The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конца 99 года от З.Э., Остров Ликов Лишь шум кожистых крыльев Мисарагорна, разрезающих ночной воздух, нарушал безмолвие, когда они пошли на снижение к одинокому острову, лежащему в самом сердце Вестероса. Серебристый свет полной луны заливал мир вокруг них. Эйгон чувствовал тревогу Мисарагорна — ту самую, что всегда охватывала дракона, стоило им оказаться в небе над этой частью Речных земель. Потребовалось больше усилий, чем обычно, чтобы заставить ящера подчиниться; почти столько же, сколько ушло на то, чтобы убедить его участвовать в безумных деталях этого плана. Они заложили вираж, и Мисарагорн опустился на берег острова. Озеро осталось за спиной, а их взоры обратились к источнику их общего беспокойства. Эйгон спустился со спины дракона. Мисарагорн зловеще вытянул шею, всматриваясь в бездонную тьму за плотной стеной деревьев; его низкий, рокочущий рык призрачным эхом разнесся по туманным окрестностям. Если на Драконьем Камне он чувствовал себя дома, то здесь… здесь казалось, будто тысячи глаз впились в него. Глаз, которые ощупывали и пронзали, ведомые кем-то — или чем-то, — кто считал их нежеланными гостями. Эйгон с силой похлопал Мисарагорна по шее — для дракона это было лишь касание перышка — и воззвал к их связи, заставляя его сосредоточиться на всаднике. Драконья голова повернулась к нему: один глаз косился на темные чащи, другой застыл на Эйгоне, пока по их связи пробегали волны недовольства. «Я рад этому не больше твоего, брат, — тихо ответил Эйгон, — но ты знаешь, почему я должен… мне нужны ответы, которые могут дать только они». Он говорил спокойно, но твердо, не желая сворачивать с того опасного и отчаянного пути, который сам себе выбрал. Он был на грани безумия, не зная, где Гейль. Спустя почти четыре недели она могла быть уже на полпути к Эссосу. Ему нужно было знать, где она, в порядке ли она, в безопасности ли. Приступ вины и скорби — едкий плод его собственных поступков — выжег дыру в его груди, которую, он знал, не залечить, пока он не найдет её и не исправит всё то, что разрушил. Это было меньшее, что он мог и обязан был сделать. Как он мог иначе? Ведь это он заставил её бросить всё, что она знала и любила; его действия не оставили ей иного выбора, кроме бегства. Дни складывались в недели, и он начал осознавать: нет ничего, на что бы он ни пошел ради её возвращения. Ни одного преступления, которое он не смог бы совершить, ни одного злодеяния, которое бы не обдумал. Он не смел даже допускать мысли, что она… Презрение к себе впилось в его существо гнилыми когтями: мысль о том, что она мертва из-за него, тяжелым грузом легла на совесть. «Нет», — яростно звенело в мозгу. Отрицание укрепляло его дух сильнее чего бы то ни было. Этого просто не могло быть. Он вернет её домой… чего бы это ни стоило. Мисарагорн оскалился еще сильнее, из горла вырвалось рычание. Ряды зубов длиной в несколько дюймов, острых как кинжалы, блеснули в лунном свете — пугающее зрелище. Эйгон с застывшим лицом бесстрашно коснулся морды дракона, зная, что ему нечего бояться другой части своей души. Части, которой он мог повелевать и направлять на то, что должно быть сделано. Эйгон выдохнул и снова потянулся к связи, пробиваясь сквозь приливы беспокойства, проникая в саму суть Мисарагорна. Их узы были прекрасны — так же, как прекрасна была сама природа связи всадника и дракона. Понимание между ними текло так, как не могли передать ни слова, ни жесты. Эйгон обнаружил, что это понимание можно развить еще глубже, если проявить воображение и доверие. Перед мысленным взором дракона возникли образы: высокие каменные стены, по которым ползет мох, словно лед по влажным скалам в разгар зимы. Две квадратные башни, будто высеченные самими великанами, фланкировали несокрушимые ворота, окруженные кольцом воды. Но когда выражение лица Эйгона стало холодным и твердым, как валирийская сталь, закаленная в северных водах, эти картины замка, способного простоять тысячу лет, сменились другими: горящие камни и сотни плавящихся лиц — молодых и старых, мужчин и детей. Бушующее синее пламя не щадило ничего, даже серое древо, возвышающееся над воротами. И это были не единственные видения. Треугольный замок с красными стенами из песчаника, окруженный водой с трех сторон, не спасался от извергаемого синего огня. Замок, что прятался в болотах Перешейка, считая себя невидимым для небесных глаз, сгорал точно так же. Эйгон продолжал показывать Мисарагорну финальную точку его яростного похода: город в устье реки, по руслу которой дракон должен был лететь всё дальше вглубь суши, пока не достигнет величайшего замка во всем Вестеросе. Замок не должен был сгореть весь — лишь настолько, чтобы обеспечить конец их рода. Мисарагорн моргнул, когда видения прекратились. Его огромные змеиные глаза сверлили Эйгона. Это мгновение длилось, казалось, целую вечность. Эйгон требовал невозможного — чтобы Мисарагорн бросил его на произвол судьбы, если сделка не состоится. И оба они это понимали. При всей власти, которую Эйгон имел над драконом, Мисарагорн был достаточно силен, чтобы сопротивляться ему — хотя бы какое-то время. Но Мисарагорн не стал сопротивляться. Он выпрямился во весь рост, его огромные крылья всколыхнули неподвижные воды и землю. Эйгон крепко уперся ногами, когда Мисарагорн начал разбег и взмыл в воздух, впервые с четырехлетнего возраста оставив его одного. Он провожал Мисарагорна взглядом, и в нем поселилось мрачное смирение. Это было принятие жертвы, которую необходимо принести перед лицом объективной реальности. Его действия были крайними, и шансы на то, что он погибнет или будет навеки проклят, были велики. Но его не волновала чудовищность этого плана. Тонкая оболочка морали, которой он себя связывал, лопнула. Он сожжет еще тысячу замков, если это заставит Их дать правдивые ответы, которые спасут то, что ему дорого. Эйгон выхватил меч. Звук выходящей из ножен стали прозвучал зловещим диссонансом в мертвой тишине ночи. Он с минуту смотрел на длинный клинок, уставившись во тьму за деревьями. А затем решительно вонзил меч в песок. Он сделал шаг вперед, безоружный и беззащитный. И стал ждать. Вскоре из тьмы начали проступать фигуры. Люди в плащах, черных, как бездна, из которой они вышли. Они шли, сцепившись руками, и Эйгон просто стоял, позволяя им приблизиться. Он мало знал о Зеленых людях. Аколиты Элисара на Драконьем Камне знали лишь сказки, передаваемые от матерей и бабушек. Шепотки о Зеленых людях, ведущих орды великанов, ездящих на лосях или гигантских сумеречных котах. О Зеленых людях, обладающих неестественной силой, оставленной в дар мстительными Детьми Леса. О Зеленых людях, приносящих в жертву чардревам каждого, кто осмелится ступить на Остров Ликов. Эйгон был слишком умен, чтобы отбрасывать легенды, какими бы нелепыми они ни казались. Особенно здесь, в Вестеросе, где в сказках правды больше, чем в словах людей. Эти истории перекликались с тем, что он видел своими глазами в своей первой жизни. Как минимум, он считал это место средоточием магии, подобно той пещере к северу от Стены — одним из последних остатков древнего чародейства, укорененного в земле, реках и лесах. Магии, выходящей за пределы человеческого восприятия. Если гигантское чардрево могло поддерживать жизнь человека в течение двенадцати десятилетий и дольше, питая его силой и позволяя видеть прошлое и будущее, то нетронутые чардрева времен Века Героев должны были быть источником магии не меньшей силы. Деревья, несущие в себе древнейший взор и присутствие Старых Богов. Раньше он избегал этого места: страх и осторожность перед Старыми Богами перевешивали любопытство к магии. Он хотел сначала сам научиться азам чародейства, но теперь у него не было такой роскоши. И если он встретит здесь свой конец или, что хуже, превратится в подобие Ходора, Мисарагорн уже слишком далеко — на пути к горам у Орлиного Гнезда (где нет чардрев), и он не откликнется на зов в ближайшее время. Эйгон почувствовал, как острое ребро стальной пластины, закрепленной на его браслете, прижалось к коже. Он верил, что у него хватит времени покончить с собой прежде, чем он проиграет этот бой, если до него дойдет дело. Эйгон двинулся вперед, перестав быть застывшей статуей; его взгляд переходил с одной фигуры в плаще на другую. Наконец они остановились, и он замер в нескольких футах от них, заметив под капюшонами заскорузлые лица — казалось, они покрылись коркой из-за засохшей краски. — Сын Долгого Лета. Зачем ты пришел? — спокойно спросил центральный всадник, слегка склонив голову. Капюшон соскользнул назад ровно настолько, чтобы глаза поймали лунный свет — зрелище было таким, будто сами его глаза были из серебра. «Сын Долгого Лета…» В мозгу что-то щелкнуло при этой фразе. Долгое Лето… Ах, Эйгон вспомнил: так назывался регион в Валирии — Земли Долгого Лета, место, почитавшееся как самое плодородное во всем мире. И это была истинная родина валирийского народа. Его глаза чуть сузились, почти незаметно. Удивительно, что эти люди обладали столь глубоким и забытым знанием; еще более странно, что они решили назвать его именно так. Ведь тысячи лет Валирию знали просто как Фригольд, забыв, что когда-то они были лишь сыновьями Земель Долгого Лета. — Я пришел за ответами. — Многие приходят за ответами. Лишь немногие находят их здесь, — спокойно отозвался предводитель, изучая его с любопытством. — Большинство вообще не ищет ответов, — ответил Эйгон с холодным каменным спокойствием; знакомые чувства поднимались в нем. — Они ищут утешения и спасения, но никак не истину в её первозданном виде. Ему нужно было знать лишь две вещи. — Да… — произнес человек в плаще. Серебристый свет луны померк, обнажая поразительные зеленые глаза. — И всё же ты ничем не отличаешься от тех, кто ступал на эту землю до тебя. «Ты ищешь утешения. Ты ищешь спасения», — это обвинение прозвучало, пусть и не было произнесено вслух. Эйгон сжал челюсти, не отводя взгляда от Зеленого Человека. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем остальные фигуры расступились. Главный из них склонил голову и тоже отошел в сторону. — Иди по тропе, пока она не оборвется. Эйгон пошел вперед. Тропа едва проглядывала сквозь темный туман. Он поднимался по ступеням из древних камней, и единственным спутником ему был жутковатый шум леса. Лунный свет фильтровался сквозь кроваво-красные листья, похожие на ладони; с каждым шагом ощущение чужого присутствия нарастало. Он читал записи мейстеров, описывавших их опыт на Севере. Один из них, живший несколько сотен лет назад, писал о покое, который чардрево Кархолда приносило даже самому непокорному ребенку или задиристому воину. Мейстер утверждал, что и сам почувствовал нечто подобное, несмотря на веру в Новых Богов. Эйгон не чувствовал никакого покоя, приближаясь к цели. Лики, вырезанные на белых стволах, становились всё отчетливее — призрачные лица, пугающе живые, словно людей внезапно превратили в деревья. Кто-то казался мучеником, кто-то счастливым, а кто-то — обладателем тайны, недоступной смертным. Когда тропа закончилась, присутствие чего-то иного стало почти осязаемым, словно на него набросили тяжелые якорные канаты. Но он не остановился, пока не предстал перед массивным деревом — выше, толще и шире любого, что он видел прежде. Его кроваво-красные листья были размером с человеческую ладонь, ветвям не было числа. Но внимание Эйгона захватило лицо, вырезанное на стволе. В самой глубине души он знал: эта Сущность — истинно потусторонняя. То «присутствие», что он ощущал с момента высадки, теперь сфокусировалось на нем миллионом глаз. Казалось, для этого Существа нет ничего скрытого. На миг туча сомнения накрыла его. Он понимал: шансы уйти ни с чем велики. Ни Старые Боги, ни Древовидец (он ожидал встретить здесь человека, подобного Бриндену Риверсу, но здесь не было никого) могли не ответить. Но он надеялся, что они поймут его решимость. То, как далеко он готов зайти ради правды. Он уже собрался заговорить, но шорох слева заставил его вздрогнуть. Эйгон мгновенно встал в защитную стойку, сердце бешено заколотилось. Его глаза медленно расширились, едва не вылезая из орбит. На мягкую влажную землю ступили маленькие босые ноги. На существе не было одежды, кроме переплетенных веток и корней. Кожа была орехово-коричневой, землистой, покрытой чешуйками, похожими на присохшие листья. Волосы напоминали плетеные струны бамбука — странные и чужеродные. Эйгон пытался подобрать слова, глядя в совершенно черные глаза, мерцающие под луной. Существо остановилось перед ним. Ростом оно было не выше четырех футов, но его аура делала его великаном. «Дитя Леса», — эхом отозвалось в его сознании. Дитя Леса к югу от Стены. Эйгон не был уверен в его поле, но этот казался скорее мужчиной. — Эйгон. Первый этого имени. Голос существа был мелодичным, прекрасным; слова лились, как тончайшие нити меда на теплом летнем ветру. Эйгон стряхнул с себя оцепенение и благоговение. Морок очарования спал, когда он вспомнил, зачем он здесь. Любопытство отступило перед единственной вещью, которая имела значение. — Я не Завоеватель. Я его потомок. Существо ничего не ответило и прошло мимо него к гигантскому чардреву, словно Эйгона и не существовало вовсе. Юноша напряженно следил за каждым его движением. Дитя Леса подошло к дереву и положило руку на ствол. Эйгон ожидал чего угодно — что кора запульсирует, всасывая существо в древесное море, но ничего не происходило. Секунды складывались в минуты. Терпение Эйгона начало иссякать. — Тебе здесь не место. Слова поразили его своей внезапностью. Существо обернулось, слегка склонив голову. — Я знаю, — ответил Эйгон как можно спокойнее. Странное ощущение смещающегося «присутствия» подталкивало его говорить дальше. Было ли это магией… или чем-то божественным? — Мне нужны ответы лишь на два вопроса. Я уйду и не вернусь. Эйгон мельком взглянул на лицо чардрева. — Тебе здесь не место, — повторило Дитя Леса. В его голосе что-то изменилось, и под решимостью Эйгона всколыхнулась тревога. После долгой паузы он снова заговорил: — Я знаю. Но я жив. И я здесь. Такова реальность. Эйгон упрямо сжал челюсти. Дитя Леса встретило его взгляд и кивнуло. — Ты ищешь то, что уже признал не своим. — Да, — честно ответил Эйгон, слегка склонив голову, но не сводя глаз с существа и дерева. — Старые Боги могущественны. Они существуют вне Времени. Они видят весь Вестерос. Слышат весь Вестерос. В прошлом и настоящем. — В его глазах вспыхнул жесткий блеск: воспоминания о Бране и Бриндене Риверсе, видящих рождение Джона в Башне Радости, промелькнули в сознании. — Я молю лишь об одном: узнать, где она и жива ли она. Не больше и не меньше. — А если Мы не дадим тебе ответов? — спросило Дитя Леса. «Мы…» Что это значило? Проводник? Коллективный разум? Эйгон стиснул зубы, его взгляд потемнел. Он приготовился к смерти. — Я сделаю всё, чтобы убедить вас в обратном. Впервые Эйгон увидел на лице существа нечто иное, кроме праздного любопытства. Это была жесткость. Ярость под маской камня. — Твоя Песнь — не наша. Будь благодарен. Голос существа больше не был медовой мелодией — теперь он напоминал шум деревьев, раскачиваемых бурей. Присутствие вокруг стало враждебным, но Эйгон не отвел взгляда, несмотря на смертельную опасность. «Твоя Песнь — не наша…» Эйгон снова склонил голову. — Я не желаю вам зла. Я просто в отчаянии. Он знал, что сам во всем виноват. Его упрямство. Его эгоизм. Его страх. Его неспособность принимать реальность такой, какая она есть, а не такой, какой он хотел её видеть или какой знал прежде. Он намеренно притуплял свои чувства к окружающему миру вместо того, чтобы признать: он — Эйгон, сын Бейлона, со всем, что прилагается к этому имени. «Принц. Сын. Брат. Друг. Защитник». Его ненависть и страх перед Богом — или какой бы то ни было Сущностью — и его бессмысленный, нелепый бунт наперекор Ему ослепили его. Он не замечал вреда, который причинял себе и окружающим. Тем, кто стал ему дорог. И всё это произрастало из страха. «Чего ты боишься?» — вопрос, с которым ему пришлось столкнуться лицом к лицу; вопрос, который он парадоксальным образом избегал и которым терзал себя всю эту вторую жизнь. Страх перед Богом. Страх привязанности. Страх смысла. Страх обретения цели. Страх жить. Страх заставлял его бежать. Бежать от ответственности. От тех, кто что-то значил для него в этой жизни. От зла, что он видел в этом мире, и от добра, которое мог бы совершить. Он предпочитал бегство в неизвестность, к тайнам и далеким землям, не заботясь о том, что оставляет позади, и упивался этой иллюзией свободы. Так же, как он упивался своим одиночеством. Своей незначительностью. Своим высокомерием. Он верил, что всё это — свобода, высшая свобода; верил, что побеждает, когда на самом деле был лишь рабом своего страха. В течение почти четырнадцати лет он не считал этот мир по-настоящему своим, этих людей — своим народом, эту семью — своей семьей. Ослепленный страхом, он намеренно игнорировал то влияние, которое мог и должен был оказать на этот мир и свою родню. Даже то единственное благое дело — попытка смягчить обстоятельства, ведущие к Танцу, — было рождено скорее из чувства вины, чем из чего-то иного. Точно так же эгоизм и страх заставили его причинить боль последнему человеку, которого он хотел ранить — своей невнимательностью и самовлюбленностью. Недели, прошедшие с её исчезновения, были подобны ледяной воде, вылитой на обнаженное тело, — шоком, сорвавшим вуаль из надуманной морали и ценностей, которые не приносили пользы ни ему, ни обществу. …Таким ли человеком он хотел быть? Беспечным, эгоистичным, полным жалости к себе трусом? Кем-то, кто использовал Гейль — ту, кто была для него гаванью нормальности, кто дарил ему искренность, дружбу и покой, которых он не находил ни в ком другом? Тем, кому он помогал расти, с кем делился историями так, как ни с кем иным? А затем — загнать её в угол, зная, как мало выбора у дочери короля, зная, что именно его влияние стало причиной того, что она не может выйти ни за кого, кроме члена семьи? Эти вопросы он задавал себе во время поисков Гейль, пытаясь исправить содеянное. И ответ его не порадовал. Действительно отрезвляющий момент. Осознание того, что страх сделал его хуже. Что страх заставил его растрачивать свое привилегированное положение впустую; что страх мешал ему признать семью семьей, несмотря на близость, которой он на самом деле жаждал. Страх перед тем, что он мог бы сделать для этого мира, обладая своими знаниями, заставлял его бежать к бесцельным приключениям. В этом ужасном озарении зеркало в его разуме разбилось, заставив его увидеть свое истинное отражение — искаженного человека, который боролся сам с собой в каждом действии. Беглец и боец. Родство и отстраненность. Лидер и одиночка. Ужасающее осознание, ставшее величайшим благословением… и потребовались мучительные последствия его поступков, чтобы он это увидел. Теперь он знал: жизнь без ответственности невозможна… так же, как невозможны его старые ценности. Эйгон… и Эйгон принял это. Когда-то он хотел знать, в чем смысл этой второй жизни, зачем она была дана, и часто боялся, что его могут выдернуть из мира живых так же легко, как он попал в мир мертвых — по прихоти Его. Теперь он нутром чуял то, чего так долго избегал: неважно, насколько он беспомощен перед Богом. Неважно, случится это или нет. Потому что в конце концов… Дождь идет, когда идет. Снег падает, когда падает. А огонь горит, когда горит. Что будет, то будет, и единственное, что он может контролировать — это то, какой смысл он придаст этой жизни. И что он из неё вынесет. Он нашел причину жить в Мисарагорне. Теперь ему предстояло найти смыслы. Жить без страха. Жить с целью. Он не знал, какую цель найдет, но одно он знал твердо: Гейль — это смысл его жизни, в каком бы обличье это ни проявлялось. И теперь он сделает всё, чтобы она жила и нашла свой смысл. Он задолжал ей это. И цена, которую потребуют за ответы существа за пределами человеческого понимания, — это цена, которую он заплатит не раздумывая. Даже если она будет велика. — Мы знаем, что такое отчаяние, — произнесло Дитя Леса. — И знаем цену, которую за него платят. Глаза Эйгона потускнели, мысли на миг обратились к войне Первых Людей и Детей Леса, но он быстро взял себя в руки. — Будет ли здесь назначена цена? — спросил он с жестким лицом, хотя внутри него уже жило смирение. — А если я попрошу твою жизнь? — просто спросило существо. Эйгон не отвел взгляда от его пронзительных глаз. — Я отдам её. Как только верну её домой. Живой и невредимой, — ответил он правдиво. Какая ирония: заплатить за её жизнь своей собственной именно тогда, когда он почти нашел цель в жизни. И всё же в этом было какое-то поэтическое облегчение. Своеобразный символизм: его жизнь за её. Она значила для него больше всех живых, и его действия привели к этому — цена была оправданной. Дитя Леса промолчало, отвернулось и приложило руку к чардреву. Прошли минуты (или Эйгону лишь казалось, что минуты), прежде чем существо наклонилось и подняло что-то между корней дерева. Оно подошло к нему; Эйгон стоял как вкопанный. Дитя Леса протянуло ладонь, на которой лежало какое-то семя. — Ты посадишь это семя чардрева после того, как заложишь свой город. Эйгон нахмурился. «Свой город»? — Такова цена, — заявило Дитя Леса. — Почему? — спросил Эйгон, пораженный простотой условий. «Мой город…» — он задумался. Когда он вообще собрался что-то строить? Однако в нем закипела настороженность. Существо ничем не выдавало своих мыслей, и это усиливало недоверие. Он знал, что чардрева — идеальный инструмент слежки за прошлым и настоящим… и, похоже, будущим. Но он не знал, на что еще они способны. Бран Старк мог влиять на прошлое через деревья — это было ясно, когда молодой Нед обернулся на голос. Могут ли они больше? Он подозревал, что «да». — Ты просил два ответа. Ты получишь два ответа. Эйгон стиснул зубы и, наконец, коротко кивнул. — Клянусь, что посажу это дерево после того, как построю… свой город, — произнес он, забирая странное семя. Существовали легенды о том, как сажают чардрева… о жертве, необходимой для их роста. Да будет так. Присутствие вокруг стало тяжелее, а затем отхлынуло; он почувствовал, что данная клятва связала его на уровне более глубоком, чем просто физический. Эйгон поджал губы. Искушение найти лазейку в клятве было огромным, но он сдержался, не желая испытывать терпение или милость Старых Богов. — Это проблема будущего, — подумал он. Дитя Леса приняло его слова и заговорило: — Она вернется в твою Королевскую Гавань в целости через две луны. — Это не отвечает на вопрос, где она сейчас, — сказал Эйгон с напускным спокойствием. — И в безопасности ли она сейчас. Молчание Дитя Леса было оглушительным. Эйгон сжал зубы, ярость закипела в нем, но он заставил себя успокоиться. «…Они ищут утешения и спасения, но никак не истину в её первозданном виде». Он прищурился, глядя на бесстрастное существо, и осознал: его визит был напрасным. Она бы вернулась в любом случае. Живой. Черт. Его разыграли как мальчишку. Теперь у него было это семя чардрева, которое он обязан посадить в обмен на знание, с которым не мог ничего поделать — знание, служившее лишь для его утешения. Он хотел возразить, что пришел за полной истиной, а не за утешением, но, глядя на лицо Дитяти, понял: больше он ничего не добьется. — Если она умрет… — тихо начал Эйгон, не договорив. У него не было доверия к существу перед ним; он не верил, что оно не попытается играть с ним и дальше, но страх перед богами померк на фоне желания видеть её в безопасности. Ведь в понимании Дитяти слово «безопасно» могло означать что угодно. — Все умирают. Все угасают, — произнесло Дитя Леса, с любопытством склонив голову, а затем добавило: — Для твоей утраты это время еще не пришло. Эйгон шумно выдохнул и заставил себя коротко кивнуть. Он не получил в точности того, чего хотел, но это было куда лучше любых других вариантов. И всё же вкус у этой победы был кислый. Горький. — Благодарю, — процедил Эйгон, переводя взгляд на исполинское чардрево, а затем снова на Дитя Леса. Выражение лица существа стало жестким. — Я делаю это не ради тебя. Твоя «Песнь-Которой-Здесь-Не-Место» изменила то, что должно было быть спето. Старые Боги приняли это. Такова их Воля. Эйгон ничего не ответил. Он склонил голову перед Дитятей Леса, затем перед Чардревом, и прежде чем развернуться, чтобы уйти и никогда не возвращаться, произнес напоследок: — Я не забуду дар, который вы дали мне сегодня. «И я не забуду, как меня обвели вокруг пальца», — добавил он про себя. «И не забуду то, что я уже сделал — и еще сделаю, — чтобы изменить песнь льда и пламени». И всё же… Развернувшись и идя по тропе обратно к берегу, крепко сжимая в руке семя чардрева, он думал о том, что теперь у него есть надежда. Надежда на то, что с ней всё будет в порядке. И это стоило любых коварных магических махинаций, которые могли провернуть с ним Дети Леса и Старые Боги… и стоило того загадочного «города» — идеи, которая надолго поселилась в его мыслях после того, как он покинул Остров Ликов. ***** Середина — конец 99 года от З.Э., неподалеку от сумеречной дороги у морского побережья POV Бартимоса Селтигара Грохот копыт был подобен грому; они скакали и скакали без устали. Низкие известняковые холмы проносились мимо, пока они летели по грязной тропе. Соленый воздух казался горьким на языке. План принца — оставить одного рыцаря в арьергарде, чтобы тот мог предупредить остальных в случае засады, — оправдал себя. Бартимос отчаянно надеялся, что они не опоздали. Показалась рыбацкая деревня. Звуки лязгающей стали доносились глухим звоном, разносимым соленым ветром. — К принцу! — взревел Бартимос, пришпоривая коня. Его люди подхватили клич. Ворвавшись на окраину, Бартимос увидел принца в его характерном багряно-синем доспехе. Он и его люди сражались в центре деревни, окруженные бандитами, которых было вдвое больше. У входа в трактир лежали туши убитых лошадей. Разбойники нападали яростно, отчаянно, но принц и уцелевшие рыцари держали оборону, сплотившись в кольцо, не дававшее врагу ударить в спину. Бартимос обнажил меч. Его отряд заходил с флангов, исполняя классический маневр окружения. Бандиты запаниковали, осознав опасность. Некоторые попытались бросить атаку на принца и бежать, но принц Эйгон не позволил им этого. После месяцев разочарований и погони за призраками, они наконец узнали от простолюдинов, что банда предпочитает скрываться в многочисленных рыбацких деревушках между Сумеречным Долом и Росби. Слухи подтвердились, стоило лишь сопоставить места нападений. «Здесь есть система, закономерность», — говорил принц, и именно эта уверенность заставила их разделиться, чтобы охватить большую территорию. И наконец они сорвали куш. Бартимос замахнулся; длинный меч сверкнул в лучах утреннего солнца и обрушился на шею ближайшего разбойника. Булькающий хрип утонул в шуме битвы и криках. Вид гибнущих товарищей посеял ужас в сердцах бандитов — преимущество, которым принц воспользовался мгновенно. Его клинок двигался смазанным пятном. Эйгон наступал как безумец, его ноги скользили по земле с поразительной легкостью, несмотря на кровь и грязь, начавшие покрывать пыльную почву. Рыцари вокруг него не отставали ни на шаг. Бартимос срубил еще двоих. Дыхание обжигало горло, сердце колотилось, и вдруг бандиты дрогнули. Одни бросали мечи, сдаваясь, другие пытались ускользнуть через прорехи в окружении, но люди Селтигара уже начали преследование. Один из беглецов тут же рухнул с мечом в груди. Бартимос мельком взглянул на своего оруженосца, Элдрика Сангласса: тот был цел, сидел в седле под присмотром одного из опытных рыцарей. «Хорошо», — подумал Бартимос. Когда люди Эйгона начали сгонять пленных и связывать им руки, Бартимос спешился и направился к принцу, по пути бросив взгляд на тела павших товарищей, уложенные отдельно от трупов бандитов. Из двух десятков человек, которых принц взял с собой, восемь были мертвы. Большинство из них — безвестные вольные всадники, но были и двое из рыцарских домов Западных земель. На доспехах принца виднелось несколько зазубрин, но ничего серьезного. Эйгон долго оглядывал окрестности, всматриваясь в закрытые ставни окрестных домов. Видимо, оставшись довольным, он снял шлем. По лицу катился пот, а его разномастные жесткие глаза впились в глаза Бартимоса. Селтигар посмотрел на друга с опаской. За последние месяцы эта жесткость пустила в нем глубокие корни. — Мой принц, — сказал Бартимос, склонив голову. — Мы выступаем немедленно. Сумеречный Дол — ближайший замок, — Эйгон недовольно поджал губы. — До темноты не успеем, учитывая нехватку лошадей и пленных. Придется разбить лагерь в поле. Бартимос знал, что принц не бросит своих людей, чтобы ускакать вперед. Кивнув, Бартимос указал на мертвых коней: — Как это случилось, мой принц? Губы Эйгона превратились в тонкую линию. Он покосился на жителей деревни, которые кучками стояли у домов, перешептываясь. — Когда мы въехали, то заметили одну из карет, описание которой дал купец из Росби. Того купца они допрашивали с особым пристрастием, но толку было мало: показания выживших всегда были туманны. Бандиты были умны. Они никогда не грабили на одних и тех же маршрутах дважды в короткий срок и избегали дорог, патрулируемых людьми Стоквортов, Росби или Дарклинов. Лорды Королевских земель не справлялись, поэтому и обратились к короне. Разбойники оказались вооружены лучше, чем можно было ожидать: стальные мечи, а у некоторых даже кожаные доспехи, которые лорды обычно выдают своему ополчению. — Один из жителей занервничал, когда мы начали осмотр. Мы спешились, — Эйгон вытер лоб перчаткой. — Поняли, что это та самая карета, и начали допрос. В этот момент попали в засаду. — Принц посмотрел на Бартимоса с тенью улыбки. — К счастью, Даллен исполнил свой долг. Даллен Флэй был тем самым рыцарем, что привел подмогу. Бывший вольный всадник, присягнувший принцу еще во время поездки по Простору. Большинство рыцарей сочли бы позором «бегство» с поля боя, но приказу принца не перечили. Принц настоял на том, чтобы похоронить павших в стороне от деревни, не оставляя тела гнить. Поступок странный, но люди подчинились. Бартимос заметил благодарные взгляды молчаливых жителей. Но заметил он и взгляды, полные злобы. Бандиты, казалось, были не лишены своего рода чести. Или же это было очередным проявлением их пугающего интеллекта. Часть награбленного добра и монет они распределяли между окрестными деревнями. Дарклины были суровы к рыбакам, требуя непомерную долю улова и оставляя людям лишь крохи на пропитание. Эту историю они слышали не раз, пока охотились за бандой; крестьяне надеялись, что принц что-то изменит. Эйгон не мог бы помочь им, даже если бы не был в такой глубокой опале, как сейчас. Это было право лорда Дарклина, и король не стал бы вмешиваться в дела вассала ради простолюдинов, пока тот не переходит совсем уж крайние границы. К ночи они разбили лагерь у моря. Бартимос, Элдрик и еще несколько рыцарей сидели у костра вместе с принцем. Разговор тек вяло; Эйгон почти не участвовал в нем. В эти дни он вообще стал неразговорчив. После исчезновения принцессы Гейль большая часть королевской семьи, казалось, ополчилась на принца, будто он был во всем виноват. Бартимос этого не понимал, да и при дворе никто толком не знал подоплеки, но это не имело значения. Эйгона сторонились родные, а вслед за ними — и весь двор, включая наследников великих домов, с которыми они подружились во время процессии. Бартимос злился на них: их «дружба» оказалась пустой чепухой. Они бездумно разносили грязные слухи о том, что принц повел себя с Гейль «неподобающе», и потому она сбежала. Бартимос взглянул на принца. Казалось, тому было плевать. Он две недели в одиночку обыскивал каждый закоулок Королевской Гавани и окрестностей, прежде чем его фактически заставили заняться бандитами, чья дерзость перешла все границы. Эйгон не протестовал против удаления из столицы, не возмущался тем, что его отправили на задание без Королевской гвардии. Он просто выполнял работу с пугающим рвением, которое стало еще заметнее после того, как он вернулся спустя два дня отсутствия на спине Мисарагорна. Внезапно принц встал, прервав общую беседу, и направился к месту, где держали шестерых пленных. Эйгон сел напротив бандитов. Между ними потрескивал костер. Его взгляд застыл на изможденном светловолосом мужчине. Лицо бедняги было покрыто грязью и запекшейся кровью, в его голубых глазах плясали отсветы пламени. Бандит осторожно, с затаенным страхом, встретил немигающий взгляд принца. В лагере воцарилась тишина. Рыцари за спинами пленных положили руки на эфесы мечей, готовые ударить при малейшем движении. — Как тебя зовут? — спросил принц. Голос был спокойным, но в нем чувствовалась та властность, которую ощущали все присутствующие. Блондин удивился вопросу. — Ларрис, — наконец ответил он. — Фамилия? — спросил Эйгон. Бартимос подавил любопытство, просто наблюдая. Мужчина вопросительно вскинул бровь: — Мои родные — простые рыбаки. У нас нет фамилий. — Он кивнул на своих товарищей. — У них тоже. — Ларрис набрался наглости и усмехнулся в лицо принцу. — Мы не такие, как вы, мой принц. В его голосе прозвучала издевка, заставившая рыцарей наполовину обнажить мечи. Принц Эйгон поднял руку, останавливая рыцарей. — Ларрис, — произнес Эйгон, к удивлению Бартимоса и, кажется, всех присутствующих. — Расскажи мне, почему вы решили грабить купцов. Ларрис, казалось, опешил от вопроса, а затем подозрительно прищурился. — Разве это имеет значение? — в его голосе прозвучала горечь. — Нет, — отрезал принц. — Это не отменяет того факта, что вы будете наказаны. — Взгляд Эйгона скользнул по оставшимся в живых бандитам. — Вероятнее всего, вас ждет плаха или Стена. Принц снова посмотрел на Ларриса. Другие разбойники при этих словах явно струхнули. Впрочем, чему они удивлялись? На что еще они рассчитывали, выбирая путь грабежа и убийств? — Но если ты скажешь мне «почему», я прослежу, чтобы никто из вас не лишился руки, если вы выберете Стену. Ларрис молчал несколько мгновений, переглядываясь с товарищами, а затем снова повернулся к принцу. Бандит нахмурился и начал говорить, хотя и не решался встретиться с немигающим взглядом Эйгона. — Лорд Дарклин забирает почти всю нашу рыбу, весь наш тяжкий труд, и не платит за это ни гроша. Нам это не понравилось, и мы решили забрать то, что могли, у вора. — Ларрис поднял голову и встретился с принцем глазами. — Некоторые купцы давали отпор, — бандит пожал плечами. — Несчастные случаи случаются. Вот и всё. Принц молчал, просто глядя на него. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил, слегка склонив голову: — «Вот и всё»? Я так не думаю. Эйгон наклонился вперед, не сводя глаз с бандита: — Я заметил, что две деревни в четырех лигах от Сумеречного Дола выглядят куда зажиточнее остальных. Не на первый взгляд, конечно, но если присмотреться… — принц замолк. Бартимос не упустил из виду, как Ларрис напрягся, а в глазах других бандитов промелькнул страх. Принц продолжил: — И это было удивительно. — Он тонко улыбнулся. — А еще больше меня удивило то, как упорно жители этих деревень молчали о том, откуда у них всё это взялось. Светловолосый бандит теперь был натянут как струна, его взгляд буквально прожигал в принце дыру. — Что ты сделал? — голос разбойника дрожал от усилия казаться спокойным. Эйгон склонился к нему еще ближе. — Ничего. Ларрис осекся, его лицо вытянулось от удивления и замешательства. Принц продолжал: — Я не виню невинных в преступлениях других, Ларрис. — Выражение лица Эйгона стало предельно серьезным. Ларрис поник и рассказал мрачную историю о том, как у одного из бандитов (убитого в сегодняшнем бою) заболела мать. Они объединились и рыбачили без устали, надеясь продать остатки улова на рынке Сумеречного Дола после уплаты податей лорду Дарклину и нанять лекаря. Но у них забрали почти всё, оставив лишь на пропитание, и в итоге женщина умерла. Это сделало их озлобленными и ярыми. Позже к ним примкнули другие, недовольные несправедливостью лорда. Те немногие купцы, которых они убили, были людьми, на которых у членов банды были личные обиды. Остальное было уже историей. Затем Эйгон спросил, есть ли в их краях другие больные — к огромному удивлению бандитов и рыцарей. Ларрис объяснил, что такие есть: многие страдают от простых недугов, но им всё равно нужны лекарства, купленные на украденные монеты. Было ясно, что достать такие лекарства снова будет почти невозможно. Эйгон не обещал, что добудет им снадобья. Он лишь сказал, что посмотрит, что можно сделать для жителей, прежде чем прямо заявить: их история не поможет им избежать приговора. Но он добавил, что на Стене нужны такие молодые люди, как они, чтобы искупить грехи жизнью и в смерти быть принятыми Семерыми. Похоже, бандиты приняли эти слова близко к сердцу. Спустя несколько часов в лагере бодрствовал только Бартимос (не считая часовых) и сам принц. Долгое время они молчали. Эйгон предпочитал смотреть на пламя, к которому сидел слишком близко, не притрагиваясь к вину. Бартимос не выдержал тишины. — Почему ты хотел это знать? На самом деле? — спросил он. Принц долго молчал, и Бартимос уже думал, что ответа не будет. — Я искал его мотивы, — Эйгон наконец отвел взгляд от костра и посмотрел на друга. — И я не был разочарован. Бартимос нахмурился. Принц продолжил: — У большинства людей в Вестеросе, — Эйгон протянул руку ближе к трещащему пламени, что встревожило Бартимоса, — простые мотивы. Выжить. Прокормить семью. Прожить спокойную жизнь. — Ты имеешь в виду простолюдинов, — констатировал Бартимос. — Да. Простолюдинов. — Принц произнес это как-то странно, поднося ладонь еще ближе к огню. — Безопасность и защищенность. В этом есть прекрасная простота, которой я завидую. — Его губы искривились. — А когда это оказывается под угрозой… когда это разрушено или у людей не остается ничего другого… тогда они наносят ответный удар. Эйгон опустил руку прямо в огонь. Бартимос вскочил, но понял, что слишком далеко, чтобы остановить е— Брови Бартимоса взлетели к линии волос, челюсть отвисла. — М-мой принц… — выдохнул он, глядя, как Эйгон поворачивает руку в самом центре пламени, и кожа при этом не обгорает. Эйгон вынул руку из костра и внимательно осмотрел её. Бартимос слышал предания своего рода: о том, что некоторые Таргариены могут противостоять огню и выходить неопалимыми. Принц повернулся к нему с легкой улыбкой и сжал руку в кулак. — Садись, Бартимос. — Как? — спросил тот, тяжело опускаясь на поваленный ствол. Принц лишь пожал плечами: — Я не знаю. Могу лишь догадываться, что этот талант проявляется в моей семье раз в несколько поколений. — Эйгон посмотрел на друга; в его разномастных глазах плясали отблески костра. Это была его первая улыбка за три луны. Бартимос долго смотрел на принца. Раньше он считал рассказы родичей преувеличениями, призванными возвеличить сюзеренов. Возможно, он поторопился с выводами. — Принц Бейлон знает? — полюбопытствовал он. — Нет. Никто из моей семьи не знает. — А… — Бартимос почувствовал себя неловко. Он не знал, что сказать… или как относиться к тому, что принц огнеупорен. Ему стало интересно: а действует ли на него драконье пламя? В воцарившейся тишине принц снова посмотрел на огонь. Улыбка исчезла с его лица, как гаснущие искры костра. — Ларрис и его люди — не чудовища. Лишь отчаявшиеся люди, у которых не было выбора. Жаль, что всё закончилось именно так. Эйгон тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от углей. — По-своему их мотивы оправданы. Интересно, чего бы они могли достичь, будь у них больше выбора? Принц внезапно встал, заставив Бартимоса вздрогнуть. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на… признательность? — Спасибо, Бартимос, — внезапно и веско сказал принц, после чего развернулся и ушел к месту своего отдыха, оставив друга в полном недоумении. — За что? — пробормотал Бартимос. Этот вопрос еще долго будет его преследовать. На следующий день они прибыли в Сумеречный Дол. Вид связанных бандитов привел лорда Дарклина в восторг. Возникло минутное напряжение, когда принц отказался выдать пленников лорду для суда, заявив, что корона сама определит наказание. Дарклин был недоволен, но быстро сменил гнев на милость и пригласил их на ночлег. Принц не горел желанием оставаться, но понимал, что путь до столицы займет весь следующий день и часть ночи без остановок. Он отправил ворона в Королевскую Гавань, чтобы известить Совет об успехе миссии, хотя Бартимос и не ждал быстрого ответа. Каково же было его удивление, когда на следующее утро местный мейстер получил ворона из столицы. Это письмо меняло всё. Принцесса Гейль вернулась. ***** Конец 99 года от З.Э., Королевская Гавань POV Гейль Возвращение в Королевскую Гавань было горько-сладким, по крайней мере, вначале. Даже отец выглядел радостным и облегченным, увидев её. Встреча с матерью закончилась слезами, особенно когда Гейль узнала, что здоровье Алисанны сильно пошатнулось. Она чувствовала вину, невыносимую вину, но мать отмахивалась от этого, просто светясь от счастья, что дочь вернулась — даже с коротко обстриженными волосами. Тогда это было необходимо, как и покраска волос в черный цвет. В Падении Кувырка и других городках, где они выступали с труппой, женщин с серебряными волосами почти не встречалось. Не прошло и двух дней, как началось самое страшное — допросы о том, где она была. Гейль отказывалась отвечать из стыда и раскаяния. Она даже пошла наперекор отцу, когда тот в гневе прямо спросил её, не осквернила ли она себя. Она содрогнулась, вспомнив свои слова. Она сказала отцу: если он хочет быть уверен, почему бы ему просто не приказать септе осмотреть её и убедиться, что она не стала очередным разочарованием, как Сайера? Отец просто вышел и с тех пор к ней не заглядывал. Он не принял её едкого вызова и не стал унижать её ради своего спокойствия. Наверное, за это стоило быть благодарной. Гейль смотрела на небо; свет мерк в лучах заката. Мысли её путались и уносились прочь. Ей хотелось сбежать — от тяжелого присутствия отца, от Бейлона, который не мог смотреть на неё так же, как она на него, и от разбитого сердца. Она просто хотела быть подальше от всего этого. Притвориться кем-то другим хоть ненадолго, прожить чужую жизнь. — Что ты думаешь об этом цвете? Голос Эйммы вырвал её из раздумий. Та рассматривала полоски шелка, выбрав одну странного бордового оттенка. — Думаю, подойдет, правда? — Эймма прищурилась, приподнимая ткань, а другой рукой с любовью погладила живот. Она снова была беременна, на третьем месяце. — Мне кажется, это будет хорошо сочетаться с черным. Гейль слабо улыбнулась: — Думаю, да. Эймма обернулась к ней с теплой улыбкой. Она была единственной, кроме матери, кто навещал её в заточении в этой комнате. Гейль понимала, что прощение придет не скоро. Она тихо вздохнула: иного и не ожидалось. Но она была благодарна Эймме за компанию и за то, что та не судила её, в отличие от остальной семьи. Прошел еще час, когда шум у дверей заставил их обеих вздрогнуть. Спустя мгновение створки распахнулись. Гейль широко открыла глаза, осознав, кто вошел. Он был всё еще облачен в свои приметные багряно-синие доспехи, будто примчался прямиком с поля боя. Эйгон замер, когда его взгляд встретился с её взглядом. Время словно замедлилось; в животе завязался узел из сложных чувств, который затянулся еще туже, когда Эйгон негромко произнес её имя. Гейль поднялась, сглатывая ком в горле. В комнату вошли стражники, а за ними Бейлон и Визерис — оба выглядели крайне недовольными. От Эйммы Гейль нехотя узнала, где был Эйгон, когда наконец набралась смелости спросить о нем. Сказать, что она была в ярости — ничего не сказать. Его винили в её исчезновении, в её минутном безумии и эгоизме, и он этого не заслужил. Глядя на его лицо, где облегчение смешивалось с виной, она видела: он уверен, что это его вина. — Пожалуйста, уйдите, — мягко сказала Гейль, не сводя глаз с Эйгона. Выражение лица племянника изменилось, он выглядел уязвленным — она поняла, что он принял эти слова на свой счет. — Эйгон, брат, ты слышал нашу тетю, — вставил Визерис. Он хотел продолжить, но Гейль перебила его. — Нет, я имею в виду всех остальных, — твердо заявила она, вновь обретая внутреннюю силу. Это удивило всех. Гейль наконец отвела взгляд от Эйгона и посмотрела на брата. Лицо Бейлона было непроницаемым. Когда она узнала от него, что отец обдумывает их брак, ей стало трудно дышать. Она знала, что Бейлон всё еще любит Алиссу — сестру, которую сама Гейль почти не помнила, — и сама она любила другого. Она не могла видеть в Бейлоне мужа. Будучи наездницей дракона, она понимала, что её не выдадут ни за кого чужого, чтобы не повторилась ситуация с Веларионами. Это значило, что если она откажется, отец, скорее всего, отдаст её в веру — возможно, силой, — и, вероятно, прикажет убить Лиазмаринью, чтобы та не стала новой Эйереей или, что хуже в его глазах, второй Сайерой, да еще и с драконом. Но больнее всего было то, что именно Эйгон предложил это. Именно он подтолкнул отца к этой мысли. Гейль чувствовала себя преданной как никогда. Ей нужно было уйти. Она вспомнила предложение барда Болдуина… обещание приключений, песен и возможности просто забыть, кто она такая, хотя бы на время. Это было безрассудно, глупо, но она хотела перестать быть Гейль, которую вот-вот выдадут за старшего брата. И она хотела хоть раз в жизни пережить приключение, в котором ей всегда отказывали. И это действительно было приключение: дороги, леса, ночевки в шумных или грязных трактирах, песни и веселье. Но это было и опасно. Она не была слепой и впервые в своей тепличной жизни увидела, как на самом деле живет большинство людей в Вестеросе. Это открыло ей глаза и одновременно ужаснуло. Она увидела, какими бесчестными могут быть мужчины. Она была искренне благодарна Семерым, что труппа не дала её в обиду. Они не знали, кто она (знал только Болдуин), но заботились о ней как о своей. И всё же… чувство, что она поступила неправильно, преследовало её с того момента, как она покинула город. Это был побег в чужую фантазию, которая ей не подходила и никогда бы не подошла. Возможно, только страх перед возвращением и неизбежной свадьбой заставлял её оставаться в бегах так долго. Она тихо вздохнула. Она очень сожалела… о том, что ушла. Увидев мать в таком состоянии, она терзалась виной за то, через что заставила родителей пройти. — Ты уверена? — спросил Бейлон. Гейль бросила робкий взгляд на Эйгона, затем снова посмотрела брату в глаза и дрожаще кивнула. Бейлон изучал её лицо несколько мгновений, прежде чем уступить. — Пойдемте. Визерис. Эймма, — скомандовал он. Визерис нахмурился, с тревогой глядя на Гейль, но подчинился. Беспокойство в глазах брата разбивало ей сердце. Её накрыло волной колоссальной вины за последствия её поступков. Недоверие и гнев Бейлона были направлены на Эйгона, который был совершенно не виноват в её безрассудстве. Эймма сжала её руку на прощание и вышла, оставив их вдвоем. Долгое время они молча смотрели друг на друга. Гейль гадала, не знает ли он тоже, что сказать. Наконец Эйгон заговорил, и на его лице появилась слабая улыбка. — Я очень рад видеть, что ты в порядке. Его голос был нежным. Она ответила слабой улыбкой. — Я тоже рада тебя видеть. — «Видеть тебя здоровым, говорить с тобой, видеть твою улыбку». Она неловко пригласила его сесть рядом на мягкую скамью. Эйгон повиновался, двигаясь медленно, под лязг доспехов. Снова воцарилась тишина. Гейль воспользовалась моментом, чтобы рассмотреть его. Он выглядел усталым, лицо осунулось. Он казался старше. Эйгон встретил её взгляд, и на его лице отразилась предельная искренность. — Мне жаль, Гейль, — сказал он, закрыв глаза. — Мне жаль, что из-за моих поступков ты почувствовала, что должна уйти, сбежать. Если бы я тольк— — Эйгон. — Рука Гейль метнулась к его руке, накрыв её ладонью, и она увидела, как слова замерли на кончике его языка. Её сердце забилось чаще от этого прикосновения, от ощущения его кожи. Она мягко сжала его пальцы, собираясь с силами. — Это не твоя вина, — произнесла она с печальной улыбкой. — Это был мой выбор — уйти. Правда. — Это я вынудил тебя, — отрезал Эйгон; его челюсти были сжаты, взгляд стал тяжелым. — Я знаю тебя, Гейль… ты бы не поступила так, если бы не чувствовала, что у тебя нет иного пути. Что это единственный выход. Гейль сглотнула и отвела глаза. Эйгон продолжал торжественно: — Я был неосторожен. Эгоистичен. Прости меня. Гейль зажмурилась, чувствуя, как эмоции захлестывают её. — Я прощаю тебя, — выдохнула она, открыв глаза и встретившись с ним взглядом. Эйгон склонил голову и положил вторую руку поверх её ладони. — Я этого не заслуживаю. «Заслуживаешь… Я знаю, как ужасно тебе пришлось», — подумала она с грустью и чувством вины. Она заставила себя улыбнуться. — Что ж, я уже простила. Неважно, считаешь ты это заслуженным или нет, — сказала Гейль чопорным тоном, отчего губы Эйгона едва заметно дрогнули. Через мгновение лицо Эйгона снова стало серьезным, в глазах засияло беспокойство. Было ясно, что на языке у него вертятся вопросы. Иногда его было так легко читать по лицу. По глазам. Гейль подумала, что это странно — ведь в другое время его лицо могло превращаться в непроницаемую маску, не дающую ни малейшего намека на его мысли. — Я никому не рассказывала, — призналась Гейль, глядя на их соприкасающиеся руки. — Где я была и что я делала. — Она вымученно улыбнулась. — Ты расскажешь мне? — тихо спросил Эйгон. Она подняла голову. Он ждал терпеливо; его глаза блестели, как самые драгоценные камни. Она всегда любила его глаза: один ярко-фиолетовый, другой — нефритово-зеленый, в котором при определенном свете проглядывали нити сапфировой синевы. Красиво. Так же красиво, как и то, что он смотрел на мир как на великую тайну, которую нужно разгадать — раскрыть, как древние фолианты, в которых он вечно зарывался в детстве. Это были глаза, которые видели в ней личность. Глаза, видевшие её настоящую, а не ту, в которую она часто пряталась в юности. Не «Тихую Гейль», не «испуганную девчонку», не «ту, с которой что-то не так, как с Даэллой». Она открыла рот, и слова полились сами собой. Гейль рассказала ему о барде Болдуине — том самом, на которого она наткнулась во время побега к Эйгону и которого встретила вновь в конце их путешествия по королевству. Болдуин и его труппа так впечатлили двор, что им позволили на несколько дней остаться в Красном Замке, в покоях для мелкого дворянства. Так они встретились снова. Гейль призналась Эйгону, что с бардом было легко разговаривать; его рассказы о странствиях труппы заставляли забыть о бедах. Эти истории будоражили воображение — песни в городках, деревнях и лордских замках. На мгновение она задалась вопросом: каково это — жить такой жизнью? Её голос стал тише, когда она заговорила о разговоре с Бейлоном — в этот момент она отвела взгляд от Эйгона. Она рассказала, как ей стало нечем дышать, как ей потребовалось уйти, и как она приняла предложение барда, повинуясь внезапному порыву. Она описала свой побег, подгаданный под отъезд труппы: как обрезала волосы, как выкрасила их в черный, прежде чем покинуть замок через тайный ход, ведущий к скалам за стенами. После этого слова пошли легче. Она рассказывала о пути из Королевской Гавани, о знакомстве с членами труппы — Джобином, Катлиной, Эриком и остальными. Она представилась служанкой из Красного Замка, пожелавшей ненадолго отправиться с ними. Гейль негромко рассмеялась, вспоминая, как некоторые из труппы не поверили ни единому слову Болдуина, но подыграли. Конечно, они не подозревали, кто она на самом деле, принимая её за дочь лорда или купца. И всё же ей повезло, что они оказались добрыми людьми; она мысленно поблагодарила Семерых за то, что присмотрели за ней. Она продолжала свой рассказ: ратуши, в которых они выступали, деревни, таверны и постоялые дворы. Веселье и уродство — уродства было много… и опасности в этом уродстве тоже. Она рассказала о людях, которых увидела впервые в жизни. Бедняки, богачи и все, кто между ними — мир, который она никогда не видела по-настоящему из-за стен своего статуса принцессы. Эйгон слушал серьезно и внимательно, ни разу не прервав её, пока она честно выкладывала всё, что произошло за последние три луны. С ним всегда было легче говорить, чем с кем-либо другим. Ей даже доставило удовольствие шокировать его признанием, что она играла на дорнийских литаврах (накерах), чтобы заработать на хлеб, и делала это не так уж плохо. «Скачет как лошадь, держит галоп», — как сказал Джобин о её чувстве ритма. Рассказ шел всё более гладко, она улыбалась… пока не дошла до конца. Она призналась, что несмотря на всё веселье и приключения, она с самого начала знала, что просто бежит. От своей жизни, от своего долга. И чувство тревоги за родителей, стыд за то, что она делает с именем своего Дома, и вина за страдания семьи стали невыносимыми. Когда она закончила, воцарилось долгое молчание. Гейль не отрывала взгляда от их переплетенных рук, боясь увидеть в его глазах осуждение. Вина грызла её. У неё сложилось четкое впечатление, что Эйгон страдал не меньше её родителей в её отсутствие. То, как Бейлон и Визерис «ограждали» её, давало понять: именно на него обрушилась основная тяжесть их гнева. И всё это время она была… — Похоже, это было настоящее приключение. Гейль вздрогнула и приготовилась к выговору. — Какие постоялые дворы были лучшими? Она резко вскинула голову от шока и уставилась на него. На его лице было выражение сочувственного веселья и облегчения — совсем не то, чего она ожидала. — Что? — переспросила она в замешательстве. — Какие постоялые дворы были лучшими? — повторил Эйгон, на этот раз чуть серьезнее. Она посмотрела на него с недоверием. — Из всего, что я тебе рассказала… ты хочешь знать, какие трактиры лучше? — Да, — просто ответил Эйгон, и его взгляд смягчился. — Я не собираюсь тебя отчитывать, Гейль. — Он встретился с ней глазами, и в его голосе зазвучало чистое облегчение. — Не тогда, когда я просто рад. Эйгон тихо вдохнул, прикрыл веки, а затем снова посмотрел на неё: — Всё могло так легко закончиться плохо. Гейль трепетно кивнула. — Я знаю, — прошептала она. Она не была настолько глупой, чтобы не понимать, какой опасности себя подвергала. Она видела эту опасность. Если бы она не старалась выглядеть как можно более непривлекательно, некоторые ситуации могли бы стать для неё последними. Даже при поддержке труппы. — Это больше не повторится, — пообещала она искренне. Эйгон молча смотрел на неё несколько секунд, прежде чем кивнуть со слабой улыбкой. Однако вскоре она погасла. — Твоим отцу и матери нужно будет всё знать. Она отвела взгляд и почти сжалась при этой мысли. — Отец и так думает, что я раздвигала ноги перед половиной королевства. Мать думает так же, хоть и не говорит. Когда они услышат это, они окончательно в этом убедятся. — Она не смогла скрыть глубокую горечь в голосе. Она знала, что, возможно, её горечь несправедлива, но ей казалось, что родители должны знать: она не такая женщина. Что она — не Сайера. Возможно, именно поэтому о её браке с Бейлоном больше не заикались. Отец считал её опороченной. Недостойной быть королевой. — Ни один из них так не думает, и я не верю, что твой рассказ это изменит, — сказал ей Эйгон искренне. — Но я полагаю, твой отец будет в ярости… мать тоже. По крайней мере, поначалу, — признал он. Гейль молча кивнула, страшась предстоящего разговора. Он вздохнул. — Твой отец не знает, что делать. И, скорее всего, не будет знать и после твоего рассказа. — Эйгон выдавил тень улыбки, в которой сквозила беспомощность. — О твоем исчезновении знает всё королевство. Даже если ничего не произошло, — добавил он деликатно, — репутация нашего Дома пострадала. — Эйгон выглядел удрученным, и она поняла, почему. Она горько усмехнулась. Прекрасно… весь мир считает её распутницей, хотя она ничего подобного не совершала. — Но это пройдет, — осторожно сказал Эйгон, и его лицо снова превратилось в ту самую непроницаемую маску, которую он носил при дворе. Она отвела взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. — Когда пройдет достаточно времени и великий мейстер убедится, что я не понесла? Она даже не думала об этом. Гейль знала, что Болдуин проявлял к ней интерес — так же, как его забавляла сама мысль о путешествии с принцессой. Но она отвергала его ухаживания и любые другие. Ей это казалось неправильным. Ни разу. В ответ воцарилась тишина, и она нерешительно подняла на него взгляд. Он смотрел в окно, в сторону от неё, и на его лице застыло странное выражение. Это не было похоже на то лицо, которое он «носил», погружаясь в книги или дневники. Всё было иначе — казалось, он наконец обрел с чем-то мир. — Ты хочешь замуж за Бейлона, Гейль? — мягко спросил Эйгон, прежде чем повернуться и посмотреть на неё с кротким, нежным и искренним выражением. Она отвела взгляд; в груди всё сжалось. — Это мой долг, — ответила она с достоинством, сумев скрыть пустоту в голосе. — Забудь о долге. — Голос Эйгона прозвучал резко, что заставило её вздрогнуть. Он вздохнул и повторил уже тише: — Забудь о долге. Ты хочешь замуж за Бейлона, Гейль? Его повторный вопрос прозвучал как мольба о честности — так запах меда манит изголодавшихся медведей. — Нет, — тихо ответила она. Она не хотела замуж за Бейлона. Она любила его лишь как брата, а он её — лишь как сестру. Даже если бы он любил её сильнее, или если бы у них был шанс на нечто большее, она бы всё равно не захотела этого. Придворные дамы сочли бы её дурой за отказ от возможности стать королевой, но она никогда этого не желала. Её желания были проще. Но она знала, что не может их исполнить. Так же, как смирилась с браком. — Но я исполню свой долг, — добавила Гейль правдиво. Она достаточно позорила семью, и она знала, что они с Бейлоном смогут прийти к соглашению. В конце концов, в наследниках нужды не было. — А если бы у тебя был другой выбор? Она вскинула голову и увидела его пронзительный взгляд — то самое странное выражение, которое не сходило с его лица сегодня. Сердце начало бешено колотиться. Неужели он?.. Внутри неё закружился шторм, мысли зажужжали, как рассерженные шершни. — Я хочу, чтобы ты ответил на один вопрос. Честно, — сказала она; её самообладание дало трещину, но голос остался ровным. — Я не стану тебе лгать, Гейль, — тихо ответил Эйгон, встречая её взгляд. — Я отвечу на любой твой вопрос. В горле пересохло. Тот самый вопрос, на который она жаждала получить ответ, сорвался с её губ: — Почему? — просто спросила она. Глядя на его лицо, она поняла: он всё понял. «Почему он предлагает это сейчас? Почему не тогда? Почему вообще всё это?» Эйгон молчал долгое время, глядя на небеса. — Почему… — он замолчал, и мгновение спустя уголки его губ едва заметно приподнялись. Он повернулся к ней, и его глаза светились от напряжения. — Ты значишь для меня очень много, Гейль. Это признание, сказанное вполголоса, застало её врасплох, но у неё не было времени его осознать, так как он продолжил: — По-настоящему много. Я забочусь о тебе. О твоем счастье. О твоем благополучии. И я действовал наперекор этой заботе, пусть и не желал того. — Эйгон впился в неё взглядом. — И когда ты исчезла, я осознал это всем своим существом. Если бы я потерял тебя… — Его лицо исказилось от боли, которая стрелой пронзила её собственное сердце. «Если бы я потерял тебя…» Гейль тяжело сглотнула. Несмотря на радость от того, что она так много для него значит, и на печаль от осознания того, какую боль она причинила ему своим «исчезновением», она всё еще чувствовала себя глубоко, глубоко преданной им. — Тогда почему? — прошептала Гейль, переводя взгляд на их сцепленные руки. — Если я так много значу для тебя… почему ты отказал? Почему убедил отца выдать меня за Бейлона? К концу фразы её голос сорвался на крик, а пальцы под его мозолистой ладонью судорожно сжались от гнева, обиды и грусти. Он никогда не давал честного ответа, почему не хочет жениться на ней; его отговорки о том, что они родственники, всегда казались ложью. Как они могли быть правдой, когда она видела, как он порой смотрит на неё? Как смотрит прямо сейчас. Она знала, что его чувства — это не просто родственная привязанность. Так же, как и её чувства к нему. …Зачем же он сделал ей так больно? Она поникла. — Почему, Эйгон… почему? — повторила она шепотом. По его лицу пробежали тени вины, стыда и раскаяния, прежде чем оно застыло в выражении смиренной решимости. — Мне жаль, что я причинил тебе боль, Гейль, — тихо сказал он. Её горло сжало спазмом. Извинение немного смягчило тупую боль от его прежнего отказа, но шрам остался… он останется навсегда. Прошло несколько мгновений, прежде чем он снова заговорил. Решимость сменилась задумчивостью, будто он блуждал в собственных чертогах разума. — В ту ночь в горах, — начал Эйгон. — Я сказал, что не хочу жениться на тебе, потому что ты моя тетя. Гейль помнила ту ночь прекрасно. Слишком прекрасно. Как и его мольбу принять тот факт, что он не может на ней жениться. Она молча кивнула. — Если быть честным… это была лишь малая часть причин моего отказа, — признался Эйгон. Это признание поразило её. Эйгон снова отвернулся к окну. Прошло немало времени, прежде чем он снова посмотрел на неё, слегка нахмурившись. — А другие, более весомые причины… они разбились вдребезги давным-давно, даже если я этого не замечал. Она моргнула, но не успела спросить, как он продолжил: — Долгое время у меня был план того, как я должен прожить свою жизнь. Жизнь без ответственности, без связей и смыслов. Я считал это свободой. — Почему? — неуверенно спросила она. Гейль никогда не думала, что Эйгон мечтает о такой пустой жизни. Честно говоря, его поступки говорили об обратном. Она знала его всю жизнь. Знала, как его завораживает история мира. Она видела искры в его глазах, когда он говорил о тайнах или рассказывал о странных местах в Средиземье — местах, которые вполне могли бы существовать где-нибудь в Эссосе, если бы она не знала, что он их выдумал. Поэтому она легко верила, что он хочет бороздить моря, раскрывать утраченные истины, путешествовать с людьми, которых он привлек на свою сторону. Для неё это не звучало как жизнь без смысла. Это звучало чудесно. — Потому что мне было трудно смириться с определенными вещами… со многими вещами, которые я на самом деле не хотел принимать. Я был… несчастлив, — признался Эйгон. Он сказал это так, будто за этим крылось гораздо больше, чем он готов был открыть. — И долгое время идея уйти на Восток была тем, за что я цеплялся. Магия приключений, плавание по Семи Морям… — «Семь морей?» — удивилась она. Разве их семь? Она не помнила такого. — …Изучение новых культур, языков, идей. Раскрытие тайн. — Эйгон снова отвел взгляд. — Я думал, что именно этого я хочу — жизни без ответственности, обязательств и привязанностей. Свободы в её чистейшем виде. Я думал, это то, что мне нужно. Я ошибся. Эйгон посмотрел на неё с полуулыбкой: — Это не было свободой — эта идея бесконечных странствий. Напротив. Это был побег. — Он тяжело вздохнул, глядя ей прямо в душу. — …Я тоже бежал, Гейль. Но гораздо дольше, чем ты. Я бежал от долга и ответственности, которые лежат на моих плечах. Как человек, который может изменить этот мир к лучшему. Бежал от поиска истинного смысла жизни, потому что не мог принять то, что просто должно быть принято. И я понял — поздно, но, возможно, не слишком поздно, — что не должен придавать значения вещам, которые не могу изменить. На его лице снова появилось то странное выражение, которое она не могла разгадать. — Эйгон… — слова замерли на её губах. — Я знаю, это звучит не очень понятно. И это не важно, по крайней мере, сейчас, — сказал он с тенью улыбки. — Важно «почему». Почему я осознал, что был глупцом, веря, будто смогу прожить жизнь без настоящей ответственности… без истинных уз… без смысла. Он тепло посмотрел на неё, и его лицо наполнилось нежностью. Он осторожно взял её ладонь в свои огрубевшие руки. — Это «почему» — ты, Гейль. Ты причина, по которой я понял, что это невозможно. Я осознал, что ты значишь для меня больше, чем кто-либо другой. Больше, чем что-либо другое. Эйгон говорил с трудом, и она слушала его, затаив дыхание. — С этим осознанием слепота, в которую меня ввергло упрямство, исчезла. Оказалось, я уже живу жизнью, в которой есть узы — узы, которыми я дорожу. Жизнью со смыслом — потому что в ней есть ты. Гейль не знала, что ответить; слова таяли на языке, не успев оформиться. Должно быть, это отразилось на её лице, потому что голос Эйгона стал строже и страстнее: — И за это я благодарен тебе больше, чем могу выразить. Если ты примешь меня… возможно, мы сможем прожить осмысленную жизнь… вместе. Её сердце словно плавилось, охваченное пламенем, которым были пропитаны его слова. И в глубине этого расплавленного сердца поднялся дракон, сотворенный из нитей надежды и восторга. Она едва могла поверить в происходящее. Она сглотнула и отвела взгляд от его прекрасных глаз, всё еще крепко сжимая его ладони. — Если ты делаешь это только из чувства долга… — слова давались с трудом, сама эта мысль грозила превратить её сердце в камень. Смех Эйгона оборвал её, заставив вздрогнуть. Она посмотрела на него и была поражена выражением его лица. В нем читалась спокойная уверенность. — Это не из-за долга. Это чистый эгоизм, Гейль, — сказал Эйгон, и уверенность сменилась решимостью. — Ты дорога мне, Гейль… Она тяжело сглотнула, чувствуя, как её ладонь сжалась в кулак внутри его рук. — Я дорога тебе… как кто? Эйгон посмотрел на неё с легким сочувственным весельем, которое тут же исчезло, когда он заговорил серьезно: — Как женщина дорога мужчине. Ей показалось, что сердце сейчас просто выпрыгнет из груди. Когда мать впервые сказала ей, что она выйдет за Эйгона, Гейль еще не осознавала, что это именно то, чего она хотела — и хотела давно. Она упивалась мыслью о браке со своим самым верным другом, своим Эйгоном. И тем больнее ей было тогда, когда он отказался. А теперь… — Итак… — Эйгон утратил уверенность, его лицо превратилось в бездну сомнений. — Ты желаешь выйти за меня? «Да, да, да!» Она встретила его взгляд — взгляд, полный неуверенности; глаза, которые она так любила и которые хотела называть своими. — Да… — прошептала она в ответ, и на её лице расцвела робкая, трепетная улыбка. Она бросилась к нему. Ошеломленный вид Эйгона был почти забавным, но она обвила руками его шею, и у неё вырвался приглушенный всхлип, похожий на смех. — Да, я согласна. «Да, да, да, ДА!» Она не знала, как долго провисела у него на шее, и ей было всё равно. Его тепло, его руки, его запах — всё это погружало её в слезливое, блаженное счастье. Наконец, к её неудовольствию, они отстранились друг от друга. На его лице снова появилось сомнение, которое прозвучало и в голосе: — Я… я должен кое в чем признаться. Кое-что тебе нужно узнать обо мне до свадьбы, — произнес он неуверенно, добавив: — Отчасти поэтому я был так… не в себе большую часть жизни. Гейль схватила руку Эйгона и крепко сжала её. — Ничто не заставит меня передумать, — сказала она честно. Он мог бы признаться в самых немыслимых вещах, и она бы не оставила его. Неуверенность Эйгона немного угасла, но не исчезла. — Обещаю тебе. Мне будет всё равно, — тихо сказала Гейль, коснувшись его щеки. — Это было моей мечтой. Никакие слова или поступки этого не изменят. Клянусь Семерыми. Эйгон на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, в них светилась слабая улыбка. Он коротко кивнул. Она ответила ему уверенной улыбкой. Впрочем… одна мысль закралась ей в голову, вопрос, на который ей нужно было услышать ответ. — А как же твои путешествия? — спросила Гейль так спокойно, как только смогла. Она не понимала, что именно так терзало Эйгона все эти годы, но она знала: его сердце принадлежит приключениям, миру и тайнам, скрытым в его уголках. Она не хотела, чтобы эта часть его души умерла — та искра в глазах, которую она так любила. Эйгон удивился вопросу, и Гейль, преодолевая внутренний разлад, спросила прямо: — Ты всё еще хочешь уехать? Эйгон отвел взгляд. Было видно, как в его голове сражаются мысли. — А чего хочешь ты? — спросил он наконец, не глядя на неё. Она высвободила руку из его хватки — он вздрогнул, но тут же удивился, когда она сама взяла его ладонь в свои. В этот момент она поняла: он готов пожертвовать даже этой частью себя ради неё. И она не могла этого позволить. То, что он готов на это — когда никто другой не стал бы жертвовать почти ничем ради невест или жен, — согрело её сердце. — Что я говорила тебе раньше? — Гейль посмотрела на Эйгона, и её счастье превратилось в острие решимости. — Я уже говорила однажды: ты можешь взять меня с собой бороздить моря. Я говорила это тогда… — Гейль улыбнулась, и в её взгляде отразилась нежность. — И я подтверждаю это сейчас. Даже если бы она на самом деле не хотела видеть ничего за пределами Вестероса, она бы всё равно ответила «да». Эйгон, её Эйгон — вот кто был ей нужен превыше всего. В Королевской Гавани, на Драконьем Камне или в месте, названия которого никто не знает — ей было всё равно. Улыбка, появившаяся на его лице, была прекрасна. Но затем он заговорил серьезнее: — Я действительно хочу уехать. Не только для того, чтобы увидеть мир… но и потому, что не думаю, что здесь для меня есть место, Гейль. — Эймма говорила мне, что тебе пришлось нелегко, — тихо произнесла она. Ей было трудно в это поверить. На пиру в честь возвращения Визериса было ясно, что Эйгон завел множество друзей среди знати. Друзей, которые оказались фальшивыми. Эйгон успокаивающе улыбнулся: — Это было несложно. Правда. Меня никогда не заботила знать или двор. — Но Гейль видела жесткость в его глазах. Когда он заговорил снова, голос его был холодным и резким: — Если бы я по-настоящему захотел, я бы вернул расположение большинства тех, с кем сошелся во время поездки по стране. — Её поразило, как его лицо стало каменным, а холод в глазах буквально завораживал. — Но я этого не хочу. Я увидел их истинную цену… и почти все они ничего не стоят. Я не виню их, такова их натура. Утекать, как океан во время отлива. — То, как Эйгон говорил — так разительно отличаясь от своих холодных глаз — было бесстрастным, почти безразличным, но при этом едким по отношению к великим домам Вестероса. Затем каменная маска спала, уступив место усталости. Он посмотрел на неё мягче. — Я не знаю, захочу ли я когда-нибудь вернуться в Вестерос, Гейль. Гейль долго молчала. — Ты хочешь найти дом в другом месте? — спросила она. Мысли её путались: куда же они вообще могут отправиться? — Да, — подтвердил Эйгон. — Я понимаю, что Восток… не самое безопасное место. — Он подбирал слова осторожно, будто пробовал их на вкус. Гейль вопросительно подняла бровь. Он усмехнулся и кивнул серьезнее: — Это опасное место, — поправился он. «Да…» — обеспокоенно подумала она. Эссос был краем работорговцев и невольничьих городов, землей огромной, но в десять раз более суровой и жестокой, чем Вестерос. Железнорожденные казались цивилизованными людьми по сравнению с дикарями, рыщущими по тем равнинам. И, возможно, даже более человечными, чем хозяева городов Залива Работорговцев. — Поэтому я думал, что мы могли бы посетить Летние остр— Прежде чем он продолжил, она накрыла его руку своей и мягко сжала. В тишине они смотрели друг на друга, пока она не решилась: — А как же воспитание… — её щеки вспыхнули, и она добавила: — …наших детей? В животе всё затрепетало. Но это нужно было спросить. Эйгон покраснел — нет, он буквально залился краской, как небо на закате. Ему стало трудно смотреть на неё, так же, как ей на него. Гейль подумала: неужели он впервые задумался о детях? Мальчики и мужчины думают о них иначе, чем женщины — возможно, потому, что им не нужно их вынашивать. Сказать по правде, она боялась родов и еще больше боялась потерять ребенка — она не понимала, как Эймма находит в себе силы пробовать снова и снова. Но Гейль хотела детей. Когда мать впервые заговорила об их браке, Гейль часто фантазировала о его детях. Представляла мальчиков и девочек с его разномастными глазами. Их первые полеты, первые слова, первый восторг от мира. Думала о том, как они будут слушать истории Эйгона — о Последнем Герое, о Бильбо Бэггинсе и других героях, которые так её саму очаровывали. — Я… э-э… — Эйгон сглотнул и взял себя в руки — быстрее, чем она. Но Гейль всё равно не могла поднять глаз. — Мы бы растили… его… её… их… с собой. — Голос Эйгона звучал смущенно и напряженно. Её щеки горели еще сильнее, но она вздрогнула, почувствовав его шершавую ладонь на своей щеке. Он осторожно повернул её лицо к себе. Его взгляд смягчился. — Это было бы… необычно — растить их в далеких чужих землях, но мы бы справились. Даже если поиск нового дома займет время. Эйгон слабо улыбнулся, хотя в его глазах всё еще читалось беспокойство. — Я… думал об этом, Гейль. Очень много. Летние острова кажутся мирным и идеальным местом для них, пока они не подрастут. — Его взгляд на мгновение стал жестким. — И с нами будут наши драконы и наши люди, чтобы защитить этот мир. Эйгон рассказал ей о беседах с принцем Джаллой, об обещании помочь тому вернуть земли предков, отобранные дядей-узурпатором. Эйгон знал, что договорится с изгнанным принцем о крове на любой срок. — Я знаю, твой отец выделил бы нам земли, попроси мы об этом, — добавил Эйгон, — но это не было бы нашим настоящим домом. Он замолчал, и казалось, хотел добавить что-то еще, но передумал. — Есть что-то еще, верно? — спросила Гейль, вглядываясь в его лицо. — Еще какая-то причина, почему ты считаешь, что на Востоке будет лучше, чем здесь. Эйгон медленно кивнул. Он отвел взгляд от нее, устремив его к небесам. — Я верю, что так будет лучше для нас… для наших детей… построить собственный дом так, как мы считаем нужным, — сказал Эйгон, прежде чем снова посмотреть на нее. — Интуиция подсказывает мне, что это правильно. На долгое мгновение она замолчала. Она знала, что он просит её… просит смириться с этим путем. Она также видела, что для самого Эйгона мысль о том, чтобы никогда не возвращаться, была в новинку. Это чувствовалось в том, как он говорил, в том, как он спрашивал её. В нем еще жила неуверенность, но Гейль поняла, что это почти не имеет значения, ибо она хотела знать лишь одно. — Ты действительно веришь, что мы найдем дом на Востоке? — тихо и серьезно спросила она. Эйгон молча кивнул, прежде чем ответить. — Верю. Возможно, нам придется уйти очень далеко на Восток, но в конце концов, я верю, что мы найдем и построим там свой дом, — твердо произнес Эйгон. Гейль обдумывала это, а затем застенчиво кивнула — этот жест заставил Эйгона улыбнуться с облегчением и счастьем. Но её робость начала исчезать, как только она взглянула на их переплетенные руки: в животе заныло при мысли о матери. — Мама… — голос Гейль затих, в душе вскипели сложные чувства. — Я не думаю, что маме осталось долго жить, — проговорила она совсем тихо, и в этих словах слышалась безмолвная мольба. Мать слабела с каждым днем. Сердце Гейль разрывалось от боли, и еще сильнее — от осознания того, какую роль в ухудшении здоровья матери сыграло её собственное исчезновение. Несмотря на все… трудности, несмотря на чувство, что мать порой цеплялась за неё лишь для того, чтобы унять свою душевную боль, а не ради самой Гейль, она глубоко любила её. Она не могла вынести мысли, что пропустит последние дни матери… — Я понимаю. Мы можем остаться до тех пор, пока… — Эйгон не договорил, и когда она подняла взгляд, то увидела на его лице понимание и сострадание. Она протянула руку и коснулась его лица. — Спасибо, — прошептала она с глубоким чувством, зная, что ему будет непросто оставаться здесь на годы. И все же он останется — ради неё. Эйгон слабо улыбнулся, прижимаясь щекой к её ладони. — К тому же, я могу использовать эти годы, чтобы убедить больше людей уйти с нами. Например, жителей Драконьего Камня. Она заметила, как он погрузился в задумчивость — ту самую, что овладевала им, когда он зарывался в свои фолианты. Она улыбнулась этому, но улыбка тут же погасла, когда она осознала, о чем они забыли. — А как же отец? Бейлон? — выпалила она с внезапной тревогой, которая грозила перерасти в панику. Эйгон вынырнул из своих мыслей, вскинув брови, но затем его лицо выразило уверенность. — Мой отец не будет против этого. Твой тоже. Она прикусила губу. — Ты уверен? — Да, — кивнул Эйгон и слегка вздохнул с бледной улыбкой на губах. — Только твой отец настаивал на обратном, — Эйгон поморщился, не в силах добавить «и я», и она сжала его руку, давая понять, что всё в порядке. Гримаса исчезла, он благодарно посмотрел на неё и продолжил: — А мой отец… он был против этого так же сильно, как и ты. Я поговорю с ними обоими, — обнадеживающе добавил Эйгон. Она молча кивнула в знак согласия. В разговоре возникла пауза, а затем в его глазах блеснула искорка веселья. — Ты так и не рассказала мне, какие постоялые дворы были лучшими. Ее радостный смех зазвенел под сводами комнаты, и она пустилась в восторженный рассказ о лучших трактирах в Коронных и Речных землях. Она не знала, сколько времени они просто… болтали. Их беседа текла так легко, что они едва не пропустили момент, когда дверь открылась. Внезапный звук удара дерева о камень заставил их замолчать. — Мама, — с удивлением в голосе произнесла Гейль. Мать пристально посмотрела на них неопределенным взглядом, а затем перевела взор на Эйгона. — Бабушка, — почтительно и осторожно произнес Эйгон. Она ничего не ответила, продолжая какое-то время изучать Эйгона. Атмосфера стала неловкой, и Гейль не знала, что сказать. — Я вижу, — прохрипела мать. Её голос сорвался, глаза перебегали с Гейль на Эйгона. В эти дни она едва могла говорить без этого ужасного хрипа. Её взгляд остановился на Эйгоне. — Твой отец и дед хотят видеть тебя, — сказала мать. Приказ, несмотря на слабеющий голос и угасающее тело, прозвучал так же властно, как и всегда. Осторожное выражение лица Эйгона медленно сменилось бесстрастной маской. Эйгон встал, их руки нехотя разомкнулись. Звук его доспехов, трущихся друг о друга, показался оглушительным, и Гейль подумала, что он уйдет без единого слова. Но он доказал, что она ошиблась. Он обернулся, и она встретилась с ним взглядом. Наступила тишина; ни один из них не заговорил, хотя слова были не нужны. В их взглядах было сказано достаточно. Эйгон одарил её прощальной улыбкой, на которую она ответила тем же, прежде чем он развернулся на каблуках и вышел, попрощавшись с её матерью. Когда двери закрылись, настороженность Гейль по отношению к матери возросла до предела. Хотя… это не шло ни в какое сравнение с тем, как высоко взлетели её брови, когда она увидела на лице матери улыбку. ***** Конец 99 года от З.Э., Королевская Гавань. Двери за его спиной закрылись, когда он покинул покои Гейль и оказался в коридоре. Несмотря на то что сзади стояли стражники, он позволил себе тяжело выдохнуть от облегчения. Облегчения от того, что она здорова и невредима. Облегчения от того, что она простила его. Облегчения от того, что она его приняла. Он никогда до конца не доверял словам Дитя Леса, и те две луны, что прошли с момента его отбытия с Острова Ликов, казались ему вечностью. «Вечностью, стоившей ожидания», — подумал он, когда в памяти вспыхнула радостная улыбка Гейль и зазвучали слова «Я согласна». И эта «вечность» была ему необходима. Время, чтобы подумать. Время решить, что делать теперь, когда пришлось сменить планы и жизненный путь. Кое-что он уже начал воплощать. Он был настолько честен с ней, насколько мог — о том, почему он был таким, каким был. И теперь он знал: она примет его, даже когда он расскажет ей о снах из другой жизни. «Она действительно любила его», — подумал он про себя, вопреки всему. Эйгон окинул взглядом коридор. Никого не было: Визерис и Эймма давно ушли за те часы, что он провел с Гейль. А остальные… Он направился к королевскому солярию, радуясь тому, что путь будет долгим. В тот миг, когда он осознал, как много Гейль для него значит, он понял: он женится на ней, если она всё еще этого желает. Его забота о ней не допускала иного. В конце концов, что есть любовь, если не жертвенность? Эти две луны были важны для него, чтобы переварить этот факт и то, что последует за ним; понять, что еще нужно учесть. И одним из таких вопросов были дети. Дети были почти неминуемы, а теперь он знал, что они — неизбежность. Он видел это по лицу Гейль. Она хотела быть матерью. Взгляд Эйгона слегка потускнел, пока он шел. Хмм… Он поднял голову и посмотрел на внутренний дворик в самом сердце королевских покоев. Быть отцом… Для Эйгона не было ничего более пугающего. Защитник. Кормилец. Учитель. Наставник. Ему придется стать всем этим и многим другим. И это означало, что для него меняется всё. «Эйгон, первый этого имени», — пронеслось в голове, и мысли о городе и народе тяжким грузом легли на разум. Давление, вызванное не восторгом или предвкушением, а холодным ужасом и вспышками образов того, что будет через год, десять лет, через век после его смерти: его дети, внуки и потомки верхом на драконах убивают друг друга и своих зверей ради трона. Сама мысль о возможности подобного… В феодальной системе, где драконьи всадники по самой своей природе — либо победители, либо проигравшие в зависимости от порядка рождения, это было неизбежно. Феодальный строй несовместим с магическим народом, способным верхом на взрослом драконе сжечь замок за минуты, а город — меньше чем за час. По правде говоря… такова человеческая природа. Эйгон никогда не чувствовал себя более могущественным, чем на спине Мисарагорна — живого средневекового ядерного оружия — летая так высоко, что была видна кривизна планеты. Высокомерие, чувство величия и превосходства были неизбежны. И решение остаться в Вестеросе — если отбросить эмоциональную реакцию на роль подчиненного Визерису и осесть на землях в Коронных землях — не защитило бы его семью от прихотей Королевской Гавани. Было бы невозможно не оказаться втянутым в дела Визериса и его наследников. Точно так же, как было бы невозможно для него или его потомков расширять свои владения сверх того, что Железный Трон сочтет приемлемым. На данный момент Семь Королевств (без Дорна) были чем-то из ряда вон выходящим. Грандлорды и их вассалы сохраняли свои земли, города и армии в таком виде, который никогда бы не сработал в средневековой Европе. Не без постоянных гражданских войн. И единственной причиной тому были драконы. До централизации власти западноевропейскими монархами (особенно во Франции), короли с абсолютной властью должны были балансировать в хрупких отношениях с знатью, однако они никогда не были так слабы в военном отношении, как короли Таргариены. И даже сейчас, на пике могущества его дома, это оставалось правдой. Просто не было нужды быть сильнее в чисто военном плане. Ошибка, которая со временем привела к инерции, настигшей его Дом к эпохе Безумного Эйриса. Однако эта динамика меняется, как только появляются другие семьи с драконами. Семьи, у которых также есть кровные притязания на трон. И когда это случится — в феодальной системе Вестероса, где интересы личности и Дома значат больше, чем королевство или клятвы — события вроде Войны Роз или Столетней войны станут неизбежными. Только на этот раз с драконами… И его дети или внуки от Гейль наверняка окажутся в самом центре этого хаоса, даже если он предотвратит Танец в той версии истории, которую знал. Он понимал, что это лишь предположения, но они основывались на экстраполяции увиденного… того, что уже произошло… даже с ним самим. Наследники и знатные отпрыски лордских домов отвернулись от него после исчезновения Гейль — некоторые пошли дальше простого дистанцирования — и они лишь делали то, что было для них естественным… чего от них ожидали и требовали обстоятельства. Действовали в личных интересах под давлением окружения, союзников или семей. Те же самые дворяне и наследники будут искать его детей и потомков во времена внутренней нестабильности, нашептывать им на ухо и тем самым ослаблять Дом Таргариенов, ибо гражданская война между претендентами не приносит ничего иного. Эйгон скривил губы и посмотрел вперед, сворачивая за угол. Многие, вероятно, сказали бы, что не стоит заглядывать так далеко, основываясь на будущем, полном догадок. Но… таким он был. И в этой жизни, и в старой. Человеком логики, цифр и тенденций. Он не мог не думать так, не видеть проблем и не пытаться их исправить. Он сомневался, что когда-нибудь утратит это качество, даже если теперь принял почти всё. И он не собирался оставлять ничего на волю случая, когда дело касалось его семьи. В краткосрочной… долгосрочной… или сверхдолгосрочной перспективе, подумал он, когда перед мысленным взором мелькнуло лицо Короля Ночи. А это означало, что он, Гейль и их семья не могут оставаться в Вестеросе. Решение, которое влекло за собой еще много трудных выборов и путей. Разум Эйгона лихорадочно работал, планируя ближайшие пять-десять лет. Он уже твердо решил найти способ убедить простых жителей Драконьего Камня — людей с исторической верностью его Дому и общим происхождением. Это был логичный выбор для формирования ядра его будущего народа. Со временем и осторожностью он поднимет их, сделает солдатами, моряками, лидерами, учителями, целителями. Помогало то, что он уже многое сделал, чтобы завоевать их любовь и преданность. Вскоре он начнет искать рыцарей и межевых рыцарей, не имеющих громкого имени — тех, кто всё еще верит в идеалы рыцарства и чести. Из них он создаст костяк своей армии, одновременно поощряя их жениться на дочерях простолюдинов с Драконьего Камня. Монеты и богатство принесут предметы роскоши, которые, как он знал, принесут много золота — например, стекло (с производством которого придется поэкспериментировать) и фарфор, секрет изготовления которого он знал благодаря увлечению своей матери… матери из прошлой жизни. Развитие флота потребует времени и золота, но он уже собирал группу кораблестроителей. Предстояло еще многое: изучение магии, освобождение рабов Лиса и Волантиса за выкуп для создания населения, обязанного его семье жизнью. Он не ожидал достичь всего за пять или даже десять лет; ему нужно было время на разработку систем управления и престолонаследия. И это было нормально, ведь Летние острова станут идеальным местом, где его семья сможет жить и расти. Местом безопасности и мира, где он научит своих детей быть наследниками, свободными от гнилого феодального мышления, и где он отточит свои идеи, прежде чем выбрать землю для колонизации. Эйгон едва не забыл, что должен встретиться с отцом и дедом, когда на автопилоте подошел к королевскому солярию. Он взглянул на сира Крэбба, одного из двух гвардейцев, охранявших его деда и отца — человека, обучившего его большинству боевых навыков. Эйгон внутренне улыбнулся, поймав легкий кивок стареющего рыцаря. Сир Крэбб просил Джейхейриса разрешить ему отправиться с Эйгоном на расправу с бандитами, чтобы защитить члена королевской семьи, но тогда ему отказали. Этот жест много значил для Эйгона. Он вошел в солярий, миновав гвардейцев у дверей, и придал лицу бесстрастное выражение. Эйгон остановился перед Джейхейрисом, который величественно восседал на миниатюрном троне на возвышении, и своим отцом, стоявшим подле старого короля. Он поклонился Джейхейрису. — Ваше Величество, — произнес он с каменным лицом, надежно заперев все эмоции внутри. Лицо Джейхейриса тоже было непроницаемым. — Встань, внук. Это были первые слова, сказанные королем Эйгону с момента исчезновения Гейль. Эйгон повиновался и взглянул на отца, который смотрел на него непостижимым взглядом. — Отец, — нейтрально поприветствовал его Эйгон. Бейлон лишь коротко кивнул в ответ, хотя странное выражение так и не сошло с его лица. Каким бы ни был этот взгляд, причина, по которой Эйгона вызвали сюда спустя всего несколько часов после их встречи с Гейль, не вызывала сомнений. Эйгон снова перевел взор на Джейхейриса. Все трое мужчин понимали, к чему идет этот разговор. — Я слышал, ты возобновил знакомство с моей дочерью, — начал Джейхейрис, сразу переходя к делу. Что ж, тем лучше. — Да, — спокойно ответил Эйгон. Его «каменная маска» не дрогнула под холодным, оценивающим взглядом деда. — Мне было важно убедиться, что она жива и здорова. — Ты провел с ней несколько часов. Долговато для того, чтобы просто убедиться в её здравии, — заметил Джейхейрис. Эйгон подтвердил это коротким кивком. — Нам было что обсудить, Ваше Величество. Джейхейрис тут же ухватился за это: — Вот как? — Да. Например, её согласие на моё предложение о браке, — намеренно небрежно бросил Эйгон. Его поза осталась неизменной, и он ни капли не смутился под пристальными взглядами отца и деда. — Я не давал своего разрешения, — холодно и сурово отрезал Джейхейрис, хотя Эйгон заметил довольный блеск в его глазах, перекликавшийся с явным облегчением на лице Бейлона, чувства которого было прочесть гораздо легче. «Значит, он выбрал этот путь?» — подумал Эйгон. У него не было ни малейшего желания затягивать эту игру. Он пристально посмотрел на Джейхейриса. — Дедушка, мы все знаем, что именно этого мы все и хотим. Может, перестанем притворяться? — спросил он прямо. Поскольку ни Джейхейрис, ни Бейлон не ответили, Эйгон продолжил: — Для всех окружающих я всегда был тем, кто должен жениться на Гейль. (Бейлон в свое время был крайне недоволен всей этой затеей, что заставило Джейхейриса повременить с объявлениями, а вскоре после этого Гейль исчезла). Ни Визерис, ни Эймма, ни Деймон не знали о возможном браке между Бейлоном и Гейль, а её исчезновение и последовавшее за ним горе в семье окончательно похоронили эту тему. Насколько было известно остальным, Гейль пропала из-за каких-то проступков Эйгона — оценка в целом верная, хотя поползшие слухи были куда более едкими. Даже оскорбительными. Эйгон с трудом подавил желание стиснуть зубы, усмиряя вспышку гнева при мысли о том, в чем его подозревали. — Никто не знает истинных причин исчезновения Гейль. И никому не нужно их знать, — его лицо смягчилось, и на губах появилась слабая, почти неприязненная улыбка. — Большинство и так верит, что за её исчезновением стою я. Мы можем использовать это, чтобы состряпать историю, соответствующую их ожиданиям, хотя я бы предпочел, чтобы она была… менее бесчестной, — произнес он с изысканным спокойствием. Бейлон впервые на памяти Эйгона выглядел по-настоящему смущенным. Эйгон не знал, кто именно пустил при дворе тот слух вскоре после ухода Гейль — слух, который намекал, пусть и не прямо, на некое гнусное деяние, вынудившее принцессу бежать. Но никто из членов семьи не попытался это опровергнуть. Он узнал об этом лишь от Бартимоса и нескольких других верных людей, слышавших пересуды от тех, кого Эйгон когда-то считал союзниками. Подобный шепот не мог пройти мимо ушей Джейхейриса, Бейлона, Визериса или даже Эйммы, но никто из них не выступил с опровержением. Что само по себе было подобно карающему огню. А единственная, кто мог бы за него заступиться — Алисанна — удалилась от двора. Эйгон простил боль, причиненную ему семьей — в конце концов, он знал, что заслужил изгнание и даже больше — но он не собирался этого забывать. Как не собирался забывать и нанесенные ему оскорбления. — Я позабочусь о том, чтобы это было истолковано как безобидное недоразумение, — тоном, не терпящим возражений, произнес Джейхейрис. Эйгон слегка кивнул. — Значит, решено? Мы с Гейль поженимся? — спросил он, переводя взгляд с деда на отца. Бейлон заговорил впервые за всё время: — Ты был непреклонен в своем отказе. Ты заявлял, что скорее умрешь, чем возьмешь её в жены, — сказал он веско, и в его голосе слышались нотки гнева. — Да, — спокойно признал Эйгон, встретив суровый взгляд отца. — И я ошибался. Я верил, что это лучший способ предотвратить то, что я видел в своих снах (технически это было правдой, но им не стоило знать об остальных, главных причинах), но это шло вразрез с моими… желаниями. Он снова посмотрел на Джейхейриса. — И с её желаниями тоже, — Эйгон позволил искренней улыбке появиться на лице. — Я боролся с судьбой и проиграл. Как было суждено дедушке жениться на бабушке вопреки воле королевства, и как тебе, отец, было суждено жениться на маме. По их реакции Эйгон понял: он убедил их в причинах своей перемены. Это был дешевый прием — сравнивать свои чувства к Гейль с тем, что отец и дед испытывали к своим женам. Хотя ни один из них не слыл сентиментальным, в вопросах, касающихся их супруг, они были крайне чувствительны. Видя, с каким рвением Эйгон искал Гейль, они лишь утвердились в своих подозрениях, и это отвлекло их внимание от всего остального. Джейхейрис переглянулся с Бейлоном, а затем строго посмотрел на внука. — Ты женишься на ней в течение седмицы, — сказал он тоном, подобающим королю, но Эйгон заметил довольный блеск в его глазах, подкрепленный еще более заметным удовлетворением на лице Бейлона. В конце концов, это было лучшее решение. Эйгон кивнул в знак согласия. Оба старших Таргариена теперь выглядели заметно расслабленными. — А теперь вопрос о приданом, — спокойно произнес Эйгон. Он понимал, что… наглеет, но это было необходимо. Раньше, когда он планировал просто исследовать мир, он рассчитывал увести с собой людей лишь на два-три корабля. Это были бы вольные люди, способные постоять за себя. Теперь же, когда с ним идет Гейль (и, возможно, скоро появятся дети), а в планах — строительство нового дома, ему нужно было гораздо больше, чем просто отряд бойцов. Ему нужно было… очень многое. И он собирался использовать каждое преимущество. Лицо Джейхейриса изменилось — не сильно, но достаточно, чтобы Эйгон понял: он удивлен. — Приданое? — переспросил Бейлон с искренним изумлением в голосе. — Разве дочери короля недостаточно? — резко спросил Джейхейрис, и его властный голос прорезал воздух, как сталь. — Ни я, ни твой отец не получали приданого, — добавил Бейлон. — Да, — согласился Эйгон. Горечь от осознания причин этого всё еще тлела в нем. — Но я — третий сын, у которого нет наследства, — голос его стал холоднее, он намеренно позволил гневу просочиться в слова. — Третий сын, принц, которого отвергла собственная семья. Половина которой даже не знала причин, но слепо следовала за дедом, а вторая половина фактически публично обвинила меня в исчезновении Гейль. Эйгон заметно успокоился, переводя взгляд с сурового лица отца на бесстрастное лицо Джейхейриса. — Я был неправ. Да. Мои действия имели последствия, и я прочувствовал их острее всех, — он выпрямился. — Но я действовал не из злобы или желания навредить, ведь вы знали, что я пытался избежать катастрофы для нашей семьи (лишь частичная правда, но для них она должна была стать единственной). И всё же никто из вас не попытался защитить меня от грязных обвинений, которые запятнали не только мою репутацию, но и честь нашего Дома. Закончив, Эйгон глубоко выдохнул и принялся изучать их реакцию. Как и ожидалось, Бейлона его тирада задела сильнее всего: на его лице промелькнула вина и другие эмоции, которые Эйгон не смог опознать. Джейхейрис же оставался непроницаемым. — И чего же ты хочешь? Золота? Земель? — спросил Джейхейрис спокойно, хотя в его голосе слышалась тень насмешки. — Ничего столь приземленного, — легко ответил Эйгон. — Только чтобы вы поддержали мои начинания на Востоке. — Ты всё еще хочешь уйти на Восток? — пораженно спросил Бейлон. Эйгон повернулся к отцу. — Да. Как я уже говорил когда-то, — он мельком глянул на Джейхейриса и снова посмотрел на Бейлона, — я чувствую, что это важно для нашего Дома. Только теперь со мной будут Гейль и наши будущие дети. И это была правда. Увести свою семью подальше от того «поколенческого кошмара», которым был Вестерос, было лучшим решением. Возможно, всё было бы иначе, будь Визерис другим… человеком, способным построить что-то устойчивое. Но он не был таким. Эйгон больше не верил, что Визерис может быть кем-то, кроме того, кем он являлся — добродушным человеком, которым легко помыкало окружение. Хорошее качество для торговца. Ужасное — для короля. У Визериса было в запасе еще добрых пару десятилетий, чтобы измениться до того, как он станет королем, но Эйгон не собирался полагаться на одну лишь надежду. — И это путь, с которого я не сверну, — произнес Эйгон, глядя прямо на Джейхейриса. — Это не произойдет мгновенно. Может пройти два года, а может и пять. Но, так или иначе, это случится. Некоторое время ни Бейлон, ни Джейхейрис не проронили ни слова. — Что ж, — произнес наконец Джейхейрис. На его лице появилась редкая, несвойственная ему улыбка, сопровождаемая пронзительным взглядом. — Ты получишь мою поддержку. — Благодарю, — ответил Эйгон со слабой улыбкой и добавил: — Я также хотел бы, чтобы домашний арест Гейль был прекращен. Улыбка короля мгновенно исчезла. — Не испытывай мое терпение, — сурово предупредил Джейхейрис. — Я бы и не посмел… Ваше Величество, — сказал Эйгон, склонив голову. — Просто мне кажется, что возвращение к нормальной жизни пойдет на пользу нашему Дому больше, чем слухи, которые продолжают ползти. Я буду сопровождать её повсюду, и она не скроется из моего вида — это я вам обещаю. Его отец фыркнул, а затем посмотрел на Джейхейриса: — А ты еще говорил, что мы с Эймоном были проблемными. Эйгон был удивлен этим замечанием так же сильно, как и самой реакцией отца. Джейхейрис смерил Эйгона взглядом, прежде чем повернуться к Бейлону: — Твои сыновья уже давно превзошли тебя и твоего брата по части головной боли, которую они мне доставляют. Король снова посмотрел на Эйгона. — Я… позволю это, — выдавил он с некоторым трудом, после чего задал вопрос, который, очевидно, не давал ему покоя: — Скажи мне честно. Она осталась… чиста? Эйгон подавил вспышку раздражения на деда; разум возобладал. — Да, — ответил он. — Гейль никогда не была лгуньей. Я верю ей, и этого мне достаточно. Джейхейрис долго смотрел на него, затем кивнул. — Хорошо. — Он повернулся к Бейлону. — Пусть великий мейстер разошлет приглашения на свадьбу. — Конечно, отец. Джейхейрис отпустил его, но Эйгон остался на месте, чем заинтриговал обоих. Он не планировал этого делать, но недавние мысли о Визерисе подтолкнули его. — Проводите больше времени с Визерисом, дедушка. И ты, отец. — Почему? — нахмурился Бейлон. Эйгон слегка сжал челюсти, но заговорил спокойно: — Визерис… Визерис хороший человек. — Он начал осторожно, заметив, как Джейхейрис прищурился при этом описании. — У него есть обаяние, необходимое королю мирного времени, но он… ошибается. Ошибается так, как это бывает опасно. — Чепуха, — резко оборвал его Бейлон. Его голос, окрашенный гневом, был подобен раскату грома — мощный и всеобъемлющий. — Не смей говорить дурно о своем старшем брате, Эйгон. — Продолжай, — приказал Джейхейрис, к огромному удивлению Бейлона. Тот сжал челюсти, его ноздри слегка раздулись, но он промолчал. — Визерис отдалился от меня в трудное для нашей семьи время. Время, за которое я, возможно, во многом был в ответе, но он этого не знал и даже не пытался разобраться. Когда ему следовало потребовать от меня ясности, он предпочел поверить слухам. Ни Бейлон, ни Джейхейрис не прерывали его. — Когда ему следовало притянуть меня к себе, стать моей единственной опорой и сплотить нас, он вместо этого сделал себя невидимым для меня и моих бед. Даже если он презирал меня, решив поверить сплетням вместо того, чтобы потребовать правды от вас, он должен был помнить: я — всадник дракона, а он — нет. Что я — воин с репутацией, а он — ни то, ни другое. И, что более важно, я — его брат. — Ты считаешь его наивным и ведомым, что идет ему во вред, — бесстрастно подытожил Джейхейрис. — Я считаю, что ему нужно проводить больше времени с вами обоими, — дипломатично ответил Эйгон. Джейхейрис, при всех его личных недостатках, был великим королем. То, чего он достиг в плане управления и централизации власти, заслуживало похвалы. Три Джейхейриса подряд могли бы окончательно закрепить господство Таргариенов. А в Бейлоне были задатки короля, который продолжит дело отца и сможет быстро реагировать на внешние угрозы… вроде Триархии. Визерису нужно было лишь слушать и наблюдать за ними. — Можешь идти, — наконец произнес Джейхейрис, и на этот раз Эйгон ушел. Дни после той встречи пролетели быстро. Он проводил каждую минуту с Гейль — либо в полетах на драконах, либо просто наслаждаясь присутствием друг друга. Дед сдержал обещание, хотя и не совсем так, как ожидал Эйгон. Было объявлено, что исчезновение Гейль произошло из-за размолвки между королем, принцессой и Эйгоном — размолвки, которая теперь улажена в преддверии их свадьбы. Это объявление вкупе с очевидным счастьем Гейль заставило придворных сменить гнев на милость. Эйгону доставляло удовольствие видеть, как прилипалы снова пытаются к нему подлизаться; он знал, что никогда их не простит. Визериса он простил, но былая близость исчезла. Визерис это чувствовал; возможно, это чувствовала и Эймма. Тем не менее, Эйгон почти не отходил от Гейль, буквально завися от того покоя, который она ему дарила. Он слишком долго по нему тосковал. Когда они оставались наедине, вдали от цивилизации, он рассказывал ей о своих снах, которые казались воспоминаниями о другой жизни. О чудесах и странных вещах, от которых в её глазах загорались искры — те же искры, что он видел, когда пересказывал ей сюжеты из Средиземья. Он говорил о летающих металлических кораблях и обычаях, казавшихся ей чуждыми. Это было максимально близко к правде, насколько он мог себе позволить, не напугав её и не показавшись безумцем — правда, облеченная в форму Драконьих Снов. Возможно, он был сентиментален, но для него брак был партнерством во всем: в семье, богатстве, власти и истине. И Гейль заслуживала этого в полной мере. Он также рассказал ей о «странном» языке людей из его снов — греческом. Со временем он начнет обучать её этому языку и письму, а позже — и их детей. Язык, который понимает только их семья, будет неоценимым преимуществом. Английский был слишком похож на Общий, а латиница — на его алфавит. Что любопытно, Высокий Валирийский явно имел общие корни с Общим языком, и Эйгон гадал, существовала ли какая-то древняя цивилизация-предшественница. В то время как гискарское письмо было совершенно иным, как арабская вязь отличается от латыни. Вскоре настало время свадьбы. Церемония должна была пройти по канонам Веры в Семерых, а не по валирийским обрядам. До венчания оставалось меньше часа. Согласно традиции, жених должен был провести время в одиночестве, хотя Эйгон позволил Бартимосу, Элдрику и еще паре верных друзей навестить его. Он даже немного пожалел об этом, видя их ухмылки при виде его нервозности. Солнце клонилось к закату. Скоро ему нужно будет выйти и ждать Гейль у алтаря. Но прежде чем это случилось, пришел последний посетитель, немало его удивив. — Корлис, — поприветствовал его Эйгон с вопросительной интонацией. Темнокожий мужчина с белоснежными волосами широко улыбался. — Знаю, вы меня не ждали, мой принц, — весело произнес лорд Веларион. — Не могу сказать, что ждал, — иронично ответил Эйгон, изучая собеседника. Корлис усмехнулся. — Сколько подозрения в глазах. — Его лицо стало серьезным. — Я надеялся поговорить с вами до начала, так как сомневаюсь, что увижу хотя бы кончик вашего плаща в ближайшие две недели. Эйгон невольно смутился от намека, но быстро взял себя в руки. — О чем вы хотели поговорить? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. При всем уважении к Корлису, у этого человека всегда был свой интерес. Эйгон уже пользовался этим, обучая своих людей мореходству на его кораблях, хотя Корлис никогда не просил ничего взамен. Неужели попросит сейчас? — Моя жена хочет пригласить вас и вашу будущую супругу погостить на Дрифтмарке несколько недель, — Корлис многозначительно посмотрел на него. — Прежде чем вы окончательно обоснуетесь на Драконьем Камне. Эйгон искренне удивился, и это отразилось на его лице. Он внутренне поморщился: «Я и впрямь нервничаю, раз позволяю так легко себя читать». — Никакой задней мысли, — заверил его Корлис. — В конце концов, мы семья. Лейнору и Лейне было бы полезно познакомиться со своими кузенами. Эйгон задумался, просчитывая мотивы Корлиса. Он внутренне вздохнул: их было множество, и главный — возможный брачный союз в будущем. К тому же Морской Змей наверняка знал, что его связь с Визерисом дала трещину. Мог ли он отказать? Да, но это имело бы последствия. Возможно, сделало бы Корлиса менее сговорчивым в будущем. — Я обсужу это с Гейль, — уклончиво ответил Эйгон. Корлис грациозно кивнул. — Я так и думал. Желания наших жен требуют куда большего внимания, чем чьи-либо еще. Эйгон улыбнулся, признавая правоту его слов. Наступила тишина, которая лишь сильнее натянула нервы Эйгона. Время неумолимо приближалось, и Эйгон, решив отвлечься от предстоящей церемонии, заговорил первым, прежде чем Корлис успел что-то сказать: — Вы так и не упомянули, какое место заинтриговало вас больше всего. Это замечание удивило Корлиса. Оно удивило и самого Эйгона, но он надеялся, что Корлис пустится в свои пространные, хотя и красноречивые рассказы, которые помогут скоротать время. — Трудно сказать, — произнес Корлис, поглаживая бороду. — Проще всего было бы назвать И-Ти. Асабхад впечатляет — гораздо сильнее любого города, что я знаю, за исключением разве что Волантиса, Миэрина или Браавоса. И хотя я не заходил дальше портов Инь и Цзиньци, поскольку чужеземцам запрещено покидать пределы рынков, даже издалека величие этих городов неоспоримо. Корлис посмотрел на Эйгона и продолжил: — Другие города, между Асабхадом и Инь, такие как Цинь-Фэй или Гу-Цзику, впечатляют не меньше любого вестеросского города, — он рассмеялся и покачал головой. — И всё же там их считают даже не городами, а скорее городками. — Их цивилизация древняя, — заметил Эйгон. — У них было время и хотя бы подобие единства, чтобы построить больше городов, чем у кого-либо еще. Со временем это случится и здесь. Корлис согласно хмыкнул, но на его лице промелькнуло недовольство. — Возможно. Жаль только, что они не желают отдавать должное тем, кто того заслуживает. Даже нам, валирийцам. — Вы упоминали об этом раньше. Что они считают нас варварами, — со слабой усмешкой сказал Эйгон. «Определенно китайцы», — подумал он про себя, если… всё остальное еще не было предельно ясно. Впрочем, ему было любопытно, какие отношения связывали И-Ти с Валирией. Римляне, персы, греки и другие древние царства Средиземноморья и Ближнего Востока в той или иной форме имели контакты с Китаем. Сохранились ли записи об этих контактах здесь? Что у них записано о его предках? Какие свидетельства хранятся в их архивах? Скорее всего, это не была лесть… и этому нельзя было доверять целиком, но даже предвзятые хроники бесценны. По крайней мере, для него. Корлис фыркнул. — Да. И хуже всего то, что в чем-то они правы. — Никогда бы не подумал, что великий Корлис заговорит о себе в столь нелестных выражениях, — с легким смешком заметил Эйгон. Корлис громко расхохотался: — Я умею признавать поражение. — Эйгону показалось, что в этих словах крылся более глубокий смысл. — Эти проклятые и-тийцы заставляют нас выглядеть дикарями. Их простолюдины — по крайней мере те, кого я видел в портах — похоже, все умеют читать и писать. Сомневаюсь, что среди купцов Королевской Гавани или других городов Вестероса наберется хотя бы половина грамотных, не говоря уже о народе. — Это не делает нас дикарями, — возразил Эйгон. Корлис недовольно крякнул. — Может и нет, но они думают иначе и наверняка подберут витиеватые слова, чтобы доказать свою правоту. — Он покачал головой. — В любом случае, как бы ни впечатлял И-Ти, не он заинтриговал меня больше всего. Эйгон вопросительно посмотрел на него. — Это был Асшай. — Воистину? — с интересом спросил Эйгон. Он уже спрашивал об Асшае раньше. Корлис много рассказывал об этом месте: об исполинских стенах, способных вместить все города Вестероса вместе взятые; о черном камне, который был куда зловещее камней Драконьего Камня и казался порождением самой тьмы. Сказать, что Эйгон был заинтересован — значит ничего не сказать. Странно, но несмотря на репутацию, это был популярный порт. Даже если сам город и его жители пугали людей до смерти. — Хмм, — подтвердил Корлис. — Не из-за торговли или людей, и даже не из-за репутации, а из-за его истории, которая, должно быть, была схожа с историей Древней Валирии. Эйгон удивленно вскинул брови. Корлис улыбнулся: — Не вы один интересуетесь историей, принц Эйгон. Неужели вы думали, что я был бы таким хорошим рассказчиком без этих знаний? Против воли губы Эйгона тронула улыбка: — Полагаю, в этом есть смысл. В ваших историях всегда есть капля преувеличения. Корлис рассмеялся. — Никто не хочет слушать скучные, пусть и важные вещи, — сказал он, фактически подтвердив догадку. — Так что Асшай — это место, которое интригует меня больше всего. — Он пристально посмотрел на Эйгона. — Его стоит посетить. — Я буду иметь это в виду, — уклончиво ответил Эйгон. Его пугала мрачная слава Асшая, и без владения магией в той или иной форме он бы туда ни ногой. Опыта с Дитя Леса ему хватило, чтобы понять: он совершенно не готов к встрече с практиками магии. Корлис понимающе улыбнулся, пожал плечами и направился к выходу. — Стоит. Если вам повезет, вы найдете «Солнечный странник», выброшенный на берег неподалеку от Асшайского порта. — «Солнечный странник»? — Эйгон окликнул Корлиса. Название казалось знакомым. — Да. Корабль, который построила и на котором уплыла Элисса Фарман. Якобы она ушла так далеко на запад, что вышла с востока, — Корлис хмыкнул. — Жалею, что вообще упомянул, будто видел этот проклятый корабль. Глупцы решили, будто женщине удалось совершить невозможное. Неотесанная, грубая ложь. — Почему? — не удержался от вопроса Эйгон, наполовину поглощенный мыслями о корабле и идее пути на Запад. Корлис посмотрел на него с нескрываемым скепсисом и покачал головой. — Иногда я забываю, что вы еще мальчишка, которому только предстоит обрести «морские ноги». Уйти на Запад невозможно. Закатное море — это ненасытная тварь. Его воды бездонны, а волны подобны горам. Даже Летнее море не идет с ним в сравнение, а ведь и оно — не подарок. — Хайтауэры, что плыли с Элиссой Фарман… Они шли почти две луны, чтобы достичь островов Таргариенов, и само это путешествие было настолько опасным, что один из трех кораблей затонул. А когда Хайтауэры попытались вернуться в Старомест, Закатное море так истязало их судно, что их снесло к самым Василисковым островам! Эйгон изумленно поднял брови. — И это всего лишь полторы луны пути на запад от Староместа, — понизив голос, сказал Корлис. — Сказки о том, что Элисса Фарман успешно обогнула мир — не более чем истории для впечатлительных детей. — Он бросил на Эйгона серьезный взгляд. — Я верю, что она попала в тот же шторм, и в итоге её прибило к Асшаю, где она и встретила свой конец. Корлис тряхнул головой. — Ну да ладно, хватит о мрачном. — Он взглянул на Эйгона. — До церемонии осталось недолго. Он рассмеялся и, шагнув вперед, хлопнул Эйгона по плечу. — Не выглядите таким встревоженным, мой юный друг. Брак кажется пугающим, но это лишь путешествие по спокойным водам. — Корлис развернулся, но бросил напоследок: — Просто помните, что она наездница дракона и с легкостью может скормить вас ему, если вы её расстроите. — С этим смешком он ушел. Через несколько минут Эйгон уже стоял перед септой. Нервы были натянуты так, что кончики пальцев рук и ног покалывало от онемения. Он старался сохранять спокойствие, но победа в этой битве с самим собой давалась ему с трудом. Песнопения не помогали, как и переполненная септа Красного Замка. Он видел множество дворян, которых встречал во время прогрессии, даже Баратеонов; он подозревал, что большинство пришло лишь потому, что сам Джейхейрис отдавал Гейль, последнюю из своих дочерей. Сердце Эйгона, казалось, остановилось, когда Гейль в девичьем плаще цветов их Дома вошла в септу в сопровождении Джейхейриса, облаченного в корону Завоевателя. Но глаза Эйгона были прикованы только к Гейль. Она выглядела как воплощение Афродиты, но с достоинством, превосходящим саму Деву Марию. Робкое величие, которое околдовало его, и красота, взявшая его в плен. Когда сердце снова забилось, оно заколотилось быстрее, чем после самых изнурительных тренировок. Когда она встала рядом с ним, он увидел её волнение, но также заметил восторг и радость. Он ответил ей легкой улыбкой, которую она вернула — ослепительно красиво. Джейхейрис снял плащ с её плеч, и Эйгон шагнул вперед, чтобы накинуть на неё свой. Слова септона звучали где-то на фоне, он почти не замечал их, завороженный своей невестой. Это была женщина, с которой он проведет остаток жизни. И он подумал про себя… что это вовсе не жертва. ***** Середина — вторая половина 100 года от З.Э., Королевская Гавань. Гейль (ПОВ) — Они прекрасны, — тихо произнесла ее мать. Дрожащей рукой она ласково погладила влажные волосы Гейль. — У тебя были глаза точно такого же оттенка, когда ты родилась. Через несколько месяцев они потемнеют, — нежно добавила мать, глядя на младенцев, которые тихо агукали. Они были ее идеальной, крошечной радостью. Двери в покои открылись: первым вошел Эйгон, а за ним — её отец. Она одарила Эйгона легкой улыбкой; он наклонился, нежно поцеловал её в лоб и лишь потом перевел взгляд на сыновей. Гейль внимательно наблюдала за ним. На его лице отразилось множество чувств, но одно явно преобладало — то самое, которое чувствовала и она, когда смотрела на мальчиков. — Они само совершенство, — с глубоким чувством произнес Эйгон. Кончиками пальцев он коснулся щеки одного из малышей, младшего. Гейль улыбнулась, глядя на эту картину. — Так и есть, — нежно отозвалась она и снова посмотрела на детей. Они вели себя так спокойно. Ее отец тоже пристально их разглядывал; Гейль чуть крепче прижала сыновей к груди и слегка поджала губы. — Хочешь подержать их? — спросила она. Эйгон на мгновение задумался, но потом покачал головой. — Я подожду. Чуть позже, — ответил он с улыбкой. Её отец издал какой-то звук, привлекая их внимание. Прошло несколько мгновений, прежде чем он заговорил: — Выглядят крепкими. Хорошо. — Он перевел взгляд на Эйгона, и тот встретил его взор. Отношения её отца и Эйгона были странными, но они заметно улучшились после того, как Эйгон женился на Гейль. Она знала, что они часто встречаются, чтобы обсудить дела, о которых Эйгон предпочитал помалкивать. — Вы уже выбрали им имена? — спросил отец, обращаясь к Эйгону. По традиции имена сыновьям давали отцы. — Да. Касторис и Полэрис. Два древних валирийских имени, упоминания о которых мы нашли в моей коллекции книг, — умело солгал Эйгон. У него действительно было небольшое собрание томов на валирийском, но все они были из Волантиса. Имена Касторис и Полэрис были слегка измененными именами из той культуры, которую помнил Эйгон. Из греческой, если она правильно запомнила. Кастор и Поллукс — братья-герои из мифологии. Благородные, праведные, сильные и искусные герои, спасавшие людей в море или в пылу сражений. Они были защитниками, и Гейль согласилась на эти имена, если у них родятся близнецы. Отец задумался. — Раньше я не слышал этих имен, — проговорил он, нахмурившись, но тут же отбросил сомнения. — Покажешь мне этот том позже. — Он перевел взгляд на Гейль, и его лицо смягчилось, хотя и не сильно. Её отношения с отцом всё еще были натянутыми, но всё же стали лучше. Она лишь желала, чтобы он старался чуть больше. Но, с другой стороны, она ведь не была сыном. — Великий мейстер говорит, что ты быстро восстановишься. — Отец замолчал, проявив несвойственное ему мимолетное колебание. — Я рад, что с тобой всё в порядке. Она мягко улыбнулась ему: — Спасибо, отец, — голос прозвучал тише, чем она планировала. Отец замер на мгновение, затем кивнул. Он мельком взглянул на мать, которая улыбнулась ему так, как улыбалась когда-то давно, и его суровость смягчилась еще больше. После этого он развернулся и вышел из комнаты. — Не обращай внимания, — прохрипела мать, не отрывая взгляда от двери, за которой скрылся отец. — Он старается как может. — Я знаю, — Гейль улыбнулась матери. Беседа текла легко, и Гейль была благодарна, когда мать наконец ушла. Она облегченно вздохнула. — Это было почти так же трудно, как произвести на свет этих крошек, — Эйгон усмехнулся и присел на край кровати. Она склонила голову ему на плечо, пока Эйгон осторожно поглаживал пальцем щеку Касториса. — Никогда не думал, что ожидание так сильно отличается от реальности, — признался он ей. — Кажется, я понимаю, о чем ты, — ответила она, прижимаясь к нему. — Я сделаю всё возможное, чтобы защитить их, — тихо произнес Эйгон, но в его голосе звучала непоколебимая решимость. — Я знаю. И я тоже, — проговорила она, и голос её дрогнул от нахлынувших чувств. Больше они не сказали ни слова. Еще около часа они просто сидели так, наблюдая, как их маленькие сокровища агукают, прежде чем уснуть. Никогда прежде Гейль не чувствовала себя такой счастливой. И она не хотела, чтобы это заканчивалось, чего бы ей это ни стоило.