, без болезней и безумия, благодаря магии, несмотря на непрекращающиеся инцесты. И хотя Эйрис — который определенно был психически болен — мог быть просто аномалией, в сознании Эйгона этого было недостаточно, чтобы совершить то, что он считал неправильным. Это было неправильно, какой бы «нормой» это ни считалось в их семье. Дом Таргариенов мнил себя ближе к богам, чем к людям — возможно, так оно и было, иначе их род давно бы выродился, — но они всё равно оставались людьми, какими бы «магическими» ни были. Эйгон знал это слишком хорошо. В конце концов, он ведь здесь, не так ли? Его затянувшееся существование, которое кто-то счел бы благословением или вторым шансом, очевидно, не было естественным. Это было почти доказательством существования божественного — или того, что Бог безразличен, непредсказуем и жесток сверх всякой меры. Бог не только лишил его покоя, но и забросил в мир, который должен быть лишь сказкой, так и не ответив на вопрос «зачем». Он ведь прожил достойную жизнь, верно? Короткую, да. Были ли у него сожаления? Да. Но в итоге он принял смерть, а теперь… теперь он не знал, ради чего всё это. Есть ли у существования цель или это просто игра жестокого божества? Он не хотел играть. Он не хотел участвовать в истории, которую они… которую он когда-то написал. Он бы скорее стер всё в порошок, чем дал тому, кто его реинкарнировал, удовлетворение от его участия в игре. Он проживет жизнь, движимый лишь своими желаниями. Жизнь без великого смысла: строить то, что хочется, видеть то, что хочется, и помогать тем, кто встретится на пути и будет достоин помощи. А на смертном одре он будет молить о бездне. Он сделает всё, чтобы его судьба принадлежала только ему. Что еще оставалось ему в этом мире? — Ты моя тетя. Человек, которого я считаю семьей больше, чем кого-либо другого, — сказал Эйгон, оборачиваясь к ней. В его груди снова поселилась печальная решимость. — Это неправильно, и я не могу смотреть на тебя иначе. Так было лучше для них обоих — остаться друзьями. Она заслуживала счастья. Гейль отступила, в её глазах читались боль и смятение. — Но наша семья… — Я знаю, — перебил он. — Но всё равно это неверно. Я не могу жениться на тебе, Гейль, — повторил он твердо. — Не можешь или не хочешь? — спросила она дрожащим голосом, заглядывая ему прямо в душу. Наступила удушающая тишина, прежде чем он наконец ответил. — А разве есть разница? — тихо произнес Эйгон. Скорее утверждение, чем вопрос. Гейль рассмеялась с глубокой, почти пустой печалью. В её взгляде читалось: разница есть, и она знает ответ. Она отвернулась, и какое-то время они стояли молча. Эта тишина, какой бы болезненной она ни была, давала ему краткую передышку. — Кажется, теперь я понимаю, — прервала она молчание. — Что именно? — осторожно спросил Эйгон. Её отсутствующий взгляд пугал его. — Почему ты всегда держался так отстраненно от нашей семьи… Мы тебе противны. — Гейэль горько усмехнулась, в её глазах застыло отчаяние. — Ты чувствуешь отвращение к самому себе. — И её взгляд добавил: «И ко мне тоже». — Нет! — почти убедительно соврал Эйгон. Он шагнул к ней, его высокая фигура нависла над ней, он осторожно взял её маленькие ладони в свои. — Ты мне не противна. Ни семья, ни ты, — чеканил он каждое слово. — И я сам себе тоже. Никогда не верь в это, Гейль. Пожалуйста. — Тогда объясни мне! — взмолилась она, цепляясь за его слова. Вина за столь легкую ложь кольнула его сердце. — Почему тогда нет? — прошептала она. В её глазах заблестели слезы. — Я знаю, что ты дорожишь мной больше, чем просто тетей… больше, чем просто родственницей. Эйгон тяжело сглотнул и отвел взгляд от её умоляющих глаз, чем лишь подтвердил — в её обвинениях была доля правды. Но как он мог объяснить, почему он просто не может? Сказать, что его отказ коренится в том, что он попросту не принадлежит этому миру? Что он не настоящий Эйгон, сын Бейлона, а человек, рожденный и сформированный миром, чуждым ей и всем остальным людям здесь? Даже если бы он смог перебороть в себе чувство неправильности всего происходящего, даже если бы он сумел подавить свое отвращение — увядшие лозы его веры в божественное возродились в тот самый миг, когда он осознал суть своего существования в этом не совсем вымышленном мире. Неважно, как сильно он на самом деле ненавидял Бога, которого проклинал бессчетное количество раз. Неважно, как сильно он злился на молчание в ответ на молитвы, возносимые Им в самые темные времена. И, по правде говоря… Эйгон боялся Его — или того, что привело его в этот мир. Это нечто уже проявило свою жестокость, не только лишив его покоя в смерти, но и отвечая тишиной. Что мешало Ему совершить так называемый Суд и в мгновение ока уничтожить всё, что Эйгон успел полюбить и чем дорожил? А может, это и вовсе был не его Бог — эта мысль пугала и злила еще сильнее. В конечном счете, его существование оказывалось несвободным, и Эйгон готов был сделать всё возможное, чтобы стать абсолютно свободным ото всего, превратив саму свою жизнь в акт протеста. Гейэль не должна быть втянута в его безумие; она проживет счастливую жизнь рядом с его отцом Бейлоном, и, возможно, эта цепь событий отсрочит Танец Драконов до времен, когда её и Визериса уже не будет в живых. Гейль продолжала: — Дай мне понять, почему ты так против, когда в нас течет кровь Древней Валирии… когда это было нашим путем на протяжении тысяч лет. Даже Вера не оспаривает наше право как валирийцев. Эйгон ухватился за её слова о том, «как всё было всегда». Это было трусливо, но он устал причинять ей боль, видя, как незаслуженно разбивается её сердце. — Что мы на самом деле знаем о Древней Валирии и её путях? — спросил Эйгон, избегая её взгляда. Валирия — очарование и проклятие всей его жизни. Всё, чем она была на самом деле — за пределами крупиц истины в легендах о жестокости и ужасах, сохранившихся в народной памяти, — было поглощено песками времени. «Историческим» книгам Староместа нельзя было доверять как фактам, а то, что знания, на которых их воспитывали, полностью совпадали с отчетами цитадели, заставляло его сомневаться в том, что даже дед знает о Валирии достаточно. — Сомневаюсь, что дедушка знает о Валирии больше, чем мейстеры Староместа, — произнес Эйгон с отрешенным вздохом. Хотя он был уверен, что они знают куда больше тех немногих свитков и книг, что остались на Драконьем Камне или были выданы мейстеру Элисару. Для семьи лордов-драконов, одной из легендарных сорока — пусть и низшего ранга, — было подозрительно иметь так мало сведений о родине. Окутанные тайной обрывки касались лишь семейной хроники и нескольких подвигов в войнах за столетия до Рока. В книгах не было ничего о валирийском обществе, кроме упоминаний о сорока семьях и их распрях; ничего существенного о культуре, лишь описание пороков. Ни слова о том, как заключались союзы, о брачных обрядах (кроме тех немногих клятв, что он нашел) и о том, как магия вплеталась в повседневную жизнь валирийцев. Даже Карфаген — империя, стертая в пепел, чьи земли были засыпаны солью, — оставил после себя больше свидетельств спустя тысячу лет. Он снова посмотрел на Гейль: — Мы говорим, что мы — кровь Древней Валирии, но мы даже не знаем, что это значит, Гейль. Что мы знаем об их обычаях, о том, как они жили? Мы даже богам их больше не поклоняемся. Эйгон Завоеватель давно принял Веру в Семерых, и от религии Валирии остались лишь тени. По крайней мере, здесь, в Вестеросе. Он продолжил: — Что мы знаем об их магии и о том, как они могли использовать её, чтобы связывать драконов? — «И чтобы очищать кровь от слабостей и болезней?» — оставил он при себе. Да, Таргариены практиковали инцест еще до Рока — брак Геймона и Дейнис Сновидицы был тому доказательством, — но они не могли знать наверняка, было ли это повсеместной практикой или же в доме Таргариенов это приобрело масштабы, неведомые предкам. Он покачал головой, плечи его устало опустились. По правде говоря, было неважно, было ли это стандартом тогда. Важно было то, что происходит сейчас. — Я не могу жениться на тебе, Гейль… пожалуйста, — сказал Эйгон надтреснутым, изношенным голосом. — Я знаю, что для тебя это звучит бессмысленно, но я назвал свои причины. Пожалуйста… прими это. Он не хотел признаваться себе, почему ему так важно её согласие с его отказом, но ему было жизненно необходимо, чтобы она приняла — у них нет общего будущего. Так было лучше. Так было правильно. Гейль смотрела на него глазами, покрасневшими от невыплаканных слез. Тишина затянулась на долгие мгновения, прежде чем она подняла руку и смахнула капли с ресниц. Она не смотрела на него. Она подошла к краю обрыва, и он осторожно последовал за ней, на всякий случай, но опасения были излишни: она просто села на траву среди камней. Эйгон заметил, как она мельком глянула на их драконов, которые молча и внимательно наблюдали за ними, а затем снова уставилась вдаль. Принц бесшумно опустился на землю рядом с ней. Он ждал, затаив дыхание, когда она заговорит. И когда она наконец посмотрела на него со странным, нечитаемым выражением лица, она спросила: — Ничто на свете не заставит тебя передумать, верно? — на её губах заиграла слабая, печальная полуулыбка. Он ответил вымученной улыбкой, понимая, о чем она. А затем покачал головой. — Нет. Я не изменю своего решения. — Он проигнорировал то, что слова на вкус были как пепел. Это к лучшему. Это верный выбор. Верный. — Даже если тебя изгонят и запретят возвращаться? Даже если скажут, что заберут у тебя Мисарагорна? — Она отвела взгляд; её глаза блестели в лучах заходящего солнца. Сама мысль об этом опалила его изнутри. Взгляд Эйгона на мгновение ожесточился, но гнев тут же угас — злость сейчас была ни к чему. — Мисарагорн никогда не перестанет быть свободным. Она улыбнулась этому, всё так же не глядя на него. — Он рожден, чтобы быть свободным, — произнесла она спустя несколько минут почти меланхолично. Эйгон инстинктивно накрыл её руку своей, пытаясь утешить. — Я поговорю с дедушкой. Он выслушает меня, когда я… Она положила свою вторую ладонь поверх его руки и покачала головой, печально улыбаясь. Все слова, что готовы были сорваться с его губ, застряли в горле. Её фиалковые глаза мерцали, точно две звезды, отражая последние лучи заходящего солнца. Это было прекрасно: он видел все оттенки пурпура в её взоре, в то время как её серебряные волосы в лучах заката обрели неземное сияние, танцующее в широком спектре золотого и красного. В этот миг он не видел ничего прекраснее неё, и никогда еще он не чувствовал себя таким опустошенным, когда она отвела взгляд, снова уставившись на запад. — Расскажи мне историю, — прошептала Гейль, не отрывая глаз от горизонта. Эйгон закрыл глаза, услышав в её голосе боль — ту самую, которую он сам пытался задушить в себе, сводя к небытию в попытке заглушить собственную муку. — В начале… — начал он, всё еще не открывая глаз; её ладонь по-прежнему лежала на его руке. — В начале, в Чертогах Безвременья, прежде чем время стало временем, а сущее — сущим, был лишь Эру Илуватар, Единый. Тот, кто пребывал в одиночестве, Отец Всего. — Голос Эйгона звучал тихо, и все звуки вокруг них замерли, превратившись в едва уловимый шелест мира. «Властелин колец» всегда был для него утешением в прошлой жизни. Там, где добро и зло были черным и белым. Где существовали просто Свет и Тьма. — Прежде чем время стало временем и прежде чем Неугасимое Пламя разожгло жизнь из пустоты, Отец Всего соткал первую музыкальную тему. Но она не была чистой, ибо Мелакс задевал струны раздора, вплетая их в первую тему, ибо жаждал он власти и хаоса. Вторая тема началась с улыбки Эру Илуватара посреди бури первой темы, но Мелакс неистовствовал и бушевал, пока не восстал вновь, посеяв раздор и во вторую тему музыки Эру, приведя в смятение остальных, кто танцевал под ноты Илуватара. Наконец, сурово и твердо Эру Илуватар усмирил Мелакса, и тот затих перед лицом Творца, прежде чем Отец Всего соткал свою третью, финальную тему. И из этой темы вышли Семь — семеро существ великой силы, рожденные из его мысли прежде всего остального, чтобы быть с Тем, Кто более не был Одинок. Миновало мгновение, последние лучи солнца озарили мир. Холод, который он чувствовал кожей, был лишь далеким отзвуком по сравнению с той болью, что ныла внутри — болью, которая утихала с каждым произнесенным словом, пока он плел великое сказание, уводя их воображение в дивный мир, далекий от их собственного, печального. — Когда музыка была соткана, Отец Всего явил Семерым свое видение того, что должно произойти, когда время станет временем, а бытие восстанет из пустоты… Эйгон рассказывал историю до глубокой ночи, и его тихие слова были подобны укрывающему их одеялу. И пока его негромкий голос плыл над миром, смягчая, но не в силах окончательно прогнать диссонанс этой трудной ночи, история — неведомо для них обоих — начала складываться в иную песнь. Песнь, рожденную из боли и любви, из праведности и непокорности. Песнь, что со временем превратит ледяные ветры в летний бриз, когда великая музыка зазвучит голосами тех, кто пришел на смену не сумевшим спеть. Такова была важность этой ночи, которая затеряется в истории так же легко, как рассказанная Эйгоном легенда затерялась в порывах ветра. ***** Конец 99 года от З.Э., Королевская Гавань Точка зрения Бейлона Бейлон наблюдал за этим хаосом глазами ястреба: десятки юношей и мужей сражались плечом к плечу, чтобы в мгновение ока предать друг друга, как только союзы изживали себя. Однако среди всей этой сумятицы его взор был прикован лишь к одному — к тому, кто облачился в доспехи багряного, синего и желтого цветов. Эти отличительные цвета уже начинали узнавать как цвета, принадлежащие Эйгону, и только ему. И глядя на то, как сражался Эйгон — не как мальчишка, но как зрелый муж, — как расчетливо он наносил тяжелые удары, как уверенно и контролируемо ставил блоки, сохраняя быстроту и решительность движений даже в латах, Бейлон понимал: скоро всё королевство заговорит о «цветах Эйгона Юного Дракона». — И ПОБЕДИТЕЛЕМ ОБЩЕЙ СХВАТКИ СРЕДИ ОРУЖЕНОСЦЕВ ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПРИНЦ ЭЙГОН! Бейлон встал и зааплодировал вместе со своей невесткой, сестрой и Визерисом. По ристалищу разнеслись неистовые крики простолюдинов и знати; громогласное скандирование «Эйгон, Эйгон, Эйгон!» усилилось, когда его сын победно вскинул меч в воздух. Его отец поднялся со своего места, и крики стали еще громче. Джейхейрис одобряюще хлопал в ладоши, и здравицы в честь короля слились в единый гул с выкриками в честь его третьего сына. — Он готов к рыцарским турнирам, — сказал ему отец, когда Визерис ушел, а Эйгона повели в шатер, чтобы он мог прийти в себя и показаться мейстеру. Бейлон покачал головой. — Ему нужно окрепнуть. У него есть мастерство, но не хватает силы. Ему всего пять и десять. Меле было опасным делом, и принц не хотел, чтобы его сын сражался до того, как станет достаточно силен для победы. — Ты слишком опекаешь мальчика, — упрекнул его отец, прежде чем вздохнуть и направиться прочь. Бейлон молча последовал за ним; Королевская гвардия держалась в нескольких шагах позади. — Возможно, оно и к лучшему. Ведь это потребовало бы посвящения Эйгона в рыцари, — добавил король, бросив на него быстрый взгляд, прежде чем отвернуться. Бейлон прикусил язык, понимая, что промолчать будет разумнее. Посвящение Эйгона в рыцари в еще более юном возрасте, чем был посвящен Деймон, только еще сильнее ударило бы по растущему эго его второго сына, как бы Бейлон ни пытался это отрицать. Отношения между братьями и так были натянутыми — Деймон воспринимал успехи Эйгона как личное оскорбление. Сейчас было лучше всего держать их подальше друг от друга, чтобы они не забыли о своем кровном родстве. В глубине души Бейлон знал, что почти ничего не сделал, чтобы исправить этот разлад. «Алисса, ты бы так разочаровалась во мне, я знаю», — промелькнуло у него в голове. — Ступай к нему, — сказал отец, на мгновение остановившись. — Сообщи, что я поговорю с ним завтра утром, после заседания Малого совета. Бейлон расстался с отцом; сир Крэбб последовал за ним. Принц на мгновение взглянул на рыцаря, прежде чем устремить взгляд вперед, пока они пробирались к полю, где стояли шатры оруженосцев. — Как думаешь, он готов к рыцарству? — спросил он стареющего рыцаря. — Говори прямо. Королевский гвардеец помедлил с ответом. — В этом не было бы ничего предосудительного, мой принц, — осторожно ответил он, после чего добавил: — Бывали и куда менее достойные кандидаты. Да, тех, кто не заслуживал звания «рыцарь», было в избытке. — Но… — продолжил сир Крэбб, — я бы сказал, что ему нужно больше опыта в настоящем бою, вне рамок турнира. Я бы хотел увидеть его окрещенным кровью, мой принц. — Ты хочешь увидеть его кровь прежде рыцарства? — легко уточнил Бейлон. В былые времена, до долгого мира Джейхейриса, посвящение в рыцари после битвы или охоты на разбойников было обычным делом. В мирные же годы юношей посвящали, когда их лорд или рыцарь-наставник считал их достойными. — Именно так, мой принц, — подтвердил сир Крэбб, и на его лице промелькнула тень сомнения. — Ты считаешь это необходимым, — Бейлон не скрывал удивления. Сир Крэбб твердо кивнул. — Чем раньше он отнимет жизнь, тем лучше, как бы мрачно это ни звучало, мой принц. Принц Эйгон может заколебаться там, где колебаться нельзя. Бейлон бросил на сира Крэбба быстрый взгляд и отвернулся. Он знал, о каком колебании идет речь. Большинство мужчин проходили через это. Но это поколение… принц сомневался, что многие из них вообще оказывались в подобных обстоятельствах. Даже Деймон заметно изменился, когда вернулся из Долины после охоты на дикарей. Визерис же… что ж, Визерис никогда не был рожден для жизни воина. «Хорошо», — подумал Бейлон. Ходили слухи о беспорядках в городках по пути к Сумеречному Долу. Возможно, он поручит Эйгону разобраться с этой проблемой вместе с сиром Крэббом и тремя десятками гвардейцев. Они подошли к шатру Эйгона, стоявшему поодаль от остальных. Еще за десятки шагов от него доносились звуки буйного веселья. Гвардейцы у входа поспешно поклонились, но Бейлон проигнорировал их и вошел внутрь. Картина, представшая перед ним, заставила его лишиться дара речи. Юноши пили вино прямо из котелков, привязанных к предплечьям; струи заливали их одежду, пока они вливали напиток в глотки. Визерис стоял рядом с Эйгоном, подбадривая остальных криками. Только когда один из оруженосцев — кажется, малый из рода Санглассов — крикнул «Принц-наследник!», веселье позорно оборвалось. — Оставьте меня с сыновьями, — властно произнес Бейлон. Словно крысы, все бросились врассыпную. Те, у кого к рукам были привязаны горшки, уходили с особым «достоинством», спотыкаясь и с грохотом вываливаясь из шатра. Оставшись наедине, Бейлон впился взглядом в сыновей, у которых хватило совести выглядеть хоть немного пристыженными. — Кто придумал эту нелепость? — спросил он, кивнув на какого-то пьяного дурака, отключившегося в дальнем углу. Эйгон, выглядя смущенным, робко поднял руку: — После турнира в Утесе Кастерли… мы начали искать новые способы празднования. Бейлон посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Доклады гласили, что Эйгон стал менее… отстраненным и ведет себя больше как подобает юноше его лет. И всё же видеть его таким было… не худшим зрелищем. — Отец, это всего лишь шутка. Неужели ты против того, чтобы мы отпраздновали победу моего младшего брата? — Визерис громогласно расхохотался, приобняв Эйгона за плечи. Смех застрял у него в горле, стоило Бейлону одарить наследника тяжелым взглядом. В шатре воцарилась неловкая тишина. — Я хочу поговорить с Эйгоном наедине. Визерис вздрогнул, переводя взгляд с отца на брата. Он хотел что-то сказать, но еще один взгляд Бейлона заставил его проглотить слова. — Отец, — коротко бросил Визерис и вышел. Бейлон кивнул сиру Крэббу, и тот, поклонившись, отправился охранять вход. Принц снова посмотрел на Эйгона. Тот наблюдал за отцом с непроницаемым выражением лица, которое тут же сменилось настороженностью. Бейлон вздохнул и сел напротив сына, рассматривая его обнаженный торс. Бледная кожа была покрыта иссиня-черными пятнами ушибов, но ничего, что указывало бы на переломы. «Алисса, ты бы гордилась нашим сильным мальчиком», — с тяжелым сердцем подумал он. — Есть травмы? Эйгон удивился вопросу, но покачал головой: — Ничего серьезного. Всё пройдет за седмицу, — спокойно ответил он. Бейлон кивнул. Тишина снова повисла между ними. — Ты хорошо сражался, — начал Бейлон, не в силах выносить напряжение. — Меня особенно впечатлил тот трюк с ногами. Эйгон всё еще выглядел настороженным, отвечая медленным кивком: — Я придумал это на тренировках. Заметил, что многие пренебрегают работой ног и балансом ради силы и красивых ударов, — в голосе сына промелькнули нотки веселья, но он тут же снова замкнулся, выпрямив спину. — Я просто воспользовался этим. Разговор снова заглох. Бейлон не знал, что еще сказать, но чувствовал, что хочет сказать больше. — Отец… — нерешительно начал Эйгон. Бейлон кивнул, подавляя желание выглядеть слишком заинтересованным. — Ты что-то хотел от меня? Принц посмотрел на сына с изумлением. Эйгон спрашивал так, будто их разговор наедине без официальной причины — нечто странное. И, подумав об этом, Бейлон понял, что это, пожалуй, так и есть. — Твой дед хочет видеть тебя завтра утром. Бейлон никогда не знал наверняка, о чем думает Эйгон, но сейчас эмоции на лице сына были очевидны: настороженность сменилась напряженной защитной реакцией. — Понятно, — медленно произнес Эйгон. — Я приду к нему. Снова тишина. Эйгон откашлялся: — Если это всё, что тебе было нужно, отец… — Нет, Эйгон, — отрезал Бейлон. — Совсем наоборот. Я пришел сказать, что я… — «Горжусь твоим достижением», — слова застряли, не в силах прорваться сквозь стену подозрительных глаз. Он чуть не ушел, так и не сказав главного, но всё же нашел другие, более сухие слова: — …впечатлен. Бейлон встал. — Скоро тебя посвятят в рыцари, сын мой. Возможно, ты разделишь с Деймоном звание самого молодого посвященного Таргариена. Это будет великое достижение. Эйгон улыбнулся, но улыбка была явно неискренней. — Спасибо, отец. Это то, к чему я стремлюсь. Лицо юноши снова застыло в маске фальшивой вежливости. На Бейлона смотрели пустые глаза Алиссы, и только тогда он понял, как его слова могли быть истолкованы. Прежде чем он успел что-то добавить, Эйгон тоже поднялся. — Я чувствую боль в ребрах, пойду к мейстеру, если позволишь. Взгляд Эйгона прошел мимо него. Увидев, как напряжен сын, Бейлон лишь кивнул. Эйгон тут же покинул шатер. Бейлон смотрел ему вслед, а затем долго стоял в тишине, глядя на колышущийся полог входа. — Алисса… — вздохнул он. Она всегда лучше владела словом. Остра на язык и еще острее умом. Он невольно улыбнулся печальной улыбкой, которая тут же угасла. Бейлон принял бесстрастное выражение лица и направился к выходу. Сир Крэбб ждал его, чтобы проводить к главному ристалищу, где Деймон должен был сразиться в конной сшибке.