The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Начало 99 года от З.Э., Королевская Гавань Точка зрения принцессы Эйммы Песни и гомон голосов часами наполняли бальный зал Твердыни Мейгора — утром завершились последние турнирные состязания. Лорды и рыцари со всего королевства собрались на этот памятный пир в честь возвращения Визериса. По крайней мере, формально, как она сама про себя подметила. Мало кто сомневался, что большинство приехали сюда если не за славой на турнире, то ради того, чтобы выслужиться перед королем и её свекром, принцем Бейлоном… хотя, казалось, у принца день выдался куда более суетным, чем у короля, который не так давно удалился в свои покои. Её дед, король Джейхейрис, с каждым днем выглядел всё старше, и, по слухам, принц Бейлон всё чаще принимал решения, которые иначе принимал бы государь. Это означало, что и от Визериса потребуют большего усердия; Эймма ожидала, что вскоре после пира их отправят на Драконий Камень управлять островом от имени свекра. Она огляделась. Людей поубавилось — рыцарей поскромнее и мелких лордов попросили удалиться, но зал всё еще был полон. Присутствовали не только вестеросцы: виднелись несколько пентошийцев, браавосийские купцы — люди, явно имеющие связи с верхушкой своих городов, — и прочие знатные гости из Эссоса. С тех пор как Триархия окрепла, выбив Волантис из Спорных земель, баланс сил в Эссосе заметно изменился. Визерис говорил ей, что король совершенно не заинтересован в этом конфликте, какие бы награды ни сулили эссосцы за поддержку. Он лишь упомянул, что Его Милость доволен тем, что спесь Волантиса поубавили. Поначалу это удивило Эймму, но когда муж объяснил ей суть натянутых отношений дома Таргариенов с Волантисом, всё стало на свои места. Помимо пары вежливых, но пустых бесед, она ни с кем особо не общалась. Большую часть времени она провела с придворными дамами и своей сестрой Амандой, которая приехала вместе с мужем, лордом Хардингом. Эймма не видела её со дня собственной свадьбы, и ей было приятно представить сестре Рейниру, которую та еще не видела. Ночь близилась к концу. Эймма сидела рядом с королевой; с другой стороны от бабушки сидела Гейль. Принцесса вполуха слушала разговор королевы с леди Блэквуд и леди Тирелл, в то время как Визерис стоял подле отца и беседовал с людьми, среди которых был молодой рыцарь Отто Хайтауэр, отлично показавший себя в сшибках, несмотря на юность. Рейнира начала капризничать, и Эймма слегка покачала её на коленях, что не особо помогло. Слуги донесли, что девочка проснулась пару часов назад, и Эймма решила взять её на пир. Это привлекло внимание королевы, и Эймма поднялась: — Бабушка, Рейнира разволновалась. Прости нас. Королева ласково улыбнулась: — Она просто утомилась и готова снова отдыхать. — Она повернулась к Гейль: — Гейль, почему бы тебе не пойти с Эйммой? Гейль послушно кивнула, встала и вскоре уже шагала рядом с ней. Эймма внимательно присмотрелась к тете. Та была кроткой, плечи её слегка поникли, а выражение лица, несмотря на внешнюю вежливость, было печальным — словно в ней погас какой-то свет. С тех пор как она вернулась из того безрассудного и непродуманного полета, который не на шутку напугал короля, королеву и даже их самих, Гейль стала тихой и подавленной. Она сбежала из Красного Замка под покровом ночи, заставив гвардейцев и драконьих пастухов выпустить её к Лиазмаринье, и улетела на Драконий Камень к Эйгону. Они исчезли на несколько часов, а когда вернулись в столицу, Эйгон объяснил, что они летали над Узким морем. Гейль не хотела говорить об этом, когда Эймма спрашивала её, что случилось. Поначалу принцесса списала всё на нагоняй от короля и королевы. Но шли дни, а Гейль оставалась прежней: она почти ни с кем не общалась, кроме королевы. Даже с Эйгоном, которого, как знала Эймма, Гейль обожала. — Тебе весело, тетя? — мягко спросила Эймма, укачивая Рейниру, пока они обходили бальный зал по краю. Гейль вздрогнула от вопроса; её слабая улыбка никого не обманула. — Да, — робко ответила она, а затем откашлялась и повторила уже тверже: — Да, весело. Эймма не поверила. Музыка становилась громче, и Рейнире это, кажется, понравилось, поэтому Эймма свернула к источнику звука. — Ты можешь поговорить со мной, тетя, — сказала Эймма, сочувственно сжав предплечье Гейль. Она заглянула той в глаза: — Что произошло между тобой и Эйгоном? Он… Глаза Гейль округлились, она густо покраснела и яростно затрясла головой. — Нет, нет, он не делал ничего подобного! — выпалила она с оскорбленным видом, но тут же поникла, и в этот миг Эймма всё поняла. — Он не хочет на мне жениться. «О, Гейль…» — печально подумала она, ощутив тревогу не только за тетю, но и за Эйгона. Брак между ними считался делом почти решенным, хоть об этом еще не объявили официально. И то, что Эйгон пошел на попятную… — Почему? — спросила Эймма. Гейль напряглась, высвободила руку из хватки Эйммы, но тут же сама схватила её за ладонь. — Это неважно, — Гейль встретилась с ней взглядом. — Пожалуйста… пожалуйста, не говори никому, даже Визерису. Эйгон сам объяснится с отцом. Я не могу… не могу об этом говорить. — Глаза Гейль заблестели. — Обещай мне. — Это было наполовину мольбой, наполовину требованием. Эймма смотрела на Гейль, стараясь скрыть жалость. «Эйгон… почему ты отказал ей?» — недоумевала она. Гейль обожала Эйгона… нет, она была уверена, что тетя не просто обожает её деверя. — Обещаю, — выдохнула Эймма. Она не могла отказать тете, когда та так доверилась ей. Гейль с облегчением выдохнула. — Спасибо, Эймма, — прошептала она. Эймме отчаянно хотелось устроить Эйгону взбучку за то, что он с ней делает, и она страстно желала понять его мотивы. Она решила расспросить его после разговора с королем. Визерис скоро тоже узнает — свекор уже упоминал ему об этом союзе. «Союзе, которого не будет, если Эйгон останется непреклонен», — подумала она. Она отогнала эти мысли. — Пойдем посмотрим, кому принадлежит этот голос, — бодро предложила Эймма. Гейль благодарно улыбнулась. Эймма удивилась, увидев певца. Это был высокий, светловолосый и красивый юноша с точеным лицом — уроженец Западных земель, это было очевидно. Он мастерски играл на лютне; даже на фоне остальных музыкантов его талант был слышен сразу. — Эймма. Она обернулась. К ней, мягко улыбаясь, шел Визерис. — Любовь моя, — он поцеловал её в щеку. — Тетя Гейль, — тепло поприветствовал он принцессу, и та коротко улыбнулась в ответ. — Кепа! — радостно закричала Рейнира. Визерис просиял и взял двухлетнюю дочь на руки. — Она утомилась, — заметила Эймма. — Но вела себя очень прилежно. Музыка сменилась на более медленную. — Вот как? — весело отозвался Визерис, подбрасывая дочь на руках. — Моя идеальная маленькая принцесса! Рейнира хихикала, пытаясь схватить отца за лицо. Глядя на них, Эймма улыбнулась еще шире. Визерис обожал дочь и никогда не стеснялся проводить время с таким маленьким ребенком, в отличие от других лордов. — Она и впрямь выглядит сонной, — подтвердил Визерис, прижимая её к себе. — Я как раз думала отнести её в покои. — Незачем ждать. Я и сам порядком устал. Может, пойдем вместе? — предложил муж. Эймма посмотрела на Гейль, которая лишь улыбнулась им обоим. — Идите. Со мной всё будет хорошо, я скоро вернусь к матери, — заверила их Гейль. Эймма колебалась, но ободряющий взгляд тети заставил её уступить. — Я зайду к тебе завтра, — пообещала Эймма. — С Гейль всё в порядке? — спросил Визерис, когда они отошли. Эймма была тронута его добротой. Он умел быть очень наблюдательным. — Да, — солгала она, как бы ей того ни хотелось. — Просто немного утомилась от праздника. Визерис кивнул. — Длинный выдался день, верно? — усмехнулся он. Они направились к выходу. Эймма оглянулась и увидела принца Бейлона, всё еще беседующего с дворянами. Пробежав глазами по залу, она нашла принца Эйгона. Он разговаривал с темнокожим мужчиной в богатых, ярких одеждах. — Кто это? — полюбопытствовала Эймма. Визерис проследил за её взглядом, и на его лице на миг отразилось недовольство. — Летниец, который просил деда помочь ему отвоевать земли, которые он считает своими по праву. Кажется, принц Джаллом… или Джалол, не помню точно. Дед ему, конечно, отказал. Эймма задумчиво хмыкнула, наблюдая за Эйгоном и летнийцем. — Кажется, беседа у них серьезная. Визерис хохотнул. — Ты же знаешь Эйгона. Он обожает слушать о чужих землях и народах. Не удивлюсь, если этот летниец выкладывает ему всё под чистую. Эймма не разделила его веселья. Она снова посмотрела на Гейль, которая стояла одна у музыкантов, слушая их игру. Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, они знают Эйгона совсем не так хорошо, как им кажется. Она вздохнула и отогнала эти мысли. Рейнира на руках у отца уже закрыла глаза. — Заснула, — шепнула Эймма. — Да? Ну, тогда поспешим, пока не проснулась, — тихо рассмеялся Визерис, и Эймма улыбнулась мужу. ***** Начало 99 года от З.Э., Королевская Гавань Точка зрения Джейхейриса Он поднял взгляд от стола-реплики, когда двери распахнулись и вошел его внук в сопровождении двух рыцарей Королевской гвардии. Эйгон слегка прихрамывал — не слишком заметно, но он явно берег правую ногу. — Дедушка. — Эйгон поклонился. — Ты хотел видеть меня? — спросил он с бесстрастным лицом, хотя в голосе отчетливо слышалось любопытство. Джейхейрис несколько мгновений пристально смотрел на мальчика, прежде чем отвернуться к гвардейцам: — Оставьте нас. Рыцари поклонились и вышли, закрыв за собой тяжелые двери. Джейхейрис снова перевел внимание на внука, который молча стоял с пустым выражением лица, глядя на макет. «Мне следовало уделять мальчику больше внимания», — подумал он про себя. Возможно, тогда он знал бы об истинном характере внука больше, чем… те противоречивые сведения, что доходили до него годами. Младший сын Бейлона был… противоречием. Да, это лучшее слово. Противоречие, которое определяло его и сейчас. Воин. Ученый. Добрый. Холодный. Брат. Чужак. Джейхейрис задумчиво хмыкнул. Поначалу, на поверхности, могло показаться, что Эйгон пошел в Вейгона, который в детстве был молчалив и на всех смотрел настороженным, отстраненным взглядом. Но король знал тогда и понимал теперь: это не так. Мальчик совсем не походил на Вейгона, который, несмотря на свою холодность, всё же оставался живым ребенком. Эйгон же в детстве был куда ближе к смерти. Говорили, что некоторые недоумки при дворе считали, будто смерть до сих пор держит ребенка в своих когтях — с тех пор, как он пережил ту детскую болезнь, которую не мог объяснить ни один мейстер и от которой любой другой на его месте умер бы. Кое-кто даже заявлял, что выжить ему позволила драконьей кровь, но король пресекал эти отвратительные шепотки. Иначе его дочь Дейнерис не умерла бы от куда менее серьезного недуга. Нет… Джейхейрис не думал, что дело в крови. Ведь долгие годы после этого мальчика вряд ли можно было назвать живым. Король взглянул на внука и снова отвернулся к столу. Когда-то он подумывал о том, чтобы… спрятать мальчика в самых дальних закоулках замка. Подальше от любопытных глаз. Было невыносимо сознавать, что его внук — слабоумный, и что этот слабоумный посмел выжить, в то время как его мать Алисса — нет. Он думал, что боги издеваются над ним, как они часто любят делать. Как делали всегда. Лишь несвойственная Бейлону дерзкая защита сына — защита, рожденная скорее из чувства вины и долга, чем из любви, — удержала его руку. Это и то, что Эймон всегда вставал на сторону Бейлона, как братья всегда делали друг для друга. Колющая боль в груди обострилась, и он отвернулся от мальчика, заставляя разум вернуться в настоящее, пока эти иглы не превратились в мечи. — Это точная копия, работу над которой закончили две луны назад, — произнес Джейхейрис вслух. Он жестом пригласил Эйгона подойти ближе к резному столу, который наконец-то приказал изготовить. Это была реплика Расписного стола, находящегося в главном зале Драконьего Камня, — стол в форме Вестероса с вырезанными городами, замками, ориентирами и даже разветвленными руслами главных рек континента. Эйгон замер рядом с ним, сохраняя молчание, как он часто делал в присутствии деда. Которое случалось нечасто, признал король. Он не считал, что мальчик чего-то стоит, даже после его чудесного исцеления от «недуга ума», наступившего после установления связи с Мисарагорном. Эйгон держался особняком, предпочитая одиночество с фолиантом в руках или деревянным мечом, позже расширив круг общения лишь до Элисара, Гейль и Визериса. «Возможно, мне стоило быть внимательнее», — размышлял старый король. Понять мальчика было бы куда проще, если бы он так долго не игнорировал доклады, восхвалявшие острый ум Эйгона и его преданность учебе. Тогда он отметал их как попытки умилостивить его и лесть в период его разочарований и горя. Отчуждение Алисанны после того, как Висерра покончила с собой в порыве позорного безрассудства; его королевский выезд, длившийся более двух лет; а позже — смерть Эймона… всё это ослепило его, не дав разглядеть неординарность мальчика. Острая боль в груди вернулась, и он на мгновение закрыл глаза. Как это возможно… что до сих пор кажется, будто его Эймон умер только вчера — такой… незаслуженной смертью? Он прерывисто выдохнул сквозь плотно сжатые губы. Он знал, что никакого времени не хватит, чтобы залечить эту рану… эту постоянную ноющую боль в старых костях. Тяжкий груз осознания того, что Эймону было суждено стать великим королем под стать деду, давил на разум подобно стальным цепям, тянущим на дно мрачного, беспощадного океана. «Или это была вина?» — на миг задумался он. «Что бы ты подумал, мой мальчик?» — мысли короля унеслись в воспоминания. Эймон… он был лучшим воплощением его самого и Алисанны. И его забрала случайная стрела в месте, где он вообще не должен был находиться. Боль усилилась, и он глубоко вдохнул; сердце словно пронзили острием меча. Промелькнула мимолетная мысль: быть может, это призрачный клинок Эймона колет его за предательство его единственной дочери. Джейхейрис снова открыл глаза и глубоко выдохнул, опершись рукой о резной стол, чтобы прийти в себя. «Возможно, я это заслужил», — подумал он, прежде чем взять волю в кулак и отбросить сентиментальность и слабость. Сердце снова ожесточилось. Это было правильное решение. Его долг перед государством. Его долг — укрепить власть своего Дома. Не имело значения, что Рейнис должна была унаследовать трон. Неважно, была ли она умна и подготовлена Эймоном. Неважно, было ли у неё истинное сердце. Нет… Она была женщиной. И она не была Таргариеном. Эймон об этом не позаботился. Она — Веларион, и он не допустит, чтобы Трон, который его дед завоевал пламенем и кровью, перешел в руки тех, кто ниже их; тех, кто посмел тянуться выше, чем заслуживает, какими бы родственниками они ни считались. И если говорить проще… он предпочел бы умереть тысячу раз, чем позволить этой вероломной, хваткой змее сесть на Трон. — Дедушка… — необычно обеспокоенный и нерешительный голос Эйгона вырвал его из забытья. Старый король взглянул на юношу. Тот стоял настороженно, но твердо. Его лицо выражало озабоченность, но не слабость, и Джейхейрис внимательно присмотрелся к нему; тяжесть в груди начала отступать. Он видел, как сильно мальчик изменился по сравнению с тем безразличным и холодным ребенком, каким он был в те редкие моменты их общения в прошлые годы. Теперь, в свои пятнадцать, Эйгон стоял на пороге возмужания с тихой уверенностью, которая напоминала королю об Эймоне — хотя в нем не было и тени исполнительности или силы Эймона. Детская припухлость исчезла, уступив место чертам крепкого юноши… юноши, который унаследовал слишком многое от облика Алиссы, помимо тех же поразительных глаз. Это длинное угловатое лицо было болезненным напоминанием; напоминанием, которое должно было преследовать Бейлона так же сильно, как и глаза мальчика. У богов было жестокое чувство иронии: наделить ребенка всем умом и своенравием матери, но не дать ни капли её духа. — О чем я говорил? — спросил Джейхейрис скорее самого себя, прежде чем вспомнил и снова сосредоточился на макете. — Да… точная копия Расписного стола. — Она не совсем точная, — осторожно произнес Эйгон, не отрывая взгляда от реплики. Джейхейрис повернулся к нему, пристально изучая внука. — О? — вопросительно поднял он бровь. Эйгон на миг взглянул на него, прежде чем указать на Речные земли. — Зеленый Зубец раздваивается, и менее полноводная река уходит на восток, к Лунным горам, — сказал Эйгон, проводя пальцем по рельефу карты. — Вот здесь, чуть севернее гостиницы «На перекрестке» и Харровей-Тауна, — он указал на фермерские угодья к востоку от Трезубца, — воссоздана гораздо более слабая ветвь, где река разделяется на три рукава, прежде чем затеряться в долинах Арренов. Джейхейрис нахмурился. — Я не помню, чтобы это было вырезано на настоящем Расписном столе. Эйгон посмотрел на деда, его выражение лица стало настороженным. — Я… я сам добавил это на стол. Джейхейрис слегка прищурился, побуждая Эйгона продолжать. — Я провел немало времени в библиотеках некоторых речных лордов, на картах которых были небольшие отличия в ландшафте королевства. Вернувшись и совершив полет на Мисарагорне, я подтвердил существование этой малой, но значимой реки, которой не хватало на Расписном столе… это детали, которые в какой-то момент могут оказаться важными. — Эйгон снова перевел взгляд на стол, мудро избегая смотреть королю в глаза. — Речные земли были и всегда будут центральным узлом всех Семи Королевств. Я счел… важным, чтобы они были запечатлены во всех подробностях. На несколько мгновений между ними воцарилась тишина. Джейхейрис держал свой гнев под строгим контролем — ровно настолько, чтобы он лишь едва тлел. И всё же… какая дерзость со стороны мальчишки — осквернить то, что создал его предок. Неважно, что оригинал был неточен. Это был исторический шедевр. Но с другой стороны… когда этот мальчик вообще проявлял гордость за свое происхождение? Гордость за королевскую кровь, текущую в его жилах? Джейхейрис молчал, хотя внутри него ярость уже перерастала в бурю. «Как растрачены таланты, как бы поздно они ни проявились», — устало подумал он. Он мог бы выковать из Визериса великого правителя, если бы боги благословили старшего брата таким умом вместо второго и третьего сыновей. Гнев отступил, уступив место суровому взгляду. Король вспомнил слова Элисара, который с восторгом и похвалами рассказывал ему об Эйгоне, когда тому было всего одиннадцать именин. Мальчик интересовался историей — интерес, нехарактерный для такого возраста. Элисар любил вести с ребенком дебаты и с удовольствием сообщал королю о метких наблюдениях мальчика, не по годам зрелых. Именно тогда Джейхейрис впервые заподозрил, что в внуке скрыто нечто большее. Одно из тех наблюдений особенно врезалось ему в память: аргументы Эйгона о взлете и падении Речных Королей и неизбежности их краха как следствия географии, а не политики или численности армий. Если он помнил правильно, мальчик утверждал, что все три династии Речных Королей — Мадды, Джастмены и Тиги — были обречены самой природой расположения их престола. Они обосновались вокруг Трезубца, в землях, легкодоступных с моря, реки или суши, в то время как Аррены, Ланнистеры и Дюрандоны воздвигли свои замки в регионах, для взятия которых потребовались бы реки крови — даже если не брать в расчет их древнее наследие. У Старков был Волчий лес на востоке и северные горы, у Гарденеров — верховья Мандера и Красные горы за спиной. У всех этих бывших королевских домов были естественные преграды, которые, по словам Эйгона, помогали им править, пока не пришли его прадед с женами и не покорили всех пламенем и кровью. Джейхейрис медлил с ответом, его раздражение окончательно угасло. Если бы только у Визериса был такой острый ум. Если бы три сына Бейлона были одним человеком. Визерис знал, как нравится лордам, Деймон был воплощением огненного нрава, а Эйгон… Эйгон, возможно, был всем остальным. С этой мыслью Джейхейрис отпустил последние остатки гнева. И всё же… ему было любопытно. Почему мальчик счел Речные земли настолько важными, что осмелился испортить реликвию своего дома? Причина была очевидна любому, кто не был круглым дураком, но королю хотелось услышать объяснения из его уст… проверить, верен ли его расчет. — Оставим тот факт, что ты самовольно осквернил важную реликвию нашего Дома, — произнес Джейхейрис сурово, его голос звучал резко, но не злобно. Он пригвоздил внука взглядом. Юноша не отвел глаз — а ведь этот взгляд заставлял бывалых воинов вдвое старше него превращаться в жалких, дрожащих существ. — Объясни свои доводы. Эйгон помолчал, прежде чем указать на Высокое Сердце. — Если против нашего Дома вспыхнет восстание, армии, скорее всего, сойдутся в четырех точках. — Эйгон указал на три другие отметки. — Тамблтон, — его рука скользнула к городу, а затем севернее, — Харренхолл, — и, наконец, на запад, — Каменный Септ. — Это удачно расположенные места, находящиеся на дорогах, ведущих к Королевской Гавани или недалеко от них. Они достаточно близки к городам и замкам, способным снабжать армии. — Эйгон поднял глаза от стола и встретил взгляд Джейхейриса, не мигая. — Армии с Запада, армии с Востока и армии с Юга. И три из четырех этих сборных пунктов находятся в одних только Речных землях. Джейхейрис внутренне усмехнулся. Его лицо посуровело, и он заговорил ровным, но режущим голосом: — И это, по-твоему, какое-то новое открытие? Любой, у кого есть хоть капля мозгов, придет к такому же заключению. Речные земли были сердцем королевства, дорог там было не меньше, чем самих рек, а учитывая расположение столицы, в город невозможно было попасть, не проехав через них. Взор Джейхейриса упал на Божье Око. Перед глазами вспыхнула весть о гибели его брата под этим самым Оком. Да… Речным землям было суждено стать местом, где королевство будет истекать кровью. Он заставил себя отвернуться и посмотрел на внука с неприкрытым пренебрежением. Мальчик почти не отреагировал на его резкость; единственным признаком гнева было едва заметное движение его ноздрей. «Неужели он всегда был настолько невозмутим?» — Да… это очевидно, Ваша Милость, — осторожно произнес юноша, и его голос звучал впечатляюще ровно. — Но… Эйгон взял длинную указку, лежавшую у стола, и очертил купол от Каменного Септа до той области, где, по его утверждению, находилось еще одно разветвление рек. — Если вы контролируете этот регион, вы контролируете все пути к Королевской Гавани, кроме одного. Даже если враги переправятся через эту реку, — Эйгон указал на левый проток, — им всё равно придется форсировать правый приток Черноводной, а он глубокий и быстрый, что замедлит любую армию, идущую на столицу. — Эйгон перевел взгляд на Джейхейриса. — Завоеватель должен был передать хотя бы эти части Речных земель под прямой контроль нашего Дома. Харренхолл должен был стать владением Короны, как Драконий Камень и Королевская Гавань. Юноша на секунду нахмурился, прежде чем продолжить: — Мы могли бы построить новые замки в ключевых точках внутри этого «купола» и передать их рыцарям и лордам Узкого моря. Тогда ни одна армия не смогла бы угрожать нашему престолу — или, в худшем случае, мы бы задержали их на время, достаточное для прибытия подкреплений. Губы Эйгона дрогнули, а в глазах сверкнул понимающий огонек — это выражение выглядело странно на лице, которое Джейхейрис привык видеть лишь холодным или презрительно-почтительным. — Конечно… не то чтобы это имело значение. Не тогда, когда у нас есть драконы, — добавил Эйгон, и его лицо снова приняло маску осторожной почтительности под тяжелым взглядом деда. — Ты считаешь, мой прадед совершил ошибку? — Голос Джейхейриса был спокоен, но в нем звучала опасная угроза. Разумеется, он не считал Завоевателя непогрешимым, но было мало вещей, в которых Эйгона I можно было бы упрекнуть. — Да, — ответил Эйгон без тени страха. Джейхейрис одарил его испепеляющим взглядом, и юноша выпрямился. — Считаю, дедушка, — добавил он более уважительно, и Джейхейрис пренебрежительным жестом велел ему продолжать. — Мой тезка… — начал Эйгон медленно, в его голосе сквозила крайняя осторожность, — был великим человеком. Немногие смогли бы так сплотить Королевства в то время, как это сделал он. Но я верю, что он недостаточно изменил баланс сил. — Как он мог «недостаточно» изменить баланс сил? — спросил Джейхейрис с легким недоверием. — Он отобрал у них короны и заставил склониться, он забрал их мечи и переплавил их, чтобы выковать трон, на котором я сижу — символ нашей власти. — Верно, — подтвердил Эйгон кивком. — Но те же бывшие короли по-прежнему сидят в своих замках, и их власть почти не пошатнулась. Те же Дома — четыре великих дома (я считаю Баратеонов продолжением рода Дюррандонов), — в голосе Эйгона проскользнула едва заметная резкость, вызвавшая у короля любопытство, но тот отложил этот вопрос на потом. — Им по-прежнему верны вассалы, дававшие клятвы тысячи лет назад. Дома, способные по одному слову собрать десятки тысяч воинов. Мой тезка даже даровал двум Домам титулы лордов-парагонов, хотя эти регионы могли быть легко поглощены Королевскими землями и навсегда остаться в прямом владении Дома Таргариенов! Произнеся это, Эйгон внезапно застыл и вернулся к своей обычной позе — безразличной и почти надменной. После нескольких мгновений тишины он добавил: — Наши драконы — наши величайшие союзники. — Что-то промелькнуло в его взгляде. — И наши драконы обеспечат наше превосходство так, как никогда не сможет ни одна армия. — Глаза Эйгона прикрылись, он снова повернулся к реплике Расписного стола. — Но это была упущенная возможность сосредоточить в руках нашего Дома как можно больше власти. Джейхейрис пристально наблюдал за внуком, обдумывая его слова. Это не было глупостью. Но это было недальновидно. В те времена почти не существовало механизмов управления Королевствами. Малый совет и его опоры пришлось возводить с нуля, и король знал, какая это непосильная задача для любого, даже для Завоевателя, который был способным администратором, но в первую очередь — воином. Потребовалось почти всё время правления самого Джейхейриса, чтобы укрепить связи, законы и институты, удерживающие государство. Он слишком хорошо знал масштаб этой работы и понимал, сколько еще оставалось сделать после его отца Эйниса. Это не означало, что его прадед был кем-то, кроме как невероятно проницательным человеком. Завоеватель заложил фундамент гораздо более глубокий, чем простое покорение Вестероса силой. И начал он еще до высадки. До него у дома Таргариенов не было своего герба… пока он его не создал. Это показало, что он — часть вестеросской знати, а не иноземный захватчик из Эссоса. Его прадед понимал необходимость казаться «своим»: официально принял Веру в Семерых и позволил Верховному Септону помазать себя на царство в Староместе. Всё это создавало образ вестеросского короля, принявшего андальские традиции. Он пришел завоевывать как валириец, облаченный в андальские одежды. Его прадед понимал: это нужно, чтобы обеспечить верность не только страхом, как это делали Хоары. И если бы его прадед уничтожил Простор как древнее королевство — королевство, долгое время считавшееся сердцем андалов, а Старомест — его душой, — можно было представить, к какому напряжению это привело бы. Вся добрая воля, которую стяжал Завоеватель, оказалась жизненно важной, когда тот монструозный отпрыск узурпировал трон и едва не погубил их Дом. Крах наступил бы раньше, чем у Джейхейриса появился бы шанс восстановить власть Таргариенов над Королевствами. Нет… даже если считать действия прадеда «ошибками», это были ошибки ничтожного масштаба, и любой был бы счастлив совершать такие «промахи». Единственной истинной ошибкой, которую, по мнению Джейхейриса, совершил его прадед, было то, что он не поставил ту женщину на колени и не заставил проглотить свое семя, вместо того чтобы позволить ему прорасти в её порочном чреве. Что же до нынешнего положения… Речные земли под властью Талли не имеют прав на королевское происхождение, а Простор в руках Тиреллов вызывает презрение почти у всех их вассалов. Ни один из этих Домов не может требовать такой абсолютной преданности, как Старки или Аррены. Этого достаточно. Аррены и Старки слишком далеки и малочисленны, чтобы представлять серьезную угрозу, а Баратеоны обязаны своим положением его Дому. Единственная реальная угроза — Ланнистеры и их золото, но и на них найдется управа. А если они когда-нибудь восстанут… что ж, их драконы всё исправят. Джейхейрис отвернулся от юноши и направился к другому столу, где была расставлена доска для кайвассы, стояли два кубка и кувшин с вином. — Иди сюда. У меня есть еще пара часов до заседания совета. Джейхейрис сел и отхлебнул вина — дорнийского красного. Его взгляд следил за тем, как внук занимает свое место. Лицо Эйгона ничего не выражало, но нерешительность в его шагах выдавала неуверенность. Это было хорошо. Эйгон поднял большую ширму и установил её между досками, но прежде чем он успел сесть, Джейхейрис небрежно спросил: — А какие ошибки, по-твоему, совершил я? Эйгон замер на несколько секунд, прежде чем напряжение покинуло его тело, и он сел на место. Джейхейрис начал расставлять свои фигуры — Эйгон ответил тем же. Его взгляд был опущен почти минуту, пока он, наконец, не поднял глаза и не встретил взор деда. — Вы не совершили никаких ошибок, Ваша Милость, — произнес Эйгон своим обычным безразличным тоном; на его лице застыло серьезное, но почтительное выражение. Джейхейрис, вопреки самому себе, громко расхохотался. Звук его смеха напоминал одновременный щелчок тысячи спускаемых тетив, он заполнил собой всё пространство покоев. Эйгон выглядел ошарашенным — внезапный хохот короля заставил его выйти из образа. Когда же смех Джейхейриса затих, он сурово уставился на юношу, и его губы скривились. Голос короля прозвучал резко, как удар хлыста: — Не смей больше лгать мне. Какие ошибки, по-твоему, я совершил? Ты был достаточно смел, чтобы критиковать величайшего из нашей династии. Так говори же! — С этими словами он смахнул ширму, не сводя глаз со своего дерзкого внука. Лгать ему в лицо! За эти годы король видел достаточно, чтобы понять: Эйгон не испытывает перед ним благоговения. В мальчике жило высокомерие, которое Джейхейрису хотелось уколоть, спровоцировать — чтобы понять, откуда оно берется и почему он поступает именно так. Осквернение Расписного стола лишь потому, что он счел его неточным, наглядно показывало склонность юноши действовать так, как тот считает нужным! Помощь Эйгона Веларионам в торговле с Севером увеличила богатство Морского Змея и сделала Север менее зависимым от южных поставок продовольствия. Следствием этого стало то, что две луны назад один из Мандерли женился на одной из бесчисленных кузин Веларионов. И это было далеко не единственное дело, в которое он вмешался. Его покровительство простолюдинам на Драконьем Камне, которых он обучал на моряков и рыцарей, принесло ему их непоколебимую верность. Верность, которую разделяли и те рыцари, с которыми он сдружился во время королевских выездов. Ни в чем из этого не было смысла, пока не посмотришь глубже. На амбиции мальчика. Он собирал поддержку для своих безумных и навязчивых идей за пределами берегов Вестероса. Но чего король никак не мог понять — так это «зачем». Удивление сошло с лица Эйгона. Приняв прежний вид, он долго молчал, прежде чем передвинуть фигуру легкой конницы вперед. Джейхейрис уже собирался поторопить его, но Эйгон наконец ответил. Его голос был так же неподвижен, как холодный воздух над облаками: — Вы выдали Рейнис за Велариона. Слова прозвучали как удары молота. Эйгон смотрел на него своими разными глазами, которые, казалось, ожили, превратившись в шторм из осуждения. Буря из злых ветров вины бушевала в самом центре души Джейхейриса, будто именно он был виновником всех бед их семьи. Король едва не отшатнулся. Джейхейрис подавил гневную отповедь, уже готовую сорваться с губ, и сдержал искушение обрушить на него свою ярость. — Мой сын выдал Рейнис за Корлиса, — процедил он сквозь зубы, прищурившись, и двинул копейщиков вперед. Эйгон слегка склонил голову, как бы признавая этот факт, и на мгновение перевел взгляд на доску, прежде чем снова посмотреть на Джейхейриса — взглядом, который, как знал король, обычно заставлял трепетать любого. Но не этого мальчика. — И разве Эймон не был предан долгу? Разве он не был вашим наследником? Разве Рейнис не была наследницей вашего наследника? Как глава нашего Дома, вы несли прямую ответственность за линию Эймона. — Эйгон замолчал, после чего склонил голову в извиняющемся, но твердом жесте. — Простите, если сочтете мои слова дерзостью, Ваша Милость. Джейхейрис почувствовал, как в груди закипает гнев, и часть его не была направлена на мальчика. Он знал, что брак Рейнис с этим человеком будет ошибкой, но Эймон и слушать ничего не хотел. В этом вопросе Эймон проявил упрямство, не желая рассматривать никого другого — даже не желая ждать, пока подрастет Визерис. Он верил, что союз с богатыми Веларионами обеспечит будущее и наследство его дочери. А это лишь помогло отобрать его у неё. Боль снова дала о себе знать. «Как же ты ошибался, сын мой», — подумал он. Но прежде чем он успел погрузиться в горькие думы, Эйгон, к счастью, продолжил, обведя рукой пространство вокруг: — Впрочем… всё это… рано или поздно всё равно должно было случиться. Джейхейрис хранил молчание, хотя ярость всё еще терзала его. В этой тишине игра продолжалась: каждый сделал по несколько ходов, пока король переваривал слова внука. — Это еще почему? — спросил он наконец. Эйгон занес руку над фигурой дракона, обхватил её пальцами и сжал в ладони. — Положение Рейнис… конечно, уникально, — начал он осторожно (Джейхейрис фыркнул и велел продолжать). — Она была наследницей наследника и имела дракона. Но теперь факт остается фактом: её сын, Веларион, связан с драконом. Если в браке Деймона появятся дети, весьма вероятно, что и они оседлают драконов. Деймон не пожелает меньшего для своих наследников, а ни отец, ни Визерис не смогут ему отказать. — Эйгон поставил дракона на доску. — Теперь у вас могут появиться две другие ветви нашей крови. Две ветви с претензиями — пусть и меньшими, но претензиями. И обе со временем, в следующих поколениях, получат доступ к драконам. Джейхейрис знал это. Разумеется, знал. Тот факт, что дракон Визериса умер, грыз его разум; лишь мысль о том, что Мелеис не чета Вхагар, а сын Рейнис — всего лишь щенок с драконьим недоростком, приносила успокоение. С Деймоном проблем не было: король уже планировал сделать так, чтобы его наследникам не дарили яиц при рождении и не позволяли связывать себя с ящерами. В конце концов, потомство Деймона будет Ройсами, а не Таргариенами. И даже если они сохранят имя (согласно какому-нибудь уговору с Реей Ройс), он позаботится, чтобы никто из них не стал всадником. «Но откажет ли Бейлон своим внукам так, как должен?» — эта мысль мелькнула в голове, но он отогнал её. — Каков план на случай, если у нас будет множество сыновей и множество ветвей Дома Таргариенов? — Эйгон поднял взгляд от доски. — Или, говоря проще, несколько домов драконьих всадников? — А что насчет твоей ветви? — парировал Джейхейрис суровым взглядом, не желая отвечать на вопрос, на который у него самого не было готового решения. Проблема, с которой придется разбираться его наследникам, когда придет время. Эйгон намеренно отвел глаза. — Кто сказал, что я не стану последним в своей ветви? Возможно, так было бы лучше, — ответил он с мрачной усмешкой, и это предположение мгновенно оборвало беседу. Джейхейрис уставился на него с непониманием и искренним удивлением. Мальчик… Эйгон не лгал. Он действительно считал, что лучше не иметь детей. Было ли это из-за его одержимости этими глупыми странствиями? Он ожидал, что погибнет вдали от дома? Эйгон молча передвигал фигуры. Тишину прервал Джейхейрис. — И почему обязательно должен быть «план»? — спросил он критически, решив пока отложить странное замечание внука. — Они будут исполнять свой долг и подчиняться законному королю. Рейнис, её выводок Веларионов, Деймон, ты… — Джейхейрис сделал паузу, его глаза сузились. — …и все остальные, в ком течет Кровь Дракона. После меня — Бейлон. После Бейлона — Визерис. После Визериса — его сын. Все последуют за ними. Реакция Эйгона поразила его. На лице юноши отразилось крайнее недоверие. — И это всё? — спросил Эйгон, и в его голосе прозвучало неподдельное разочарование. — Долг? И это ваш щит?! Джейхейрис сорвался: — Следи за тем, как разговариваешь! Эйгон вздрогнул. На краткий миг Джейхейрис почувствовал укол сожаления, но оно тут же испарилось, когда лицо внука снова превратилось в маску безразличия и апатии. — Разумеется, Ваша Милость. Снова воцарилось напряженное молчание, хотя игра продолжалась в быстром темпе. Джейхейрис был этому рад. Он понимал, о чем говорит мальчик. Да и как он мог не понимать? Его собственного брата, Эйгона, лишил трона их гнусный дядя в мгновение ока после смерти отца; эта сука Висенья не теряла ни секунды, чтобы отозвать монстра из изгнания и захватить корону. Его брат Визерис… замучен до смерти в отместку. Его старший брат Эйгон… убит Мейгором над Божьим Оком. И он, Джейхейрис, выжил лишь милостью Богов и тем, что Мейгор был слишком занят войной с Верой; он знал: пролети Черный Ужас над Кастерли Рок, его и Алисанну выдали бы без тени сомнения. Всё сложилось так лишь потому, что сама низость Мейгора не позволила лордам склонить перед ним колени. Будь всё иначе… унаследуй Мейгор чуть меньше жестокости своей матери… «Долг — ненадежный щит», — горько признавал король. Он не будет жить вечно, а Бейлон… Джейхейрис устало вздохнул. Он доверял Бейлону. Он должен был. Бейлон был достаточно силен, чтобы принимать трудные решения. Такие, какие приходилось принимать самому Джейхейрису. Или даже еще более суровые. Слишком много драконов — это проблема, и Бейлон должен это видеть. Собственное безрассудство Гейль стало тому подтверждением. И раз уж речь зашла о безрассудстве Гейль… Теперь, более чем когда-либо, Гейль должна быть привязана к Эйгону. Её своенравие росло, и он не позволит ей дольше оставаться одной. Джейхейрис не поднимал глаз, двигая копейщиков наперерез легкой коннице Эйгона. Они играли в тишине еще несколько минут, прежде чем король заговорил: — Я позвал тебя, чтобы сообщить, на ком ты женишься. — Я не женюсь на Гейль, — произнес Эйгон с тихим спокойствием, прежде чем поднять взгляд. Где-то в глубине души, за слоем гнева, Джейхейрис задался вопросом, как давно мальчик догадывался об этом, но это не имело значения. Мальчик сделает так, как ему приказано. — Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор, — голос Джейхейриса стал низким, угрожающим. — У меня есть выбор. Он у меня есть, — ответил Эйгон с тонкой, почти беспомощной улыбкой… такой, какую король часто видел у людей, смирившихся со своей участью после смертного приговора. — Я не женюсь на Гейль. Даже если вы пригрозите лишить меня наследства. Даже если пригрозите убить. Даже если предложите сам трон — я не передумаю. — Эйгон говорил с такой безмятежностью, что это пугало; казалось, он уже принял собственную смерть как плату за отказ. Джейхейрис не знал, чего в нем больше — ярости от неповиновения или ярости от мысли, что он, король, способен убить собственного внука. — Почему? — лишь выдавил он. Что могло оправдать столь категоричный отказ от идеального союза? Дочь короля, всадница дракона. Та, к кому Эйгон, как всем было известно, был искренне привязан. Причин для отказа не существовало. Джейхейрису показалось, что в глазах мальчика что-то блеснуло — искра, которая исчезла так же быстро, как появилась. Эйгон словно сдулся, его лицо исказилось, и впервые за этот день он стал выглядеть как обычный подросток своего возраста. Эта перемена поразила короля. — Я родился видящим сны, дедушка, — тихо сказал Эйгон, и казалось, вся энергия покинула его тело. Джейхейрис вскинул брови. — Что это значит? — потребовал он ответа. У него была догадка, но неужели…? Он никогда не слышал о подобном у внука. — Это значит, что мои самые ранние воспоминания — это не детские игры, а Драконьи сны, — произнес Эйгон с мрачным видом, глядя на деда. — Сколько я себя помню… мне снились пылающие небеса. От затравленного взгляда Эйгона по спине короля пробежал холодок. — Я видел, как драконы танцуют танец смерти: на одной стороне зеленые драконы, на другой — черные. Я видел, как всё королевство подстрекает их биться, рвать друг друга на части, пока не остались лишь уродливые создания. — Эйгон закрыл глаза, но продолжал говорить: — Я смотрел, как эти искалеченные драконы становятся всё меньше числом и ростом, пока не стали величиной с лошадь. Но и это не был предел их падения — нет, предел настал, когда они стали не больше кошки. И тогда Лев, Олень, Рыба и все другие звери перестали склоняться перед Драконом… нет. Гнев зазвучал в голосе Эйгона, несмотря на закрытые глаза. — Они издевались над драконами. Их заговоры с «серыми крысами» больше не таились в тенях, они действовали открыто, больше не боясь пламени своих владык — ибо пламени больше не было. Эйгон открыл глаза: они были затуманены, взгляд блуждал где-то далеко. Следующие слова он произнес почти шепотом, но в этой картине не было ничего мягкого — это был ужас, в который не хотелось верить. — Пока они и вовсе не перестали склоняться, даже в насмешку. Они ополчились на Дракона. Дракон был ослеплен Соколом, — горько сказал он, — и в конце концов Олень пронзил Дракона рогами, Рыба предала Дракона, а Лев, прикинувшийся другом, перегрыз горло последнему из известных Драконов. Тот же, кто скрывался среди волков, превратился в нечто, что превзошло своим уродством даже самых искалеченных драконов. Лицо Эйгона осунулось, он выглядел больным. Джейхейрис же побледнел, когда услышал финал: — И сны всегда заканчивались льдом. Ибо пришла зима и воцарилась до конца времен. — Это Бейлон тебе рассказал?! — почти взревел Джейхейрис. Эйгон вздрогнул, на его лице отразилось замешательство. — Или Визерис? Говори! — бушевал король. — Рассказал что? Я не понимаю, — искренне удивился Эйгон. И Джейхейрис, всматриваясь в его лицо, понял: мальчику никто не говорил. Он не мог знать, если только… — Пророчество… Песнь Льда и Пламени, — его голос стал слабым, почти сорвался. Глаза Эйгона расширились до невероятных пределов. Дыхание Джейхейриса стало прерывистым, в голове билось одно-единственное слово: «Нет, нет, нет…». Он отвел взгляд от сочувствующего и встревоженного внука, вцепившись в стол, чтобы унять дрожь в руках. Неужели это и есть их наследие? Жгучее отчаяние затопило его. Столько усилий, столько пролитой крови ради этого трона… годы трудов… и всё впустую? — Когда? — выдохнул Джейхейрис, закрыв глаза. — Я не знаю, — признался Эйгон, и в его словах чувствовалась правда. Вдруг он почувствовал на плече мягкую руку. — Но не всё потеряно… дедушка, — голос Эйгона вырвал его из бездны. Король обернулся: внук смотрел на него с жесткой решимостью и яростью, которая смягчилась, когда он заговорил снова: — До того, как я встретил Мисарагорна… я никогда не видел его в тех снах, где драконы танцевали до смерти. Я узнавал их всех, несмотря на цвета, но своего там не было. Но после того, как я связал себя с ним… мои сны изменились. Зима больше не правит в конце. И небеса больше не пустуют без драконов. — Эйгон посмотрел ему в глаза с немигающей интенсивностью. — Танец всё равно будет. Но он больше не будет фатальным. Вот перевод завершающей части этой тяжелой и судьбоносной беседы: Эйгон убрал руку с его плеча и вернулся на свое место. Когда он сел, его разномастные глаза вновь впились в Джейхейриса; решимость на его лице не пошатнулась. — Моя судьба лежит на Востоке, дедушка. Именно это предотвратит гибель нашей семьи и обеспечит будущее нашего Дома. Я должен уйти на Восток. Я не знаю, на какой срок и какова конечная цель, но я знаю лишь то, что обязан идти. Я чувствую это самой глубиной своих костей. Эйгон устало вздохнул, и Джейхейрису показалось, что в его выражении лица промелькнула тень боли. — Вот почему я должен отказаться от брака с Гейль. Снова воцарилась тишина, на этот раз куда более долгая. Король прокручивал в голове всё, что знал о драконьих снах. Ни в одном из свитков, ни в одной беседе с септоном Бартом не упоминалось о подобном! Родиться «видящим». Их Дом был благословлен — и проклят — этими видениями. Именно они спасли их род от гибели вместе с остальными семьями валирийских владык… и именно они привели их к покорению Запада вместо земель Востока. Он всё еще хотел отрицать это, объявить всё ложью и актерской постановкой, но понимал, что не может. Не тогда, когда мальчик знал то, чего знать не мог. Джейхейрис снова встретился с ним взглядом. Вот почему мальчик казался ближе к смерти, чем к жизни? Потому что видел лишь смерть? В душе короля забил родник жалости. Родиться со снами о гибели и страданиях… — Рассказывай всё. Каждую деталь, — потребовал Джейхейрис. Следующий час пролетел незаметно, пока юноша в подробностях описывал свои видения. В его снах было мало логики: один образ сменялся другим без понимания того, сколько времени проходит между ними, — было ясно, что это не обычные грезы. Когда старший брат Эйгон рассказывал Джейхейрису о пророчестве, тот не придал этому большого значения. У него не было времени на предсказания, когда нужно было решать насущные проблемы. Со временем, когда ничего не происходило, он стал считать это не более чем легендой, передаваемой от отца к наследнику. Но теперь… Теперь, когда Эйгон видел тот самый конец, который его предок пытался предотвратить… Поколения могли сменяться без единого сбывшегося сна, он знал о безразличии и жестокости богов. Удар будет нанесен внезапно, когда они будут не готовы. — Почему ты не пришел раньше? — наконец устало спросил Джейхейрис, когда Эйгон закончил свой рассказ. Теперь он понимал мальчика лучше… его тягу к истории, страсть к морям, отстраненность от семьи — за редким исключением. Он ошибался. Мальчик не бежал от своего наследия. Ему не было плевать на свою кровь. Вот почему он собирал поддержку для амбиций за пределами Вестероса. Эйгон горько улыбнулся: — Кто бы мне поверил? Отец? Вы? — спросил он с извиняющимся видом. — Даже сейчас вы едва верите мне, и не поверили бы вовсе, если бы не пророчество Завоевателя. Джейхейрису нечего было возразить. Это было правдой. Он скорее счел бы внука лжецом, чем поверил в ту сказку ужасов, которой его накормили. — Куда ты отправишься? — лишь спросил он. Эйгон помолчал несколько секунд. — Сначала на Летние острова. Скорее всего, в течение года. А после… — он замолчал, и Джейхейрис понял, что юноша и сам не знает, в чем заключается его «предначертанная судьба». Король выпрямился. — Ты женишься на Гейль, — приказал он, заставив Эйгона вздрогнуть. Джейхейрис поднял руку, призывая к молчанию: — Я не стану утверждать, что полностью понимаю этот твой… зов Востока, — спокойно произнес он, буравя внука взглядом. Он верил, что Эйгон видит эти сны, но считал довод о невозможности брака надуманным — нет, более чем слабым. — Но женитьба на Гейль никак не повлияет на твое предназначение. Даже если Эйгон исчезнет на годы, это ничего не меняло — он должен был вернуться и спасти семью от Веларионов. О них королю еще предстояло подумать. Он был слишком стар, его тело слишком слабо. Теперь Бейлон был нужен ему как никогда. Глаза Эйгона стали жесткими. — Нет. То, как он произнес это короткое слово, могло бы заморозить комнату так же быстро, как северная зима сковывает воду. Джейхейрис стиснул зубы. — Нет? — опасно повторил он. — Нет?! У этого мальчишки хватило дерзости рассуждать о планах на всадников, вывалить на него чудовищные видения будущего и гибели их Дома, и он смеет говорить «нет», когда его призывают к долгу? — Выдайте её за отца, — сказал Эйгон. На мгновение Джейхейрис оцепенел, прежде чем опасно прищуриться, побуждая Эйгона объясниться. — Я знаю… — осторожно продолжил Эйгон, — знаю, что Гейль не может выйти ни за кого, кроме Таргариена, если только вы не готовы выдать её за безродного, но влиятельного человека на условиях матрилинейного брака. — Он на миг проявил любопытство, но, увидев выражение лица деда, поспешно продолжил: — Но брак с Бейлоном закрепит её в семье, а любые… — Эйгон запнулся, и в нем на миг промелькнула борьба, тут же исчезнувшая, — дети от их союза смогут жениться на Рейнире. Если у Визериса и Эйммы не родится сына, сын отца и Гейль должен взять в жены Рейниру, чтобы обезопасить трон. Джейхейрис откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Эйгона. — Почему ты считаешь, что у Визериса и Эйммы не будет сына? Лицо Эйгона снова стало холодным, еще более бесстрастным, чем обычно. — Эймма беременеет с двенадцати лет. В тринадцать она родила сына, который умер в колыбели. — Голос Эйгона был обманчиво спокойным, и Джейхейрис внутренне поморщился. — После Рейниры у неё был еще один выкидыш, а до этого — еще с полдюжины. Ей всего семнадцать, но… — он замолчал. Намек был предельно ясен. — Бейлон не согласится, — произнес Джейхейрис спустя минуту. Его сын отказался вступать в повторный брак после смерти Алиссы, и в этом вопросе он был непоколебим. — Если вы расскажете ему о важности этого шага… — тихо предложил Эйгон. Джейхейрис критически осмотрел внука. — Ты заботишься о Гейль, — просто констатировал он. Эйгон отвел взгляд. — Забочусь, — ответил он спустя несколько мгновений, прежде чем снова посмотреть королю в глаза. — Но это лучшее решение из всех, что я вижу. Мой отец будет добр к Гейль, у неё будет шанс стать матерью, а у её детей будет отец, который их всему научит. Джейхейрис чувствовал себя бесконечно усталым. Этот разговор завел их туда, куда он и не чаял попасть. — Эссос окажется совсем не добр к таким, как мы, — устало произнес он, глядя на юношу. Эйгон криво усмехнулся. — Я знаю, — серьезно кивнул он. Владык-драконов и их зверей вырезали. Их семьи убивали до последнего младенца. Предательство за предательством. Даже Волантис ополчился на Кровь Древней Валирии. — Но разве андалы не поступили бы так же, представься им случай? — тихо добавил Эйгон. «Да… именно так они бы и поступили, судя по твоим снам», — подумал король. Джейхейрис был слишком изможден, чтобы вызвать в себе ту ярость, которую должен был испытывать. Лорды, которые будут плести интриги и предавать в темноте, едва его потомки останутся без драконов… а может, и сейчас — те, кто отбросит клятвы, как только это станет выгодно и за ними перестанет стоять пламя и кровь. «Но разве они уже не предавали свои клятвы? Не присягали узурпатору? Не закрывали глаза на его злодеяния?» — Оставь меня, — с трудом произнес Джейхейрис. Эйгон еще секунду помедлил, затем встал, поклонился и молча вышел. Гвардейцы вошли сразу после его ухода, но король не удостоил их взглядом. Его взор был прикован к доске для кайвассы. Они перестали играть давным-давно, еще до того, как мальчик начал подробно описывать свои сны, но теперь Джейхейрис видел: продолжись партия чуть дольше, он бы проиграл. Король натужно поднялся, его взгляд ожесточился. Он посмотрел на сира Рокстона: — Мой сын должен быть в Башне Десницы. Передай ему, что я желаю его видеть. Рыцарь Королевской гвардии поклонился и немедленно удалился, оставив сира Редвина при короле. Вскоре прибыл Бейлон. Джейхейрис повернулся к гвардейцу: — Оставь нас. Никого не впускать, — скомандовал он, и оба рыцаря поклонились, прежде чем выйти. — Отец? — вопросительно произнес Бейлон. — Садись, Бейлон. Нам нужно многое обсудить, — ответил Джейхейрис мрачным голосом. Начало 99 года от З.Э., Королевская Гавань Оказавшись в своей комнате, Эйгон выдохнул — казалось, он задерживал дыхание долгие часы. Заметив, что руки дрожат, он сел на кровать и попытался успокоиться. То, что он сделал сегодня… То, что он наговорил… Столько чуши. И это сработало. Превзошло все его самые смелые ожидания. Он рухнул на кровать, раскинув руки, и закрыл глаза. Чувство было такое, словно с груди сняли огромный валун. Больше никакого брака, который сделал бы его ответственным за кого-то, кроме самого себя. Никакого чувства вины за то, что станется с этой семьей без предупреждения… Эйгон вздохнул. …Это не было полной чушью. Просто… по большей части. Не считая того влияния, которое его собственное существование оказывало на ход истории, он знал достаточно о будущем их династии, чтобы набросать убедительную картину. Картину, которая была достаточно правдивой, чтобы он не чувствовал себя лжецом, и которая позволила продать его версию событий. «Лучший вид лжи», — подумал он с легким содроганием, прежде чем тряхнуть головой. Как бы то ни было, в «сериале» было достаточно моментов о грядущей эпохе, чтобы он смог облечь их в форму расплывчатых драконьих снов, разом посеяв нужные подозрения. Он лишь жалел, что в свое время не читал историю внимательнее. Слишком много пробелов… Он медленно выдохнул, глядя в потолок. Тишина в комнате была оглушающей, но он был ей благодарен. Ему нужно было молчание. Честно говоря… ему повезло. Невероятно, безумно повезло. Он полагался на религиозные суеверия и туманные пророчества, чтобы заронить зерно сомнения, — так, чтобы у них не осталось иного выбора, кроме как поверить. По правде говоря, он ожидал, что Джейхейрис просто отпустит его на все четыре стороны, сочтя безумцем, но затаив опасение, что он может быть прав. Но тот факт, что Эйгон Завоеватель действительно предвидел Белых Ходоков, Иных — видение, передававшееся как пророчество из поколения в поколение… Вот это вынос мозга. Этой части истории он не знал совсем. Последствия того, что Драконьи сны способны видеть так далеко в будущее… Эйгон нахмурился. Был ли род Таргариенов единственным домом драконьих владык, одаренным снами на столетия вперед? Наверняка нет. Если предположить, что это была способность всех всадников… почему члены остальных сорока семей не видели ничего подобного за годы и десятилетия до Рока? Если учесть средний размер семьи в 5-15 человек, то за тысячи лет истории в Валирии должны были быть сотни людей с даром Даэнис. А что насчет других практиков магии? Жрецов или магов, изучавших тайные искусства, вроде Красных жрецов или заклинателей Асшая? Мелисандра видит будущее в пламени. Неужели в Валирии никто не мог делать того же? Он снова пришел к выводу: история с Роком Валирии не сходится. Как и события после него. Цивилизация такого масштаба не могла исчезнуть бесследно, оставив после себя лишь горстку мечей, стеклянные свечи и одну-единственную семью, которая сама не понимает, что делает её особенной. Драконьи сны, Валирия, магия. Эйгон тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Время еще будет. Сейчас этот метафорический валун, который он бросил в сюжет, должен вызвать достаточный эффект бабочки, чтобы изменить судьбы Визериса и Гейль к лучшему. Должен. Джейхейрис был параноидальным стариком, повидавшим достаточно, чтобы знать о двуличии людей. Было заметно, что он не стал отрицать слова о «серых крысах», снующих в тенях. Эйгон почувствовал укол вины, вспомнив об Элисаре. Он не считал Элисара коварным, но понимал, что у мейстеров есть свои интересы. Обязаны быть. Организация с тысячелетней историей, обосновавшаяся в каждом замке Вестероса, не продержалась бы так долго, не будь она расчетливой и полезной. У людей есть амбиции и желания — это неизбежно, особенно в этом мире, где жажда власти почти патологична. Здесь, если ты не борешься за власть, ты вряд ли выживешь. Эйгон отогнал мрачные думы. Всё же мейстеры казались ему похожими на евнухов древнего Китая: люди, отстраненные от официальной власти, но всегда находящиеся рядом с ней и вечно искушаемые ею. Когда существует целая раса людей — валирийских всадников, — которые являются воплощением всего, против чего выступает твоя вера, не нужно много причин, чтобы начать строить против них заговоры. Он знал, что мир не делится на черное и белое, но было бы глупо оставлять столь могущественную организацию без присмотра. Теперь Джейхейрис и Бейлон будут пристальнее следить за Цитаделью. «В любом случае, — подумал он с облегченной улыбкой, закидывая руки за голову, — меня ждет чистый разрыв!» Гейль выйдет за его отца (он подавил неприятное чувство в груди и сожаление), и, если Эймма не родит сына, Рейнира не окажется в паре с Деймоном, спровоцировав Танец, а выйдет за подходящего по возрасту Таргариена… И, надеялся он, дед осознал, насколько опасен бесконтрольный доступ к драконам. «Лицемерно, — признал он, — но это факт». Он не видел ничего хорошего в том, чтобы дети Деймона или Рейнис имели драконов. Джейхейрис не станет действовать жестоко, но он что-нибудь придумает. Эйгон не был уверен, доживет ли он до возвращения из своих странствий, а уходить, не сказав ничего, было бы неправильно… по отношению к Гейль. И Визерису. Это было лучшее, что он мог придумать: хаотичный вброс информации в этой точке времени должен был отклонить историю от курса, ведущего к катастрофе. А Визерис… Эймма была ключом. Эйгон почти ничего не знал о Танце Драконов, но понимал: если Эймма выживет… Если она останется жива, шансы на гражданскую войну при его жизни ничтожны. Но каковы шансы на это? Он поморщился. Вряд ли Визерис или Эймма послушают его, если он скажет им остановиться. И, честно говоря, они будут по-своему правы. С Деймоном-то следующим в очереди… Смерть Эйммы… Он даже не знал, сможет ли её предотвратить. Всё, что он знал — это случилось в родах. «А что я знаю о предотвращении материнской смертности?» — подумал он с гримасой. Он перевернулся на другой бок, чувствуя наваливающуюся усталость. Беспокоиться о вещах, которые ты не можешь контролировать… Может быть, это неизбежно. Может быть, Танец просто случится в другое время, при других обстоятельствах, как следствие самой феодальной системы Вестероса и гнилых людей, составляющих знать. Хотя… его семья и сама отлично справлялась с саморазрушением. Ланнистеры, Аррены, Старки — они удерживали свои королевства тысячи лет. Его Дом продержался меньше трехсот. «Что я могу сделать…» — дыхание Эйгона замедлилось, и он погрузился в сон. … Эйгон вскочил от оглушительного грохота! Он скатился на пол, мгновенно вскочил на ноги и по привычке выхватил кинжал. Глаза округлились, когда он понял, кто перед ним. — Отец? — спросил Эйгон. Замешательство сменилось тревогой, когда он увидел лицо Бейлона. Тот был в ярости. Эйгон медленно убрал кинжал, сглотнув ком в горле. Он ожидал этого, когда вносил предложение Джейхейрису. Бейлон будет относиться к Гейль так, как она того заслуживает. С уважением. С добротой. Возможно, со временем, даже с любовью. А он, Эйгон… он не мог. Он знал, что отец так и не оправился после смерти Алиссы, но это был единственный способ всё устроить. — Почему? — выплюнул Бейлон. В одном этом слове был яд. Эйгон молчал, пока отец приближался. — Почему ты скрывал от меня свои сны? Почему не сказал о планах на Восток? Бейлон теперь возвышался над сыном, его гнев становился всё глубже. — С чего ты взял, что имеешь право убеждать моего отца в том, что я должен снова жениться? На Гейль, вдобавок?! Кто дал тебе это проклятое право?! — Бейлон вибрировал от тихой ярости, его лицо исказилось в оскале, достойном дракона. — Мы никогда не были близки… отец, — сказал Эйгон так спокойно, как только мог, не отводя глаз. — Когда ты давал мне повод думать, что я могу доверить тебе то, что мучило меня всю жизнь? Это задело Бейлона; на его лице промелькнуло нечто помимо ярости, и Эйгон продолжил, несмотря на укол вины: — К тому времени, как я понял, что всё это значит, пропасть между нами стала непреодолимой. Ты был счастлив с Визерисом и Деймоном, но не со мной. Даже годы спустя я для тебя пустое место. Поэтому я молчал, пока не стало ясно: молчать дальше — значит погубить наш Дом. — Что до Гейль… — Эйгон больше не мог сохранять полное спокойствие. — Это ради нашего Дома и… — он запнулся, прежде чем добавить: — И она заслуживает хорошего человека, который не будет видеть в ней просто фигуру в игре. Он закончил честно. Гнев на лице Бейлона, было утихший, вернулся с десятикратной силой. На мгновение Эйгону показалось, что отец ударит его. Но тот не ударил. Бейлон начал медленно отступать, всё еще пылая яростью, а затем просто… развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Эйгон на мгновение закрыл глаза. «Еще один разрыв… но на этот раз не такой чистый», — подумал он невесело, глядя в открытое окно. Слова «Это ради нашего Дома» звенели в ушах. Он не был слеп к своим недостаткам. Он понимал истоки своих поступков. Это чувство к ней застало его врасплох, выбило почву из-под ног так сильно, что ему пришлось буквально бежать с доски, чтобы не пойти ко дну. Желание конфликтовало с желанием. Он хотел бы, чтобы это решалось так же просто, как война или дипломатия, но он сделал выбор. Выбор, к которому шел слишком долго. Он не смог бы вести жизнь странника, будь он женат на Гейль. Жизнь, которая могла бы быть прекрасной… но жизнь, полную ответственности. Начало настоящей ответственности. «Возможно, мне стоит уйти прямо сейчас», — тихо размышлял он. В глубине души он знал, что может отправиться завтра, а не через год, как сказал деду. И ему нужно было об этом подумать. Учитывая, как всё оборачивалось, ему нужно было уехать, чтобы снова найти себя. «Да, — решил он, — я ускорю события и просто уйду». Он тряхнул головой и вернулся в кровать, заставляя себя уснуть. Лишь на следующее утро, когда он яростно избивал манекен на тренировочной площадке, всё рухнуло. На полувзмахе он увидел Эймму, приближавшуюся к нему под охраной. Эйгон замер, его дыхание замедлилось, когда он разглядел её встревоженное лицо. — Эймма…? — спросил он обеспокоенно. — Что случилось? — Это Гейль, — сказала она, и сердце Эйгона на миг остановилось. — Она пропала.