The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

101 год от З.Э., Браавос Эйгон наклонился вперед и просмотрел контракт, который они предложили после нескольких дней обсуждений. Его глаза скользили по странице, прежде чем перевернуться на следующую. — Условия справедливы, — прокомментировал Торелло Аэнеррис, Морской Владыка Браавоса. Эйгон поднял взгляд от контракта и откинулся на спинку кресла. Его глаза были холодны, а выражение лица — непоколебимым, словно камень. Он перевел взгляд на трех других ключников, присутствовавших в комнате. Он чувствовал их взгляды на себе, словно они были реальными, осязаемыми прикосновениями — изучающими, но осторожными. — Понимаю, — спокойно произнес Эйгон, и ни одна мускул не дрогнул на его лице. Он встал, его тонкие губы растянулись в подобии улыбки. — Благодарю вас за уделенное время, Морской Владыка Аэнеррис. Ключники. — Эйгон ответил легким кивком головы, что вызвало вспышку удивления у Аэнерриса и, как он заметил, у двух других ключников. Третий же, Джакадос Парелар, сохранил свое мягкое оценивающее выражение лица. — Прискорбно, что мы потратили время друг друга впустую, — сказал Эйгон. Бартимос, Седрик и принц Джалла поднялись со своих мест, когда он направился к дверям. Но прежде чем он достиг выхода, он услышал скрежет ножек стульев о пол и голос Морского Владыки: — Вы уходите? Эйгон продолжал идти, пока его рука не легла на дверную ручку, и только тогда он обернулся. — Да, — спокойно ответил он, встретившись взглядом с Морским Владыкой. — Я не могу согласиться на условия контракта, которые вы считаете справедливыми. Если это — ваше представление о справедливости, то нам больше нечего обсуждать. Условия контракта не были справедливыми, даже близко. То, что он предлагал Браавосу, позволило бы городу стать монументальным промышленным центром, одновременно обрушив важнейший сектор экономики Мира. Эйгон ожидал, что Браавос поглотит всю эту индустрию целиком максимум за пять лет. Видите ли, после полутора лет экспериментов с несколькими доверенными людьми — такими как Эдвин, бывший послушник Элисара, который оставался с ним с момента смерти наставника — он нашел способ производить чистое стекло. Благодаря его знаниям (спасибо Рэйвенскрофту и урокам истории Англии раннего Нового времени) и познаниям Эдвина в процессах, создать элементарное стекло было относительно просто… Основную сложность — 95% времени — занимали попытки добиться прозрачности и остановить странное «криззлинг» (растрескивание поверхности). Только после обширных экспериментов с кальцитами из известняка, найденного в районе Клешневого залива, красным свинцом из рудников Западных земель (который никто не знал, как использовать) и кварцем с Драконьего Камня, добытым из остывших пород вокруг Драконьей горы, им наконец удалось подобрать нужные ингредиенты. А главное — правильную пропорцию, позволявшую получить чистое (или почти чистое) стекло, которое, как он надеялся, останется инертным даже спустя десятилетие. Это была не та идеальная прозрачность, которой ему хотелось, но результат был достаточно близок. Эйгон мельком взглянул на стеклянный кубок, через стенки которого едва просвечивала вода, и на стеклянную пластину на столе. Оба предмета были результатом ошибок и испытаний — техник, которые, честно говоря, были скорее случайным тыканьем пальцем в небо, чем целенаправленным поиском. Это был переломный момент — в том, что касалось стекольной промышленности. «И переломный момент для науки», — лениво подумал он, хотя понимал, что до этого еще пара столетий, даже если он «изобретет» что-то еще для ускорения прогресса. Текущие эксперименты с подзорными трубами, оснащенными преломляющими линзами, были хорошим шагом, но он был еще очень далек от микробной теории и тому подобного. Эйгон перевел взгляд обратно на Аэнерриса, прогоняя мысли о далеком будущем. Мир славился своим стеклоделием и фактически был единственным местом, где можно было купить стекло… либо по злому умыслу, либо из-за отсутствия технических знаний у других. …Скорее всего, именно по злому умыслу. Они делали люстры, драгоценные камни из стекла, зеркала и даже тонкое, почти прозрачное стекло, но… даже в их лучшем прозрачном стекле все равно были пузырьки или помутнения. Стеклянные сады Старков были именно такими, как он читал: толстые листы стекла, которые сильно зависели от тепла горячих источников, чтобы компенсировать малое количество света и тепла, проходящих сквозь мутные панели. Его стекло… он сдержался, чтобы не разорвать зрительный контакт и не посмотреть на кубок снова. Его стекло не страдало от недостатка прозрачности. Оно обладало высоким коэффициентом преломления и было прочнее аналогов той же толщины. Но важнее всего было то, что он знал: оно будет прекрасно продаваться. Услышать тот приятный звон стекла в первый раз было великолепно — он практически слышал звон падающих золотых монет. Этот звук станет фирменным знаком качества. Браавос обладал возможностями для индустриализации такого масштаба, которого могли достичь немногие города. И Эйгону казалось странно поэтичным, что этот город, так похожий на Венецию, сделает стеклоделие своей гордостью, как это когда-то сделала Венеция. Конечно, это была лишь поэзия и совпадение. Он пришел в Браавос именно с этим предложением — передать им метод и права на производство в обмен на двадцать каррак (три из них с медной обшивкой корпуса), золото и сорок процентов владения стекольной промышленностью, использующей его метод. Требование половины доли могло бы сработать в начале, но если он прав (а он был уверен в этом), это принесет такое богатство, которое в будущем создаст проблемы. Жадность всегда идет рука об руку с властью, и он предпочел бы ограничить поводы искать… альтернативные способы избавиться от него. В конце концов… он все еще был Лордом-драконом, а они — потомками тех, кто бежал из когтей Валирии. Хотя между его семьей и браавосийцами не было конфликтов уже более века, наследие истории никуда не делось. А у истории длинные когти, которые дотягиваются сквозь поколения, пока о ней помнят. В любом случае, встречное предложение было оскорбительным, учитывая, что Браавос получит в свои руки. Эдвин предполагал, что стеклоделие в Мире составляет как минимум четверть их экономики. С этим… Браавос получит шанс стать еще могущественнее и богаче, а также возможность рычага давления или шанс вовсе потопить стекольную промышленность Мира. И Аэнеррис с ключниками тоже это понимали. — Это честное предложение. Куда еще вы пойдете? — проницательно спросил Аэнеррис, впиваясь взглядом в Эйгона. Тот отпустил дверную ручку и полностью развернулся. — Возможно, в Волантис? — с любопытством поинтересовался Парелар, привлекая внимание Эйгона. Волантис не был для него вариантом, и Парелар это знал — с чисто прагматичной точки зрения. Слабый Волантис был выгоден любому другому Вольному Городу, и Эйгон не сомневался, что Мир узнает об этом предложении прежде, чем его корабли пройдут через Ступени. — Или, может быть, в Квохор, — добавил Парелар. Квохор был вариантом лишь в теории. Развитое ремесло, великое мастерство и, безусловно, способность хранить секреты производства, но они не подходили по одной причине: они не смогут противостоять ярости Триархии, не говоря уже о ярости Мира. Кохор полагался на наемников и Безупречных для защиты города, что на самом деле спасало лишь от банд других наемников. Город стоял на берегах реки Кхойн, и его высокие стены защищали его от варваров-дотракийцев, но против настоящей, хорошо снабженной армии, которую несомненно выставит Мир? — Никто другой не предложит вам столь щедрых условий, — сказал Аэнеррис, качая головой, будто они оказывали ему великую милость. Эйгон тонко улыбнулся. — Сильно сомневаюсь, что другие Вольные Города не перебьют ваше предложение. Уверен, Пентос не откажется от столь необходимого притока доходов. То, что выражение лица Аэнерриса не изменилось, выглядело натянутым. Эйгон почувствовал, что атмосфера в комнате накалилась до предела. К этому моменту Браавос медленно душил морскую торговлю Пентоса, а долг Вольного Города перед Браавосом в результате войны 86 года от З.Э. был огромен. При этом пентошийцы не были такими слабаками, как квохорцы. Их казна была скудна по сравнению с Браавосом, Квохором или Миром, но у них все еще была регулярная армия — армия рабов, но все же армия, которая почти не уступала Миру по силе. Пентос мог бы восстановиться за счет стекольной промышленности, особенно если бы искал более тесных связей с Вестеросом и другими Вольными Городами, за исключением Триархии и Браавоса. Браавосийцы это знали и ни за что не допустили бы такого сценария, имей они хоть какое-то влияние на ситуацию. К счастью для всех участников, у Эйгона не было ни малейшего желания разжигать тот хаос, который последовал бы за подобным соглашением. Эйгон спокойно продолжил с тихой уверенностью: — Но у меня есть свои принципы, поэтому я лучше потрачу время и силы на то, чтобы развить этот бизнес самостоятельно в Королевской Гавани. Принципы, которые они поймут без лишних слов. Люди знали его как справедливого, благородного и благословенного человека, «Принца Простолюдинов» — благодаря его действиям на Драконьем Камне и в Королевской Гавани. Эту репутацию он кропотливо выстраивал последние несколько лет после того беспорядка, который он устроил своим глупым упрямством. На Драконьем Камне была внедрена большая часть его улучшений, и остров вырос как в богатстве, так и в населении. Хотя в основном это были сироты из Королевской Гавани, а также рабы, выкупленные в Лисе на средства от его торговых кораблей и турнирных выигрышей. К этому моменту он умело создал этот фасад, и у него еще было время — дети были слишком малы — и у него были доверенные компетентные люди, чтобы развить стекольный бизнес в Вестеросе для получения существенно большей отдачи от инвестиций. Дома вроде Дарклинов или Росби ухватились бы за возможность объединиться с его семьей для создания собственного стекольного производства, если бы он или дед поманили их такой перспективой. Хотя его дед предпочитал — и Эйгон разделял это мнение, поскольку Браавос принял бы на себя гнев Мира — не строить стекольные заводы в Королевской Гавани и окрестных городах, чтобы не провоцировать Триархию, которая с каждым месяцем становилась всё опаснее, сам Эйгон уже уставал от них и от тех оскорблений, которым они подвергали королевство своими постоянно растущими пошлинами. Отрицательные стороны предоставления Триархии новых поводов для сплочения на данный момент перевешивали плюсы от обладания собственным производством стекла — так считал Джейхейрис. «Справедливо», — размышлял Эйгон. В конце концов, кража стекольного ремесла у Мира стала бы эскалацией вялотекущего конфликта, в котором Дом Таргариенов сейчас не нуждался. Особенно учитывая, что Дом Дракона только начал восстанавливать свою былую мощь и стабильность в лице его отца и подрастающего поколения. Никто не хотел и не искал повода бессмысленно отбросить столь необходимый мир, и дед ясно дал это понять, очертив свои ожидания и то, что он считал приемлемым, независимо от желаний самого Эйгона. Аэнеррис долго смотрел на него, прежде чем обменяться взглядами с другими ключниками. Проведя немой диалог, он снова посмотрел на Эйгона и заговорил: — Если вы присядете, мы сможем обсудить… более справедливое соглашение? — Аэнеррис жестом указал клерку, который стоял неподвижно, словно декоративная фигурка в глубине зала. Клерк взял пачку бумаг, держа перо наготове. Эйгон внутренне улыбнулся. К тому времени, когда они закончили — шесть дней спустя — Эйгон получил почти всё, что хотел: четыреста тысяч золотых драконов вместо шестисот тысяч, но при этом он получил корабли, а доля его владения была зафиксирована на уровне тридцати процентов, наряду с поставками изделий из стекла по себестоимости с максимальным годовым лимитом веса для его семьи в Королевской Гавани. Контракт был составлен в трех экземплярах… один для его нужд, другой для хранения в хранилищах Красного Замка, а третий — в Железном Банке. Четверть доли владения должна была поступать на счет Дома Таргариенов, половина — на имя Эйгона и его потомков, а оставшаяся четверть — в Королевскую казну в Гавани. Само золото отправится с ним на Драконий Камень, когда он отплывет. Формулировки контракта были составлены так, чтобы помешать Браавосу найти способы обойти права собственности (например, создавая дочерние предприятия за пределами Браавоса), и были неразрывно связаны с собственной способностью города — и тех, кто находится в его сфере влияния — облагать налогом и собирать платежи с отрасли, производящей товары по его методу или методам, вдохновленным его технологией. Очевидно, что ни в Вестеросе, ни в Эссосе не существовало патентного права — это была одна из чертовых причин, по которой заказные убийства считались едва ли не общепринятой бизнес-практикой — поэтому ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы заставить их согласиться на это. Эти условия были его личными требованиями, наложенными на условия деда, и именно из-за них переговоры так затянулись. Ключники были удивлены и делали вид, будто оскорблены намеками на их сомнительную честность, но Эйгон возразил, что их преемники могут оказаться не столь благородными, а он не хочет полагаться на случай. В итоге они согласились, но не без встречных условий. Например, в контракте были пункты, запрещающие ему или Дому Таргариенов «заниматься делами, которые могут нанести ущерб отрасли», но он ограничил эти формулировки только делами, касающимися именно стекольного производства. Были и другие условия и оговорки, которые Аэнеррис и ключники добавили для защиты интересов Железного Банка — например, право браавосийцев выкупить его акции компании. Эйгон был совсем не против, если они когда-нибудь решат воспользоваться этим правом, но в целом это была победа, которая его удовлетворяла. В конце концов… Половина причин, по которым он прибыл в Браавос, заключалась в том, чтобы наладить отношения с Железным Банком, на которые он мог бы опираться в последующие годы. И начало было хорошим, раз уж его пригласили на обед к Аэнеррису и его семье вместе с Бартимосом Селтигаром, принцем Джаллой (почти изгнанным летнийцем, претендующим на Валлано) и Седриком, его оруженосцем. У Аэнерриса было пятеро детей: три сына и две дочери. Присутствовали только двое сыновей и одна дочь, все младше десяти лет; остальные были старше и больше не жили с Морским Владыкой во дворце. Эйгон отвечал на детские вопросы, коих было великое множество: «А можно мне полетать с тобой на драконе?», «Как Браавос выглядит с неба?» — и делал это по-доброму. Спустя некоторое время после обеда Аэнеррис попросил его выпить с ним наедине, и Эйгон согласился. Последовала праздная беседа о Вестеросе (к которому хозяин проявлял немалый интерес, особенно к Веларионам), затем о его собственной семье и возвышении, а после разговор перешел к положению дел в Эссосе. В частности, речь зашла о Триархии, которую некоторые из наиболее неблагородных придворных называли «Королевством Трех Шлюх». Триархия стала действовать на Ступенях всё смелее. Пошлины росли так же, как и активность работорговцев. Пираты забирали женщин, девушек и юношей, и в основном этим занимались лисенийцы. Джоанна Сванн, девочка, которой не было и одиннадцати, стала одной из жертв два года назад, и по сей день она оставалась в неволе. — Да, ситуация с Триархией доставляет хлопоты, — сказал Аэнеррис, нахмурившись, прежде чем отпить своего пряного вина. Поставив кубок на стол, он снова посмотрел на Эйгона. — Доставляет хлопоты, но не является критической проблемой. Эйгон улыбнулся Морскому Владыке. — Разумеется, — произнес он, откидываясь на спинку кресла, в его глазах мелькнуло любопытство. — Не то чтобы у неё был шанс стать проблемой, верно? — риторически добавил он. — В конце концов, ваши корабли проходят мимо без всяких дополнительных пошлин. Триархия повышала пошлины только для вестеросских судов и судов других государств, не являющихся Вольными Городами (за исключением Волантиса), — это и было одной из причин, по которой люди считали действия Триархии оскорблением Вестероса и требовали ответных мер. Мер не последует. Не пока Джейхейрис на троне. Не раньше, чем ситуация станет невыносимой, а раздражение превратится в неоспоримый удар по чести Железного Трона. Аэнеррис слабо улыбнулся, но ничего не ответил на этот комментарий. Даже если отношения между Браавосом и остальными Вольными Городами были антагонистическими, в плане бизнеса… Вольные Города вряд ли решились бы прогневать Браавос, не имея на то крайних причин. Конечно, возможно, скоро это изменится… Эйгон улыбнулся в ответ на его молчание; между ними установилось взаимопонимание. — Должен признать, я удивлен, что вы действительно не обратились с этим изобретением в Пентос, — лениво заметил Аэнеррис, меняя тему после нескольких мгновений тишины. Он продолжил с искоркой интриги в глазах: — Вы были правы насчет них. Они бы предложили лучшие условия, чем мы. Как будто Браавос не сделал бы всё возможное, чтобы помешать этому… так же, как было очевидно, что Мир очень скоро узнает, кто именно является автором изобретения. — Говорить мне, что я заключил плохую сделку после того, как контракт подписан — это дурной тон, — прокомментировал Эйгон, приподняв бровь, что заставило Аэнерриса тихо рассмеяться. — Это не плохая сделка, — сказал Аэнеррис с легкой улыбкой. — Мы оба довольны договором, а такие случаи никогда нельзя считать плохим бизнесом. Эйгон посмотрел на него с усталым, но при этом заинтригованным видом. — Так говорит человек, который мог бы предложить позолоченную монету изнуренному и бедному рыбаку. На это Аэнеррис рассмеялся чуть громче. — Не думаю, что это справедливая аналогия. Эйгон лишь слабо улыбнулся в ответ. Аэнеррис добродушно покачал головой. — Кроме того, человеку, который покупает рабов только для того, чтобы дать им свободу, жилье и средства к существованию, не так-то просто лечь в одну постель с работорговцами, — заявил он, явно оценивая натуру собеседника. Эйгон несколько секунд молчал. Он знал, что на предложение, от которого он был готов отказаться, повлияла его репутация. Репутация человека, который видит в простолюдинах нечто большее, чем просто ресурс. Человека, который повышает уровень жизни тех, кто находится под его опекой. Когда дело касалось бизнеса — и политики — использование чужой натуры было такой же действенной, хотя порой бесчестной или грязной стратегией, как и использование чужих слабостей. Так делали в его прежнем мире, и здесь это делали еще чаще. Но Эйгон знал свои слабости и те слабости, которые другие ему приписывали. — Это правда, — признал Эйгон, внимательно глядя на Аэнерриса. — Несложно понять, что я предпочел бы не обогащать работорговцев, если у меня есть выбор. — Он отпил из кубка, поставил его на стол и пристально посмотрел на Морского Владыку. — Но мир — жестокое место, Морской Владыка Аэнеррис. Мы оба знаем, что в конечном счете безопасность и благополучие нашего народа значат больше, чем личные интересы или принципы. Браавос понимает это и знает лучше, чем кто-либо другой. Эйгон заметил, что при этих словах улыбка Аэнерриса немного померкла. Несмотря на всю гордость Браавоса — и Железного Банка как его части — как по-настоящему свободного города, он не испытывал никаких трудностей в поддержании глубокой сети деловых интересов с остальными Вольными Городами. Его знания об Эпохе Крови, почерпнутые из трудов авторов со всего Эссоса и книг мейстеров, были обширны. Он экстраполировал эти данные и, вероятно, справедливо полагал, что браавосийцы чрезвычайно умело «разыграли карту» той эпохи и теперь пожинают плоды того хаоса. Торговля с Браавосом стала основным судоходным маршрутом в Западном Эссосе, и за последние двести лет мощь Железного Банка выросла астрономически. В то же время влияние Волантиса невероятно сократилось, хотя в начале столетия после Рока они были сверхдержавой, обладавшей неуправляемыми валирийскими армиями и населением, которое смотрело на Волантис как на лидера и наследника Фригольда. И те армии, и те люди теперь практически исчезли. — Вполне справедливо, — лишь сказал Аэнеррис с легким кивком, его лицо было почти непроницаемым, пока он изучал Эйгона. После этого разговор вернулся в более дружеское русло: они обсуждали общие интересы и впечатления Эйгона от Браавоса. Он пробыл в городе чуть больше двух недель и успел осмотреть большую его часть. Это был поистине великий город, гораздо лучше Королевской Гавани или Ланниспорта, и только Старомест мог сравниться с ним по качеству жизни. По образу — а если честно, то и по душе — это была чистая Венеция. Город каперов и купцов, чьи когти дотягивались до другого края океана. На следующий день Эйгон возвращался к докам в сопровождении Бартимоса, принца Джаллы, Седрика и шести личных стражников. Он был рад покинуть Браавос — казалось, сам здешний воздух ему не подходил. Перед тем как отправиться к кораблю, он передал записи, прототипы и всё остальное, что требовалось браавосийцам для начала работы. Золото будет доставлено ему позже, а корабли прибудут прямо к Драконьему Камню. Бартимос заметил: — Не думал, что они согласятся на столько. Я полагал, они будут сильнее давить по поводу золота и доли владения. Эйгон знал: сочетание потенциальной монополии на превосходный продукт и возможности экономически ослабить Мир оказалось достаточным, чтобы они отбросили свою сдержанность и разделили право собственности с ним. Они даже предлагали более двух миллионов золотом за полное владение технологией, когда он отказался уступать в вопросе долей. — Им было выгодно заключить сделку. Они получают слишком много, чтобы позволить соглашению ускользнуть сквозь пальцы из-за упрямства в вещах, в которых они могут легко уступить. Несмотря на всё напускное безразличие Аэнерриса к делам Триархии, любой здравомыслящий человек на его месте ухватился бы за возможность ослабить оппонентов. Это соглашение служило этой цели, попутно увеличивая богатство Браавоса. Даже если у них не было полного контроля. — Кроме того, — продолжил Эйгон с мрачной улыбкой, оглядываясь по сторонам, когда они вышли на более уединенную тропу к пришвартованному кораблю, — это не значит, что они не могут «разобраться» со мной, Эдвином и остальными позже. В конце концов, в их интересах было, чтобы секрет прозрачного стекла знало как можно меньше людей. Это замечание заставило Бартимоса и Седрика вздрогнуть. Седрик обеспокоенно спросил: — Вы думаете, они правда могут поступить так бесчестно? Эйгон посмотрел на своего оруженосца. Это не был вопрос из разряда «Как они могли?!», скорее это была оценка уровня опасности, в которой они находились. Мальчик был кем угодно, только не наивным дурачком в том, что касалось суровых реалий жизни. Рождение и воспитание в трущобах Королевской Гавани накладывают свой отпечатк. — Да, — просто ответил Эйгон, прежде чем мрачно взглянуть на Бартимоса. — Семеро могут хранить тайну, если шестеро из них мертвы. Лично он не думал, что они предпримут что-то подобное прямо сейчас, но он хотел, чтобы его люди осознали на глубинном уровне: чести нельзя ждать от оппонентов, будь то деловые партнеры или враги. Эйгон обменялся взглядом с молчаливым принцем Джаллой, который знал это слишком хорошо. Честь была валютой, роскошной валютой и добродетелью, которая работала в Вестеросе. До определенной степени. Это была роскошь, созданная историей и культурой Вестероса, чтобы гарантировать кодекс поведения в отсутствие закона. Эссос же не желал знать об этом, не заботился и не нуждался в создании подобного в огромных тенях, отбрасываемых Валирийским Фригольдом и веками после его падения, где сила и меняющиеся интересы обеспечивали лишь подобие порядка. Кто-то мог подумать, что Вестерос фундаментально лучше из-за блага, которое приносит честь и социальная сплоченность. Но даже если бы он не знал о трагедиях и зверствах времен «Игры Престолов», Эйгон достаточно хорошо знал историю Земли — историю Европы, — чтобы понимать: наличие таких кодексов поведения само по себе мало что значит. Хотя честь была «нейтральным благом» — связующим звеном для тех, кто в неё верил или хотел, чтобы другие верили в их благородство, — в конечном счете она редко проявлялась в людях, когда это имело наибольшее значение. Как в рыцарском смысле, так и в форме истинного доверия. Рыцарская честь большинства знатных людей в Вестеросе была лишь оболочкой, социальной маской, которую носили даже рыцари и лорды Простора, самого сердца рыцарства. Маски, которые разбивались под малейшим неприятным давлением, когда приходилось делать трудный выбор между тем, что легко, и тем, что правильно. Личный интерес перевешивал верность, галантность к женщинам забывалась во время войны, а милосердие к побежденным и слабым терялось в тумане гнева и мстительности. Эйгон не кривился от презрения к этому. В конце концов… разве он не был таким же? Разве он не отринул свою честь, когда был готов сжигать замки, чтобы заставить неких Сущностей дать ответы, в которых он отчаянно нуждался? Отказ от чести и принципов, который будет продолжаться и впредь, ведь теперь у него была семья, которую он любил, о которой заботился и которая зависела от него — даже если он будет изо всех сил стараться скрыть свои прегрешения от них. Чувство смирения наполнило его, пока он шел дальше по пути, на который его поставили он сам и судьба. То, кем он хотел быть теперь, значило гораздо меньше того, кем он должен был быть. Желание быть человеком, которым могли бы и должны были гордиться его дети и их потомки, боролось с необходимостью быть человеком, который обеспечит их безопасность любой ценой. Стремление быть достойным преданности, которую дарили ему люди Драконьего Камня, против желания использовать их в своих амбициях и планах. Фасад, который знали люди, против человека, которым он знал себя сам. Хм… Когда-то он был готов убить сотни невинных людей в своем отчаянии, отбросив порядочность и честность. А теперь? Он не думал, что у него вообще остались границы в том, какие зверства он готов совершить или допустить ради блага своей семьи. «Надежда есть всегда», — зазвучал в его голове решительный голос Арагорна. Эйгон вздохнул. Если бы всё было так просто. В конце концов… это Планетос. Место, где триумф Добра Толкина над Злом — такая же сказка, как и слухи о скрытом магическом валирийском анклаве в недрах руин Валирийского полуострова. Мир, который, возможно, частенько посещают боги, которых лавкрафтовские монстры с радостью назвали бы своими «младшими братьями». Обеспечить безопасность семьи в таком мире, оставаясь верным философии Арагорна и тому, чему его учили в прошлой жизни, было выше сил Эйгона, а возможно, и выше сил самого Арагорна. Нет, такие философии и кодексы были не для него… они были для тех, кто придет после него. Бартимос слегка побледнел, услышав его слова, но мрачно кивнул. — Вам следовало обратиться к Веларионам, — пробормотал он, а затем продолжил: — Король, может, и не хочет хлопот с эссосцами, но Веларионы… они достаточно сильны и имеют связи, чтобы разобраться с ними. Эйгон промолчал. Они оба понимали, что на деле это невозможно. Только не при нынешнем напряжении между Домом Таргариенов и Домом Веларионов. Частично — по его вине. Драконий Камень получал огромные инвестиции от Короны наряду с его собственными вложениями, источником которых были доходы от его торговых судов. Верфи острова были почти достроены. Торговля росла с каждым днем, поглощая — пока незначительную, но уже заметную и продолжающую расти — долю торгового оборота Дрифтмарка и даже соседних домов. Джейхейрис не действовал в лоб и не издавал указов относительно Драконьих Лордов и их прав, но он планомерно работал над тем, чтобы незаметно подорвать финансовую мощь Веларионов, одновременно увеличивая богатство Дома Таргариенов. Поскольку за последние два года у Эммы случилось еще три выкидыша, осознание того, что она не сможет подарить Визерису наследника мужского пола, окончательно дошло до Джейхейриса. Он поручил Эйгону и его отцу Бейлону ряд задач, включая развитие Королевской Гавани и Драконьего Камня как истинно достойных центров власти. Страх перед его «снами» постоянно преследовал Джейхейриса, и Эйгон обнаружил, что его вызывают в Королевскую Гавань чаще, чем ему хотелось бы, для бесед с дедом и отцом о делах их Дома. К сожалению, одним из последствий, которого Эйгон не ожидал, стало требование Джейхейриса к Деймону зачать детей от Реи Ройс. Тот подчинился, и три луны назад она родила сына. Джейхейрис немедленно обручил своего племянника, Бейлона-младшего, с Рейнирой, после того как Эйгон проявил непоколебимую твердость, отказавшись обручать кого-либо из своих сыновей с принцессой. Это был не совсем тот эффект, на который он рассчитывал, но, по крайней мере, это были перемены. Перемены, которые могли оказаться крайне важными, если ничто другое не изменится. Хотя он сомневался, что всё останется по-прежнему, учитывая то влияние, которое он уже оказал на ход событий. Визерис теперь больше времени проводил с Бейлоном и королем, практически на постоянной основе перебравшись в Королевскую Гавань. И хотя Эйгон не был посвящен в их частные беседы, он знал, что Джейхейрис лепит из Визериса правителя настолько усердно, насколько это возможно. Визерис всегда боготворил деда, почти так же сильно, как и Бейлона. Оставалось надеяться, что это приведет к признанию его дочери единственным ребенком, а более… буйное поведение Деймона будет обуздано наличием сына — будущего короля. Эйгон покачал головой. «Разве это всё еще имеет для тебя значение?» — прозвучал голос в его сознании. Эйгон проигнорировал настойчивый ответ, который всплыл в его мыслях. Они поднялись на борт корабля, хотя и не собирались отплывать еще несколько дней; когда же они наконец поднимут якорь, с ними отправятся еще тридцать человек. Он мельком встретился с ними во время представления, и некоторые имена запомнились ему лучше других. Он поручил сиру Галеанису и еще нескольким своим людям найти художников и строителей, которых он отметил для своего двора, а также выяснить, нет ли корабелов, желающих перебраться на Драконий Камень ради более высокого жалования. Сиру Галеанису удалось найти четырех мастеров с более чем двадцатилетним опытом, которые соответствовали требованиям Эйгона; все они отправлялись вместе со своими семьями. С учетом найма других корабелов из Арбора, Пентоса и Девичьего Пруда, в его распоряжении оказался многовековой опыт судостроения. Если он собирался воссоздать галеоны, ему была необходима их экспертиза. Пока что этот синтез идей работал отлично: находки, которые мастера на Драконьем Камне извлекали из разобранных иббенийских китобойных судов (известных своей прочностью и способностью выдержать любой шторм и даже мифических левиафанов), были весьма полезными и качественного исполнения. Эйгон находился в капитанской каюте, когда его оторвали от чтения перевода ийтийского тома о древних мифах. Он на мгновение нахмурился, затем покачал головой и крикнул: «Войдите», положив птичье перо в качестве закладки на третьей странице главы о Нефритовых Императорах. Вошел сир Галеанис, ведя за собой невысокого, худощавого мужчину с песочно-каштановыми волосами. Эйгон окинул вошедшего бесстрастным взглядом. Это был изможденный человек лет тридцати, с впалыми щеками и кожей более бледной, чем предполагал его природный тип. — Господин Форен, — поприветствовал его Эйгон, пока сир Галеанис подводил мужчину ближе. — Принц Эйгон, — поздоровался Джоллос Форен, немного нервно перебирая пальцами. Сир Галеанис, нависнув над ним, сердито прорычал: — Ты в присутствии принца крови. Ты должен обращать— — Сир Галеанис, — прервал его Эйгон, заставив рыцаря замолчать. — Он чужак в наших землях. В первый раз можно сделать некоторые послабления. — Эйгон выдержал паузу, прежде чем повернуться к художнику. — В этот раз, — добавил он, пронзая мужчину взглядом. Тот выглядел одновременно испуганным и притихшим, поспешно склонив голову. — Разумеется, Ваша Милость, — ответил сир Галеанис с поклоном, встав по правую руку от Эйгона и положив руку на эфес меча. Эйгон жестом пригласил мужчину сесть напротив. Тот сел. Эйгон изучал его несколько мгновений. В его фигуре не было ничего выдающегося. Физически слаб, лишен самообладания. Совершенно зауряден во всем, кроме одного. И этим «одним» была геометрия. Он услышал о нем совершенно случайно. Один из строителей в списке Эйгона пошутил своим людям, что он лишь «второй после лучшего мастера Браавоса», прежде чем отклонить предложение принца. Это заинтриговало Эйгона, и он велел своим людям разыскать этого человека. Сказать, что Гильдия Строителей Браавоса считала Форена посмешищем, было бы преуменьшением. «Бездарность», «безумец, который думает только линиями» — вот лишь некоторые из самых сдержанных описаний. Похоже, после многих лет в качестве подающего надежды подмастерья, он зациклился на геометрических пропорциях и полностью потерял интерес к эстетике. Люди Эйгона нашли его в лачуге и для начала просто выкупили несколько его чертежей. Увидев чертежи, Эйгон понял: этого достаточно. Он открыл ящик стола, вытащил стопку пергаментов и пододвинул их мужчине. — Скажите мне, что вы здесь видите, — скорее приказал, чем попросил Эйгон. Форен сглотнул, дрожащими руками взял бумаги и начал изучать их. Эйгон откинулся в кресле, внимательно наблюдая за тем, как мужчина всё глубже уходит в себя, перелистывая лист за листом и что-то бормоча под нос. Но Эйгон заметил искру, вспыхнувшую в его глазах. Искру понимания. Почти десять минут спустя Эйгон решил прервать этот поток мыслей. — Что вы об этом думаете? — наконец спросил он, заставив Форена вздрогнуть. — О… — Форен шумно выдохнул и откашлялся, его глаза горели восторгом. — Это невероятно. Я никогда не думал, что то, что я вижу, можно объяснить так. — Он потрясенно покачал головой, держа в руках один из листов. На пергаментах были изображены объемные и плоские геометрические фигуры — например, параллелепипед (гексаэдр с тремя парами параллельных граней), но к каждой фигуре прилагались объяснения и формулы зависимостей, которые Эйгон расписал так просто, как только мог. — Значит, вы понимаете? — с любопытством спросил Эйгон. Форен поднял взгляд и кивнул, его глаза сияли. Он посмотрел на чертеж асимметричного многогранника, разложенного в плоскости. Это было упражнение на вычисление площади поверхности каждой грани с последующим их суммированием — проверка того, понимает ли человек, что сложные объекты можно рассчитывать, разбивая их на простые формы. — Я понимаю это. — Рука Форена скользнула по пергаменту. — На этом странном рисунке суммы верны для всех элементов, кроме одного. Хотя я не представляю, зачем кому-то создавать нечто подобное, — сказал Форен, но Эйгон видел, что тот доволен. Он узнал этот взгляд. Взгляд человека, разгадавшего сложную загадку. Эйгон подавил желание ухмыльнуться. — Одна из граней неверна? — нахмурившись, спросил он. Форен задумался. — Граней… да, полагаю, это слово подходит. Именно так, Ваша Милость. Одна грань рассчитана неверно, хотя общая сумма правильная. — И он пустился в детальные объяснения того, где именно, по его мнению, автор допустил ошибку. И он был абсолютно прав. Просчитать всё это в уме так быстро, как Форен? Эйгон сомневался, что на это способны многие. — Что именно вы видите? — пристально спросил Эйгон. Увидев недоумение на лице Форена, он пояснил: — Когда смотрите на предметы, здания или просто на эскиз. — Ну… — осторожно начал Форен. — Я вижу пространство. Линии и арки. Где они соединяются и как. Я могу сказать, сбалансировано ли здание, просто взглянув на набросок. — Его лицо горько исказилось. — Но никто не ценит их истинную красоту. Эйгон позволил себе улыбнуться. — Это был тест, — заявил он, указав на пергаменты. — Тест, призванный выяснить, тот ли вы человек, который мне нужен. И вы его прошли, господин Форен. Блестяще прошли. Глаза Форена расширились. — Если позволите спросить… для чего меня испытывали? Эйгон улыбнулся, его глаза блеснули, когда он слегка подался вперед. Он не искал математика специально, но когда жизнь преподносит тебе такой дар… — Как бы вы отнеслись к тому, чтобы вам платили за изучение форм и поиск ответов на вопросы: как и почему их можно использовать? Вспышка восторга на лице мужчины была красноречивее любого ответа. — Ваша Милость… — начал сир Галеанис, как только они остались одни. Эйгон поднял руку и понимающе посмотрел на рыцаря. — Зачем нанимать человека, который, на первый взгляд, совершенно бесполезен? — спросил Эйгон, понимая, что рыцарь просто не нашел других слов для выражения своего недоумения. Сир Галеанис склонил голову. Эйгон улыбнулся. — Как вы понимаете, что меч сбалансирован? Сир Галеанис нахмурился. — Я просто это чувствую. — А этот человек знает, как устроен мир, даже не осознавая, что он это знает, — сказал Эйгон, кивнув на дверь. — И я не имею в виду мир людей. Я говорю о мире природы. Эйгон погрузился в свои мысли. Его работа с Эдвином была сосредоточена на воссоздании полезных технологий его прошлого времени, но при этом он до сих пор игнорировал теоретическую базу, которую необходимо было разработать и доказать. В идеале именно Флорен должен был возглавить этот прорыв и, приложив небольшие усилия, помочь вывести этот мир из странной эпохи «средневековья-тире-ренессанса», в которой тот застрял на тысячи лет. Эйгон перевел взгляд на рыцаря; он видел, что тот ничего не понял. Эйгон вздохнул и произнес: — У меня на этого человека свои планы, сир Галеанис. Просто верьте мне. Сир Галеанис выпрямился и слегка склонил голову. — Всегда, — твердо ответил он. Эйгон улыбнулся. За последние несколько лет дома Каргарисов и Калнаэреонов возвысились, перестав быть просто домами оседлых рыцарей. Благодаря Эйгону и тренировкам, которые он ввел для своих людей, они неизменно добивались успехов на турнирах, а сир Галеанис даже выиграл конную схватку в Девичьем Пруду. Эйгон принес их домам и престиж, и состояние, а вместе с ними пришла и их беззаветная преданность. Вскоре он остался один. Дни быстро сменяли друг друга, и вот они уже взяли курс на Драконий Камень с золотом на борту. Эйгон с особым вниманием наблюдал, как они проходят между ног Браавосийского Титана — величественной статуи, которой он восхищался, когда увидел её впервые, и которой продолжал восхищаться до сих пор. Казалось, этот колосс высотой в четыреста футов, высеченный из гранита и отлитый в бронзе, был делом рук гигантов, а не подвигом простых людей. Колосс Родосский, для сравнения, имел в высоту «всего» сто футов и простоял меньше полувека после того, как его строили двенадцать лет. Однако эта статуя стояла веками, хотя никто точно не знал, сколько именно — никто не помнил, когда и как она была воздвигнута. В народной памяти сохранилось лишь предание о том, что на её строительство ушло три поколения. «И это не единственное подобное творение», — размышлял Эйгон, глядя, как Титан исчезает вдали. Стена, Хайтауэр и многие другие места в Эссосе и даже на Соториосе скрывали в себе сооружения, поражающие воображение. Возможности и упорство древних народов этого мира были невероятны, и он жаждал увидеть и узнать о них больше. Когда Титан окончательно скрылся из виду, Эйгон покачал головой и вернулся в свою каюту к картам Нефритового моря и книгам о Великом Мораке и близлежащих островах. Возможно, он отказался от мечты увидеть весь мир ради поиска нового дома для своей семьи и народа, но это не значило, что он упустит возможность увидеть хотя бы часть его, когда представится случай. Эта мысль пришлась ему по душе. Дни сливались воедино. Он часто стоял на капитанском мостике, пытаясь всем телом прочувствовать качку корабля на волнах всякий раз, когда хотел отвлечься от анализа планов на Великий Морак и Марахай. В океане была особая тишина, которую он любил. Шум волн, разбивающихся о корпус, рокот воды и глухой стук сапог по мокрому дереву — всё это дарило ощущение свободы, пока они плыли к бескрайнему горизонту. А в ясную ночь?.. Как сейчас? Когда небо было усыпано звездами, а море оставалось неподвижным, казалось, будто он дрейфует в открытом космосе, медленно приближаясь к одной из тех крошечных искр света, до которых, казалось, можно дотянуться рукой. В минуты отдыха он гадал: есть ли там, наверху, жизнь? Будет ли она такой же, как в его прошлой вселенной? Или, возможно, она окажется похожей и одновременно иной — как здесь, на Планетосе? Он надеялся, что там что-то есть. Эта надежда приносила ему утешение. Спустя несколько часов он услышал приближающиеся шаги — они отличались от походки экипажа; тяжесть и звук этих шагов он знал достаточно хорошо. Эйгон оторвался от созерцания звезд и повернулся к подошедшему человеку, чьи черты проступили в свете масляной лампы. Впрочем, свет был не обязателен. Мало кто мог сравниться ростом с принцем Джаллой. Летниец был высок — по его прикидкам, около шести футов и четырех дюймов — с черными глазами и волосами. Темно-коричневая кожа была испещрена шрамами, а жесткие волосы выдавали в нем чужеземца, выделявшегося на фоне жителей Вестероса и большей части Эссоса. — Не спится? — с улыбкой спросил принц, присаживаясь напротив Эйгона. — Сон кажется пустой тратой времени, — ответил Эйгон, снова взглянув наверх. Летниец понимающе хмыкнул, но ничего не сказал. Принц Джалла не любил пустых разговоров. По крайней мере, сейчас. Эйгон впервые встретил Джаллу, когда тот пришел просить его деда о помощи против своего дяди-узурпатора. Джалла надеялся, что их общая проблема с властолюбивыми дядями вызовет сочувствие и поможет ему вернуть остров его отца — Валано. Но он не получил ни того, ни другого. К тому моменту прошло шесть лет с тех пор, как Джалла бежал с Валано в тринадцатилетнем возрасте, после того как дядя победил его брата в ритуальном поединке. Опасаясь, что его заставят сражаться с грозным дядей до того, как он окрепнет, и он навсегда будет изгнан в случае неизбежного проигрыша, Джалла решил уйти, чтобы набраться сил и вернуть свой дом. Летниец оказался в Эссосе, где не раз сталкивался со смертью и рабством, но выжил вопреки всему. Те немногие истории, которыми он делился, казались невероятными, но Эйгон подозревал, что самые невероятные из них остались нерассказанными. Учитывая мрачный характер некоторых рассказов, даже если они подавались в легком тоне, он сомневался, что когда-нибудь полностью узнает, через что прошел этот человек. Несмотря на всё это, Джалла ни на миг не терял веры в то, что вернет свой дом. Эйгон восхищался этим качеством в летнийце. Джалла покинул Королевскую Гавань после отказа, но вернулся меньше чем через год, решив принять предложение Эйгона остаться при нем на ближайшее время. Принц Джалла был не в восторге от задержек — они должны были уплыть еще в прошлом году — но он остался, предпочтя верность Эйгону поискам удачи в другом месте. Эйгон был рад этому. Он понимал, что у человека практически не было выбора: ни денег, ни желания снова пробовать силы в отрядах наемников после того, чем закончился его последний опыт. И всё же Джалла верил, что Эйгон сдержит слово, даже зная, что тот делает это не из чистой доброты душевной. Большая часть планов Эйгона зависела от возвращения Валано принцу Джалле. Но главное — это было идеальное место для воспитания его детей и мирный уголок, где он мог бы развивать свой народ и армию, не привлекая лишнего внимания остального мира. Это также дало бы ему пространство для внедрения культурных и социальных доктрин, которые понадобятся им на новом месте. Среди летнийцев ему не пришлось бы бояться за своих детей. Война там была крайне ритуализирована: битвы напоминали скорее турнирные состязания на заранее оговоренных полях, где отряды воинов сражались копьями, пращами и деревянными щитами. Да, Летние острова были идеальным убежищем до наступления срока. Мирный край, изобилующий пищей и красотой природы — затишье перед бурей. И какое же это будет затишье! Экзотические фрукты, о которых он только слышал и которые мечтал попробовать, животные, поражающие воображение… и возможность косвенно узнать больше об истории, которую летнийцы записывали на своих Говорящих Деревьях. — В такие ночи… — Джалла прервал ход мыслей Эйгона. Принц выглядел так, будто погрузился в воспоминания. — В такие ночи я словно слышу звуки леса, будто я всё еще там. Песни птиц Кемола, крики обезьян Рудда. — Через год ты будешь там и услышишь их снова, мой друг, — твердо, но мягко сказал Эйгон. Джалла повернулся к нему и встретил его взгляд. Рождение Валарра не планировалось — впрочем, как и рождение близнецов — так скоро после первых детей, и это задержало отъезд семьи до тех пор, пока младший не подрастет хотя бы до нескольких именин, чтобы перенести долгое путешествие. Но с этим ничего нельзя было поделать. Несмотря на это, он и его люди всё равно собирались на Летние острова — путешествие туда и обратно занимало шесть-семь месяцев, плюс время на сражения — ровно тогда, когда он и обещал Джалле. Принц еще несколько мгновений пристально смотрел на него, а затем склонил голову с легкой извиняющейся улыбкой. — Я знаю, друг мой, и прошу прощения. Я не хотел ставить под сомнение твоё слово. — Он вздохнул и отвел взгляд, покачав головой. Эйгон внимательно наблюдал за ним. — Просто это… — Тоска по дому? — предположил Эйгон. Джалла кивнул. Эйгон коротко улыбнулся и отвернулся. Он понимал это чувство. Он ощущал его каждый день, когда был вдали от жены и сыновей. Остаток ночи они провели в тишине. Несколько недель спустя… Приближаясь к шумному порту Драконьего Камня, Эйгон потянулся к Мисарагорну через их связь и едва сдержал улыбку, почувствовав ответный отклик своего дракона. «Прямо… сейчас», — удовлетворенно подумал он. В тот же миг раздался громоподобный рев, и силуэт его дракона, летящего к порту, начал стремительно увеличиваться. Никто из команды не испугался: они привыкли к драконам, кружащим над островом, особенно к Лиазмаринье и Мисарагорну. Каннибала редко видели за пределами его логова на Драконьей горе, а если и видели, то чаще всего пролетающим мимо — он охотился на овец на Массивом Крюке… если только в кладках старых каменных яиц не вылуплялись дракончики, которыми чудовище любило полакомиться. Овцекрада видели столь же редко: он охотился между Дрифтмарком и Путеводной, а его логово находилось на обратной стороне горы, вдали от всех, не считая ворчливого соседа в лице Каннибала. Серый Призрак… что ж, имя говорило само за себе. Даже Эйгон, проводивший уйму времени в полетах, видел его лишь пару раз, когда они с Мисарагорном охотились в Узком море на китов, дельфинов или тунца. Так что драконы его и Гейль были единственными, кто регулярно патрулировал небо над Драконьим Камнем. Странно было осознавать, что они стали самыми частыми летунами со времен воцарения Джейхейриса и Алисанны, несмотря на то, что в мире сейчас насчитывалось более десятка живых драконов. Возвращение на Драконий Камень всегда приносило радость: он видел доки и кипящие жизнью рынки, которые росли с каждым годом. Когда они сошли на берег, его люди начали переносить часть золота в одно из хранилищ замка — прежде пустовавшее, которое он закрепил за собой. Тем временем другие его люди провожали прибывшие семьи и мастеров к их новым домам. Он провел еще несколько часов в порту и городе, общаясь со старейшинами и начальником гавани, узнавая новости последних месяцев. Ничего существенного не произошло, чего он и ожидал, но он всегда стремился присутствовать в жизни своих подданных. Не только из чувства долга как кастеляна, но и для укрепления той связи, которую он так кропотливо выстраивал. Почти все мужчины так или иначе работали на него: обучались мореходству, земледелию или ратному делу каждые три дня. Большая часть женщин была занята производством высококачественного фарфора. Дети простолюдинов учились грамоте и счету у пентошийских писцов и администраторов, чью свободу он выкупил; некоторых из них готовили в будущие дружинники или рыцари. Бейлон и Джейхейрис предоставили ему полную свободу действий на острове, видя лишь пользу в процветании Драконьего Камня, а налоги, которые приносил остров, не давали им повода что-то менять. Они, конечно, не знали, что он планирует забрать с собой как можно больше людей, когда придет время. И если он продолжит улучшать их жизнь, ему не придется прилагать сверхусилий, чтобы убедить их связать свою судьбу с его семьей — хотя он всё равно сделает всё, чтобы остаться на острове было для них менее выгодно, чем уйти с ним. В конце концов, он всегда помнил о хрупкости верности: воспоминания о том, как его оставляли наследники, с которыми он когда-то дружил, всё еще саднили его память. Впрочем, сегодня он не стал задерживаться дольше необходимого — половина его мыслей была занята совсем другим. Он покинул порт, и пока он поднимался по извилистым ступеням к замку, на его лице заиграла теплая улыбка. Вид Гейль с их младшим сыном Валарром на руках мгновенно успокоил все тревоги в его душе. ***** 101 год от З.Э. Драконий Камень POV Гейль Валарр агукал у неё на руках, пока она наблюдала за Эйгоном, поднимающимся по ступеням в сопровождении гвардейцев. Теплая улыбка озарила её лицо. — Эйгон, — позвала Гейль, и в её голосе слышалась бесконечная нежность. — Любовь моя, — ответил Эйгон с ласковой улыбкой. Подойдя ближе, он обнял её вместе с сыном. Она наслаждалась его теплом, но они слишком быстро отстранились друг от друга. Эйгон посмотрел на сына, прежде чем осторожно забрать его из её рук. Валарр издал какой-то звук, протестуя, но вскоре успокоился: отец начал баюкать мальчика, которому скоро должны были справить его первые именины. Гейль с любовью наблюдала за этой сценой. Ей нравилось то, как он смотрел на их сына… на всех их сыновей. Забота и любовь, которые он проявлял к мальчикам, всегда были очевидны для любого наблюдателя. — Касторис и Полэрис? — спросил Эйгон, когда они направились к замку под охраной объединенного эскорта. — Они с нянями в главном зале, — ответила Гейль, и Эйгон кивнул. К тому времени, как они достигли зала, Валарр уже вернулся в руки матери. И это было кстати: завидев отца и узнав его, двое мальчишек на своих коротких ножках — кто ползком, кто вперевалку — поспешили к нему навстречу. Эйгон подхватил обоих сыновей на руки, и зал наполнился их звонким смехом. — Они начали ходить. И как выросли, — заметил Эйгон, бросив на неё быстрый взгляд, пока близнецы что-то лепетали отцу на своем языке. — Они пошли только в прошлую луну. В их возрасте даже пара месяцев — это огромный срок для роста, — пояснила Гейль. Следующие несколько часов Эйгон почти всё время посвятил сыновьям. Близнецы вскоре растеряли первый восторг от возвращения отца и вернулись к своим игрушкам, а Валарр уже несколько раз успел подремать. Наконец няни уложили детей спать, и Эйгон с Гейль удалились в свои покои, чтобы вновь насладиться обществом друг друга. Его прикосновения, его тепло, его запах. Ощущение его мышц под кожей, шрамы, которые она обводила пальцами бесчисленное множество раз, то, как она чувствовала его во время близости — она скучала по всему этому сильнее, чем можно было вообразить. Когда она проснулась, солнечный луч коснулся её лица. Она тихо застонала, постепенно приходя в себя. Её рука потянулась к соседней половине кровати, но та оказалась пуста. Гейль открыла глаза, подтверждая свои догадки. Повернув голову, она увидела его у стола. Он склонился над бумагами при ярком свете масляной лампы. Шорох переворачиваемых страниц стал отчетливее, когда остатки сна окончательно улетучились. «Он всегда чем-то занят», — подумала она, глядя на сундук. Процветающая торговля, работа с учеными мужами, тренировки, которыми он руководил и в которых участвовал сам, планирование дел с корабелами, которых он привез… Или как сейчас: когда ему следовало бы спать, он предпочитает читать о тайнах прошлого или об оккультизме, на который Верховный Септон в лучшем случае посмотрел бы с осуждением. Он делал так много, что могло показаться, будто он не спит вовсе. Но каким-то образом он всегда находил время на главное. Несмотря на все свои обязанности, он всегда уделял внимание ей и детям — и это была лишь одна из многих причин, по которым она его любила. Гейль встала с постели и подошла к нему. Она обняла его со спины, чувствуя довольное низкое рокотание в его груди. Его мозолистая ладонь легла на её руку, а мягкие круговые движения большим пальцем по её коже действовали так успокаивающе, что она едва не задремала снова. — Я тебя разбудил? Она покачала головой и прижалась щекой к его голове. Она чувствовала жесткую щетину на его лице. — Нет. Солнце разбудило, — ответила Гейль и добавила с беспокойством: — Ты достаточно отдохнул? Вместо ответа она почувствовала вибрацию в его груди, и его рука обвилась вокруг неё, притягивая ближе. Она обошла кресло и опустилась к нему на колени — он был почти наг. Она заглянула ему в лицо. Он мягко улыбался, и морщинки на его щеках стали заметнее. — Достаточно. Мне всегда спится лучше, когда я знаю, что ты рядом, — сказал Эйгон, поглаживая её по щеке. Гейль казалось, что она тает. Он всегда действовал на неё так, даже спустя годы после свадьбы. Она надеялась, что это чувство никогда не пройдет. Они посидели так недолго, пока внимание Эйгона снова не переключилось на фолиант на столе. Она повернулась на его коленях и посмотрела, что он читает. Текст был на высоком валирийском — причем на древнем его диалекте. Её глаза слегка расширились. Текст было трудно понять: там говорилось о плетении магии, подобно тому как рабыня плетет нить, и о том, что разум и эмоции нужно тренировать и использовать как инструменты. — Где ты это взял? — спросила она. — В Браавосе? Она почувствовала, как Эйгон покачал головой. — Нет. В Валисаре, — ответил он и пояснил: — Ты же знаешь, наши торговые пути доходят до Волантиса. Я поручаю капитанам искать старые тома о Валирии везде, где это возможно. Гейль кивнула. Торговля Драконьего Камня и Королевской Гавани теперь дотягивалась даже до Кварта. Корабли, построенные в их доках, были прочными, с хорошими командами, и отлично переносили долгие морские переходы. И среди всех его увлечений она знала, что Древняя Валирия занимала его мысли больше всего. Её история, культура и, прежде всего, магия. — Некоторым капитанам было поручено отправиться выше по Ройне, к таким поселениям, как Волон Терис и Валисар, — Эйгон указал на книгу. — Именно в Валисаре нашли этот фолиант среди прочих. Он потянулся вперед и перевернул массивную книгу. Обложка была кожаной, но она выглядела… странно. Светло-коричневая, более тонкая и изысканная на вид, чем всё, что она видела раньше. Она хотела коснуться её, но Эйгон остановил её руку. Она удивленно посмотрела на него и увидела мрачное выражение на его лице. — Я не уверен до конца, — осторожно начал Эйгон, — но подозреваю, что это человеческая кожа. Она невольно отпрянула, но Эйгон подхватил её, помогая сохранить равновесие в его объятиях. Она сглотнула и с недоверием посмотрела на фолиант. — Откуда ты знаешь? — Не знаю точно, — поправился Эйгон. Он вздохнул, не сводя глаз с книги. — Но чем больше я читаю, тем больше убеждаюсь. То, как здесь описана магия… слишком интуитивно, слишком «изнутри». — Он снова повернулся к ней. — И ты сама знаешь, что наши сородичи не чурались жестокости и зла. Гейль промолчала. Это было правдой… к сожалению. Их предки создали величайшую империю в истории, но эта империя была построена на крови, ужасе и пороке. Они поднялись выше всех, но в процессе пали ниже всех. И чем больше она узнавала о своих предках, об их драконьей крови и глубинах, в которые они погружались, тем чаще думала: а вдруг в грубых пересудах придворных дам, которые она слышала в детстве, была доля истины? Что сами Боги отвернулись от Фригольда и обрекли его на Рок. Она отогнала эти мысли и прочла название. «Отерис Мазнареон Великодушный. Кровь и Власть». — «Кровь и Власть»? Громкое название, — пробормотала она, задумавшись над фамилией Мазнареон. Почему она кажется такой знакомой? Эйгон усмехнулся, убирая прядь её серебристо-золотых волос за ухо, и прошептал: — Послушала бы ты, как я собираюсь назвать наш фолиант: «Пламя и Кровь» Эйгона Славного. Гейль фыркнула и подняла бровь. — Осторожнее, а то твоя голова станет слишком тяжелой, чтобы плечи могли её носить. Губы Эйгона дрогнули. — Не беда. Мисарагорн поворчит, но донесет меня туда, куда нужно. Гейль улыбнулась при мысли о его стремительно растущем драконе, используемом как вьючный мул, и снова повернулась к книге. — Ты думаешь, это родовая книга? — И да, и нет, — вздохнул Эйгон, и в его голосе послышалось разочарование. Она увидела, что он глубоко задумался. — Насколько я могу судить, это скорее личный дневник с наблюдениями, а не то, что ожидаешь от родовой книги заклинаний. — Он на мгновение замолчал, глядя на пламя лампы. — Там нет инструкций в духе «сделай то-то» или «вот как творить магию». Это скорее о том, как магия ощущается для Отериса. Тень досады промелькнула на лице Эйгона, прежде чем он снова посмотрел на Гейль. Она сочувственно сжала его руку. Она знала: у него тысячи вопросов, но каждый найденный ответ или путь к нему лишь порождал еще больше загадок. Как те вопросы о Чардревах и их связи со Старыми Богами, или вопросы о Детях Леса, которых он видел на Ликом Острове. Теперь и она сама задавалась вопросами. Вопросами об их семье. Всё, что они на самом деле знали о месте Таргариенов во Фригольде — это то, что они входили в число Сорока Семейств, но были домом низкого ранга и малого влияния. Тревожно было осознавать, что её семья почти ничего не знает о своих корнях. Пять тысяч лет истории, пятитысячелетняя Империя — и всё же все их знания о жизни Таргариенов в Валирии были на уровне того, что мог выучить любой любопытствующий. В их истории не было ни слова о том, кто был первым в их роду; не было гобеленов, которые уходили бы дальше отца и матери Эйнара Таргариена, и не было упоминаний о том, были ли у них кузены, погибшие вместе с Роком. У них не было семейных хроник, подобных тем, что хранили Великие Дома Вестероса — Ланнистеры, Аррены или Старки. Существовало лишь несколько томов, в которых упоминались имена сородичей, но на этом история их семьи заканчивалась. Эйгон верил, что кто-то из их предков — а возможно, и сам Эйнар — приложил руку к тому, чтобы скрыть их прошлое от мира. Он полагал, что Таргариены на самом деле были домом низкого ранга среди Сорока семейств, и Эйнар использовал это как преимущество, когда случился Рок и те немногие драконьи владыки, находившиеся в разных частях Эссоса, были выслежены и перебиты. Скрыть свою историю значило отвести лишние взгляды от последних повелителей драконов в ставшем враждебным мире. Эйгон слабо улыбнулся ей, но улыбка быстро сошла с его лица, сменившись выражением усталости: — Я начинаю думать, что мне действительно понадобятся учителя. Самостоятельно, по книгам и обрывкам текстов, найденным в щелях этого мира, я мало чего добьюсь. — Это опасно, — прошептала Гейль. Эйгон ответил кривой улыбкой: — Я знаю. — Он вздохнул и посмотрел на Гейль, его взгляд стал жестче. — Но мы должны знать, кто мы такие. Он не раз говорил ей, что считает их семью едва ли не воплощением самой магии, и всё же они почти ничего не смыслят в ней. Это было его одержимостью — понять их суть. Гейль не всегда понимала причины этого рвения; сначала она списывала это на его ненасытное любопытство, но порой ей казалось, что за этим кроется нечто большее… — И как нам защитить себя и наших детей, — подчеркнула Гейль, — если мы пригласим их в свой дом? Пока Эйгон продолжал свои изыскания, она слышала рассказы, с которыми возвращались моряки. Истории об огненных магах Кварта, заставляющих пламя танцевать на ладонях; рассказы о красном жреце из Волантиса, чьи глаза, как клялись матросы, светились алым светом. Это пугало её. Эйгон заметил страх на её лице и ласково коснулся её щеки. — Я не собираюсь приглашать в наш дом таких колдунов, — мягко сказал он. — Нет, я думаю скорее об алхимиках Волантиса. Гейль нахмурилась: — О тех людях, что создают Дикий огонь? Эйгон слегка кивнул: — Я не уверен до конца, магическая ли у него природа, но склоняюсь к этому. И если это так, значит, любой способ, которым они создают этот огонь, связан с магией. Если я пойму, как они это делают, этого будет достаточно, чтобы я «нащупал», как правильно использовать свои силы. — Он слегка нахмурился, глядя в сторону. — Я чувствую это, Гейль. Свою собственную магию. Я чувствую её, когда лечу на Мисарагорне. Когда ищу связь с ним. Я чувствую её даже сейчас, рядом с тобой. Гейль долго смотрела на него. Ту связь, о которой он говорил, она тоже чувствовала, но для неё это было как дыхание — привычно и незаметно. Она никогда не задумывалась об этом, пока Эйгон не обратил на это внимание. Но для него… Она не раз слышала от него, что эта связь — словно зуд, который невозможно унять, как бы он ни старался до него дотянуться. — И я чувствую её сильнее, когда горит пламя. — Эйгон переключил внимание на масляную лампу и наклонился к ней. Гейль неодобрительно поджала губы, но промолчала, когда он поставил лампу перед ними. Посмотрев на мужа, она увидела отблески огня в его глазах разного цвета. Это зрелище заворожило её так же, как пламя заворожило Эйгона. Спустя мгновение он откинул железную заслонку и сунул руку прямо в огонь. После нескольких секунд, показавшихся Гейль невыносимо долгими, он зачерпнул немного горящего масла и позволил ему растечься по центру ладони. — Хорошо, — сказала Гейль через некоторое время. Эйгон потушил пламя и повернулся к ней. Она продолжила: — Я прошу лишь об одном: пусть алхимики будут единственными, кого мы примем. Ты знаешь, к чему это приведет, если Вера узнает о подобных вещах. Она посмотрела на его испачканную маслом руку, взяла кусок ткани и начала бережно вытирать её. — Я знаю, — сухо ответил Эйгон, глядя на неё с благодарностью. Вера ненавидела всё, что связано с магией, и Гейль прекрасно понимала, что мир между Септой и её семьей держится на честном слове. Если пойдет слух, что один из принцев крови балуется колдовством… Её глаза округлились, и она замерла, почувствовав, как он поднимается. Она увидела его лукавый взгляд и кокетливо улыбнулась: — Слуги постучат в дверь уже через час. — Пусть подождут, — ответил Эйгон, подхватывая её на руки. Она негромко вскрикнула, а он рассмеялся, неся её к постели. Следующий час они провели в объятиях друг друга… игнорируя слуг. На следующий день Эйгон отправил Бартимоса в Королевскую Гавань с почти половиной браавосийского золота. Это было соглашение между ним и её отцом: делить прибыль от его изобретения по стеклу. Эйгон рассказал ей о контракте, который подписал с браавосийцами; хотя она считала, что условия могли быть и лучше, полученного было вполне достаточно для их нужд. Золото поможет освободить больше валирийцев, а корабли увеличат их богатство перед предстоящим путешествием. Дни, недели и луны летели быстро — жизнь с Эйгоном вернулась в привычное русло. По утрам, после тренировочного двора, Эйгон часто пропадал у корабелов, проверяя, как идет строительство больших каррак — более быстрых и прочных, чем вестеросские или браавосийские суда. Гейль же, когда не занималась детьми и не улетала в Гавань, проводила время с мейстером и городскими старейшинами, которых Эйгон выбрал в качестве посредников. Большую часть времени обсуждать было особо нечего: школы, гарнизон и доки работали как часы, а жители Драконьего Камня охотно подчинялись их решениям. В конце концов, их жизнь никогда еще не была столь благополучной, и за это они любили её мужа и её саму. Эмма как-то раз заметила — и в её шутке была лишь доля шутки — что Гейль и Эйгон выглядят истинными правителями острова, хотя наследниками были Бейлон или Визерис. И поскольку Бейлон был Десницей, а Визерис постоянно выполнял поручения короля в столице, это утверждение было недалеко от истины. Бейлон оказал Эйгону большую честь, позволив ему править Драконьим Камнем от своего имени. Гейль порой думала: будь этот остров их собственностью, захотел бы Эйгон так быстро искать другой дом? Было видно, как сильно он прикипел к этому замку и его людям. Однажды, когда она проверяла отчеты вернувшихся торговых судов, дверь в покои лорда распахнулась после короткого стука. Она удивленно подняла глаза на вошедшего мейстера. На него это было не похоже — он всегда строго соблюдал приличия. — Прошу прощения, принцесса, — запыхавшись, произнес старик, вытирая пот со лба. — Мне пришлось бежать из воронятни со всех ног. — Что за весть? — спокойно спросила Гейль, хотя внутри у неё всё сжалось от дурного предчувствия. Она надеялась, что это не новости о матери, хотя и была к ним внутренне готова. Королева Алисанна была слаба и редко покидала Королевскую Гавань. — Вести о наследном принце, — сказал мейстер, и Гейль похолодела. Её лицо исказилось от беспокойства, пока старик объяснял ситуацию. Она резко встала и обратилась к одному из гвардейцев: — Передайте моему мужу всё, что сказал мейстер об отце Эйгона. Скажите, чтобы он немедленно вылетал на драконе. Я и дети отправимся в Гавань морем. Гвардеец поклонился и исчез в коридоре, его шаги быстро удалялись. — Было что-то еще? Хоть какие-то подробности? — торопливо спросила Гейль. Мейстер покачал головой: — Нет. Великий мейстер не объяснил природу недуга. Гейль уперлась руками в стол, подавляя желание закусить губу. Она взяла себя в руки и приказала страже: — Приготовьте корабль до Королевской Гавани. Немедленно. — Слушаюсь, Ваша Милость, — ответил один из воинов, и она жестом велела всем выйти. На мгновение она застыла, оставшись в одиночестве. Гейль молилась, чтобы с её братом всё было в порядке, но тревога в словах Великого мейстера была почти осязаемой. Глубоко вдохнув, она собралась с силами и пошла к детям. ****** 101 год от З.Э. Королевская Гавань Эйгон стремительно пронесся через Твердыню Мейгора. Его кулаки были сжаты, и он ни разу не замедлил шаг, сворачивая за угол; в животе всё болезненно сжималось, словно от раскатов грома. Это было написано на их лицах. У всех. У гвардейцев. У слуг. Именно по их лицам он всё понял. И когда он увидел заплаканное лицо Эйммы и лицо Деймона, искаженное горем и страхом, это стало окончательным подтверждением того, что он и так знал, едва ступив в Красный Замок. — О, Эйгон… — печально произнесла Эймма. Эйгон понял, что при виде них его собственное лицо, должно быть, осунулось. Деймон горько скривился, заметив брата, но в его глазах промелькнуло нечто такое, чего Эйгон не видел там очень давно. Беспомощность. — Я… успел? — Эйгон не смог закончить фразу, сокращая расстояние между ними. Его взгляд был прикован к охраняемым закрытым дверям, которые казались непреодолимой преградой. Его внутреннее состояние зеркально отражало ту бурю, что бушевала в груди. — Он под маковым молоком, спит, — нерешительно ответила Эймма, прежде чем взглянуть на Деймона. Тот отвернулся от её взгляда и от них обоих. Она снова посмотрела на Эйгона. — Визерис, Королевская Гвардия и наши дедушка с бабушкой там, внутри, вместе с Великим мейстером, который поддерживает в свекре жизнь. Эйгон посмотрел на Эймму, и в его взгляде застыл немой вопрос. Она поняла его без слов. Она медленно покачала головой, и тяжесть в его желудке стала невыносимой. Эйгон сжал кулаки и закрыл глаза. За последние несколько лет дистанция между ним и Бейлоном сократилась. Он не был уверен, что послужило началом — его ли «видения», брак с Гейль, рождение детей, грядущий отъезд или, возможно, сам Джейхейрис настоял на этом, — но что бы это ни было, Бейлон сделал шаг навстречу. И Эйгон решил ответить тем же. Прошлые обиды, недопонимания и секреты были прощены. С тех пор их отношения стали гораздо ближе, даже несмотря на трудное и непреодолимое прошлое, которое невозможно было просто забыть. Он открыл глаза и медленно направился к дверям. Гвардейцы расступились, пропуская его. Эйгон на мгновение замер, оглянувшись на Деймона, который стоял ко всем спиной. Он почувствовал руку Эйммы на своем плече. Она мягко улыбнулась ему, затем перевела взгляд на Деймона, и Эйгон кивнул, понимая, почему они оба здесь, а не там. Двери покоев открылись. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего. Он почти не обращал внимания на рыцарей Королевской Гвардии, чьи доспехи резко позвякивали при движении, не смотрел на Визериса, который беспокойно метался у балкона. Нет, всё его внимание было приковано к фигуре, неподвижно лежащей на ложе, словно труп, чьи руки крепко сжимали с обеих сторон. Эйгон стиснул зубы, подойдя к изножью кровати. Он бы вздохнул с облегчением, если бы не то, что видел на лице отца. Даже во сне было заметно, в каких муках он находится: пот катился со лба, кожа приобрела мертвенно-бледный, синеватый оттенок. Дыхание отца было прерывистым, тяжелым, хриплым. Грудь едва двигалась. Его отец, который всегда стоял как незыблемая скала, теперь лежал, подобно немому камню. Это было неправильно. Совершенно, в корне неправильно… Каким-то образом он заставил себя отвести взгляд от немощного отца и посмотрел на две фигуры по бокам кровати. Бабушка сидела слева, дед — справа. Оба молчаливы, оба раздавлены горем, и всё же каждый переживал свою боль по-своему. Бабушка выглядела хрупкой, с разбитым сердцем, но заставляла себя быть сильной, чтобы утешить сына. Дед застыл с каменным лицом, но его глаза выдавали всё. Фиолетовые глаза, прикованные к лицу Бейлона. Немигающие глаза. Он почувствовал руку на своем плече и резко обернулся — тело сработало на инстинктах, но он замер, узнав Визериса. Лицо брата было опустошенным, почти призрачным. — Тебя трясет, — тихо сказал Визерис. Эйгон моргнул и посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали. Он расслабил челюсть и снова взглянул на брата; на его лице отразилась гамма тяжелых эмоций. Визерис всё понял. На следующее утро, на пятый день болезни, Бейлон умер. Во сне, под действием макового молока, не осознавая, что происходит и кто был рядом с ним в его последние минуты. Это была ужасная смерть во всех смыслах. Бейлон… его отец… не заслуживал такой внезапной кончины. Он вообще не должен был умирать. И всё же судьба сговорилась так, чтобы сделать это неизбежным. «Лопнувший живот…» — Мой принц, — с удивлением произнес Великий мейстер Рунитер, когда Эйгон вошел в мертвецкую Красного Замка той же ночью. — Вам не следу— Рунитер умолк под яростным взглядом Эйгона. — Я хочу остаться наедине с отцом. Уйдите, — процедил Эйгон сквозь зубы. В его голосе звучала неприкрытая угроза. Рунитер поник, склонил голову и вышел. Эйгон проводил его взглядом, словно в отчаянии, прежде чем снова посмотреть на распростертое тело отца. Его шаги по направлению к ложу были бесшумными. Тело отца было обнажено, за исключением нижней части — из соображений приличия (какое может быть приличие в смерти?). Эйгон увидел линию разреза посередине живота. «Лопнувший живот», — сказал Рунитер, гася гнев Эйгона, подозревавшего яд. Его желудок разорвался, и он умер от внутреннего кровотечения. Ноздри Эйгона затрепетали, кулаки сжались. Вероятно, что-то вроде аппендицита, язвы желудка или даже осложненной грыжи. Судя по описанию места разрыва, внезапному отеку и кровоподтекам, это больше всего походило на аппендицит. Боже… «Как же это чертовски ужасно», — подумал Эйгон, прикрыв глаза. Боль, должно быть, была невыносимой. Эймма говорила, что его крики были страшными. Его отец никогда не был излишне эмоциональным, он стоически переносил любые раны, полученные на тренировочном дворе, как в тот раз, когда сражался с Эймоном. Эйгон не мог даже вообразить, какую агонию тот испытал… Эйгон поднял руку и осторожно положил её на лоб отца. — Прости меня, — тихо и искренне сказал он телу. Он никогда не думал, что это произойдет. Его отец был силен, он был Десницей Короля. Он не сражался с пиратами, как Эймон, когда шальная стрела могла оборвать его жизнь. Он не вел войну и не имел врагов, которые хотели бы его убить. Эйгон верил, что с его присутствием здесь Бейлон сменит Джейхейриса на троне, а благодаря «видениям» Эйгона они смогут предотвратить катастрофу. Эйгон стиснул зубы и тяжело, разочарованно выдохнул. Судьба не позволила этому случиться, и он ничего не мог изменить. Он снова посмотрел на отца. Лицо Бейлона теперь казалось умиротворенным. Он не знал, сколько времени провел там, пока не услышал, как открываются двери. Медленные, тяжелые шаги — этого было достаточно, чтобы понять, кто пришел. Эйгон почувствовал его присутствие рядом, но долгое время никто из них не решался заговорить. — Ты знал, что это случится? Голос был спокойным, но в нем слышались горе, боль и тень обвинения. Эйгон повернул голову к Джейхейрису. Лицо короля по-прежнему было суровым и властным, но… он выглядел старым. Гораздо старше, чем при их последней встрече. Ему было всего шестьдесят семь, но казалось, что за один день он постарел на двадцать лет. — Нет. Я не знал, — наконец ответил Эйгон с глубокой печалью в голосе. Этот вопрос не оскорбил его. Он сам задал бы его на месте деда. Эйгон снова перевел взгляд на отца. — Я никогда не видел ничего о его смерти. — Эйгон закрыл глаза. Бейлон всегда был его «слепым пятном», он никогда не знал, что с ним станет. Он думал, что изменил достаточно, чтобы любые случайности — вроде той, что погубила Эймона — больше не повторились просто в силу его присутствия и поступков. Он продолжил тише: — Я думал, он взойдет на трон. Их отношения стали лучше, чем когда-либо, хотя они и не были так близки, как у Бейлона с Деймоном или Визерисом. Но, по крайней мере, Эйгон чувствовал облегчение от того, что они успели прийти к какому-то согласию. И всё же горечь утраты была сильна. — Из него вышел бы великий король, — закончил Эйгон скорбно. Бейлон, как и Эймон, обладал качествами, необходимыми будущему монарху. С ним на троне наследие Таргариенов, выстроенное Джейхейрисом, укрепило бы власть над Семью Королевствами еще сильнее. Рядом раздался резкий, судорожный вздох. Эйгон подавил желание обернуться, решив проигнорировать этот момент минутной слабости великого короля. Звук прервался почти так же внезапно, как и начался. — Да. Он бы им стал, — произнес Джейхейрис своим властным голосом, прежде чем отвернуться, но не удержался от горького последнего замечания: — Однако Боги рассудили иначе. Последующие дни пролетели как в тумане. Королевская Гавань погрузилась в траур по принцу, которого любила; весь город скорбел как один, хотя никто не был раздавлен так сильно, как бабушка Эйгона. Не прошло и шести часов после того, как Джейхейрис зажег погребальный костер Бейлона, она потеряла сознание и слегла. Алисанна то приходила в себя, то снова впадала в забытье, пока Гейль и Джейхейрис сидели у её постели вместе с остальными членами семьи (на этот раз прибыл и Вейгон), снова наблюдая за последними мгновениями близкого человека. Не прошло и семи дней после похорон Бейлона, как Джейхейрису пришлось зажигать погребальный костер королевы Алисанны — женщины, с которой он провел более пятидесяти лет. Видеть, как такой суровый и несгибаемый человек, как Джейхейрис, слабеет на глазах, было столь же печально, сколь и опасно. Эйгон решил пока остаться в Королевской Гавани, и Гейль была ему за это глубоко благодарна. Последние несколько недель Джейхейрис во многом опирался на Гейль — и даже на Вейгона, оставшегося по просьбе отца. Король часто обедал и завтракал вместе с ними и их маленькой семьей, что было просто необходимо, учитывая то пристальное внимание, под которым теперь находились Таргариены. Эйгону не нужно было смотреть на лица придворных, чтобы понять, какие вопросы их гложут — вопросы, которые, скорее всего, занимали умы всего Королевства. Джейхейрис, старый и убитый горем, тоже понимал это, хоть и не подавал виду. Вейгон, ставший теперь Архимейстером с цепями за алхимию, астрономию, математику и тайные искусства, был назначен Десницей Короля. Он часто запирался с Джейхейрисом, особенно теперь, когда поползли слухи, что Корлис Веларион собирает свои корабли и людей, чтобы «защитить права законного наследника, Лейнора Велариона», в то время как Деймон собирал собственных людей и агитировал за Визериса как единственно верного преемника Железного трона. Было страшно наблюдать за этим воочию. Шепотки при дворе, новости о том, что тот или иной лорд заявил о поддержке Лейнора или Визериса… Гейль была в ярости и отчаянии от происходящего. Деймон требовал, чтобы Эйгон помог закрепить права Визериса, но тот твердо пресек попытки брата втянуть его в свои безрассудные амбиции. Деймон был в бешенстве, а Визерис разочарован, но Эйгон объяснил: слово Короля — закон, и он поддержит волю деда превыше всего. Он понимал, что это звучит лицемерно, но считал, что сейчас должны преобладать холодные головы, и его вмешательство лишь подольет масла в огонь. Хватало и того, что стервятники уже кружили над их семьей, пируя на расколе, вызванном ошибками прошлого, которые так и не были забыты. Несколько дней спустя… — Это опасно, — размеренно произнес Эйгон. — В каком же смысле? — спросил Вейгон в своей самоуверенной манере, граничащей с покровительственным тоном. Эйгон повернулся к нему и встретил его взгляд. Несомненно, Вейгон уже допытывался у Джейхейриса, почему Эйгон здесь присутствует. Честно говоря, Эйгон и сам задавался этим вопросом. Джейхейрис знал всё о его «видениях». Разумеется, Эйгон скрывал имена, детали и эпохи, но дед знал достаточно… чтобы действовать на опережение. Тот факт, что его пригласили на этот совет, не сулил ничего доброго, подумал Эйгон. Это говорило о неуверенности и нерешительности — чертах, которые никогда не были свойственны Джейхейрису, но были понятны в контексте случившегося. Эйгон отогнал эти мысли и сосредоточился на Вейгоне. Тот всё еще носил кольцо и жезл, знаки Архимейстера, а к груди был приколот знак Десницы. Он был хрупок и изможден, напоминая нищего из трущоб Королевской Гавани, но в его глазах светилась необычайная острота. Эйгон гадал, чьим желанием было это назначение — Джейхейриса или Цитадели? Вейгон, хоть и был сыном Джейхейриса и Алисанны, оставался человеком, преданным знаниям и Цитадели. И всё же… У идеи Великого Совета были свои плюсы, но была одна вещь, которую Эйгон абсолютно ненавидел. — Позволяя лордам Вестероса выбирать себе монарха, вы создаете опасный прецедент, подрывающий власть короля и порядок престолонаследия, — ответил Эйгон. Он терпеть не мог наделять вестеросскую знать хоть какой-то властью. Большинство из них были заражены жаждой величия и стремлением возвыситься любой ценой. И зачастую это возвышение происходило за счет его семьи. Джейхейриса это объяснение не смутило. — Власть короля? — переспросил Вейгон, приподняв бровь; выражение его лица осталось бесстрастным. — Пока мы здесь говорим, Веларионы собирают флот и людей. Их союзники выразили поддержку как словом, так и оружием. Вспыльчивый грубиян Деймон делает то же самое. — Вейгон перебирал свою цепь. — Кого бы отец ни выбрал наследником, другая сторона сочтет себя оскорбленной. У обеих сторон есть драконы. У обеих есть союзники. При всем моем согласии с тем, что это создает прецедент — это предпочтительнее гражданской войны. Эйгон откинулся на спинку кресла, погрузившись в раздумья. Как бы ему ни хотелось возразить Вейгону, он понимал, что тот прав. Рейнис уже давно не подросток, и её обходили стороной не раз и не два. Попытки Джейхейриса изолировать Веларионов, вероятно, только усилили враждебность, которую она питала к деду. А Корлис был не из тех, кто упустит такую возможность. «Неужели я сделал только хуже?» — мрачно подумал он, прежде чем слегка качнутьheader головой. — И как бы мне ни было неприятно это признавать… Великий Совет действительно может помочь разрядить обстановку, — вздохнул Эйгон, потирая висок. Вейгон выглядел довольным. «Мелочный выскочка», — зло подумал Эйгон. Он серьезно посмотрел на Джейхейриса. — Но я умоляю вас: сформулируйте всё так, чтобы Великий Совет и его вердикт были предложением, а не окончательным решением. Скажите, что вы согласитесь с рекомендацией Совета так же, как вы прислушиваетесь к советам своих приближенных перед принятием указа. Джейхейрис отреагировал на это и посмотрел на Вейгона, ожидая его мнения. Архимейстер выглядел задумчивым. — Это может сработать, — наконец сказал он, но добавил: — Однако это лишает Великий Совет… веса его «предложения». — Незначительно, — отмахнулся Эйгон. — В глазах королевства это всё равно будет выглядеть как решение, принятое с их участием. Но формально это останется волей Короля, и это не заставит монарха в будущем беспрекословно подчиняться воле своих вассалов. — Эйгон продолжил: — В любом случае, какую поддержку сможет собрать любой претендент, если подавляющее большинство Совета проголосовало за другого, и это утвердил сам Король? Эйгон покачал головой. — Любые действия после этого станут изменой. Сейчас же ситуация слишком неоднозначна, что дает почву для споров и борьбы. Сочетание поддержки лордов Вестероса для одного претендента и официальное подтверждение этого Королем должно было убить амбиции Корлиса и Рейнис. Эйгон сочувствовал им и даже считал, что то, как поступили с Рейнис в прошлом, было ошибкой, но теперь было сделано слишком много, чтобы просто повернуть назад. — Это начало? — внезапно спросил Джейхейрис, хранивший молчание до этого момента. На лице Вейгона застыл немой вопрос, но Эйгон проигнорировал его и повернулся к деду, который смотрел в окно. — И да, и нет, — ответил Эйгон, намеренно туманно, за что удостоился пронзительного взгляда Джейхейриса. Эйгон не отвел глаз. — «Нет» — в том смысле, что вопрос с Веларионами на этом закончится. Но «да» — потому что на Визериса будут давить, требуя наследника мужского пола. Будь то двор или всё королевство, — мягко добавил Эйгон, взглянув на Вейгона, который внимательно его изучал. Тот, скорее всего, уже нашел ответ на вопрос, почему Джейхейрис вообще обсуждает такие вещи с внуком. Король слегка покачал головой. — Я хочу поговорить с Вейгоном наедине, — сказал он. Эйгон встал и поклонился деду. Он заметил, как взгляд Вейгона провожал его до самой двери. Потребовалось полгода, чтобы Великий Совет в Харренхолле начался. Джейхейрис предпочел остаться в Королевской Гавани. Каждый лорд и леди, имевшие хоть какой-то вес, прибыли со своими свитами. Казалось, Харренхолл вот-вот лопнет от количества знати, рыцарей и слуг, заполнивших этот до сих пор грозный замок. От Фарманов до Тартов, от Амберов до Редвинов — лорды со всех уголков королевства съехались в Харренхолл, чтобы принять участие в событии, которое обещало стать самым важным в новейшей истории. А за стенами замка вырос целый городок: торговцы, шлюхи, певцы и мимы разбили лагерь вблизи крепостных стен. В Харренхолл также стекались межевые рыцари и вольные всадники в надежде найти работу для своих мечей. Число рыцарей в отряде Эйгона увеличилось втрое, и он мог бы набрать в десять раз больше, если бы не подходил так щепетильно к проверке характера и репутации каждого наемника. Перед началом Великого Совета ходили толки о его собственных притязаниях на престол, ведь он был женат на единственной оставшейся в живых дочери короля — если не считать Сейру, которая была еще жива. Однако Эйгон решительно пресекал эти разговоры, ясно давая понять, что ни он, ни его сыновья не имеют прав на корону, будучи потомками третьего сына. Нет, эта борьба развернулась между Лейнором и Визерисом, хотя на Совете были изучены и рассмотрены еще двенадцать претензий. Веларионы вовсю пускали в ход золото и влияние; их поддерживали Баратеоны и Старки. Эйгон согласился поддержать Визериса золотом, чтобы уравновесить мощь Веларионов, так как было очевидно, что Джейхейрис не может открыто встать на чью-либо сторону, хоть и не скрывал, кого именно хочет видеть своим преемником. В своей речи перед Советом Корлис говорил страстно и, вероятно, склонил многих на свою сторону. Нельзя было отрицать, что Корлис — великий оратор, но Эйгон считал ошибкой то, что лорд делал такой упор на достижения и престиж дома Веларионов. Прежние короли и лорды Вестероса склоняли колени не перед Веларионами. Они склонялись перед домом Таргариенов. Если бы Корлис пообещал, что его сын примет фамилию Таргариен при восшествии на престол, Эйгон полагал, что разрыв в голосах был бы куда меньше. Таргариенский наездник дракона вместо Велариона, сын наследницы первенца короля… Это могло бы изменить всё. Некоторые претензии его удивили, хотя он не сомневался в кровном родстве просителей, учитывая их фамильное сходство с его семьей. Один из них заявлял, что он бастард Сейры, и выглядел так, что вполне мог бы сойти за брата Эйгона. Другие были бесстыдны — как, например, рыжеволосый гвардеец, утверждавший, что он сын Мейгора. Эйгон подозревал, что все эти претензии, кроме лейноровской, были допущены лишь для того, чтобы ослабить позиции Веларионов. И, возможно, ради того, чтобы устроить из всего этого зрелище. Тринадцать дней ожидания были не из приятных, и он посвятил это время тренировкам с новобранцами, стараясь узнать их поближе и понять, на что они способны. Некоторые произвели на него впечатление, и он решил взять их с собой на Летние острова через луну, чтобы исполнить обещание, данное принцу Джалле. Когда решение Великого Совета было оглашено, Визерис одержал сокрушительную победу. Эйгону было любопытно узнать точное число голосов, которое мейстеры так и не раскрыли на собрании, но он был достаточно благоразумен, чтобы не спрашивать. Он сомневался, что это стоит хлопот. Визерис был утвержден как принц Драконьего Камня, хотя он решил остаться в Королевской Гавани, чтобы помогать Джейхейрису править. Вейгон вернулся в Цитадель, а Джейхейрис назначил сира Отто Хайтауэра Десницей Короля — человека, который уже несколько лет находился при дворе; теперь Отто распорядился, чтобы его жена и дети тоже прибыли в столицу. К тому времени, как Эйгон взошел на борт корабля, направляющегося к Летним островам, год уже подходил к концу. — Я вернусь быстрее, чем ты думаешь, — сказал Эйгон жене, когда они стояли на пристани Королевской Гавани. Она слабо улыбнулась ему. В её глазах мерцала грусть, смешанная с покорностью судьбе. Он погладил её по щеке. — Я уже скучаю по тебе, — призналась она, и Эйгон улыбнулся, прежде чем поцеловать её в щеку. — А я по тебе… — со вздохом произнес Эйгон, отстраняясь. — Но ты зна— — Да, я знаю, — перебила Гейль. — Помощь принцу Джалле гарантирует нам место на Летних островах. — Она вздохнула. — Я просто ненавижу то, что это должно произойти именно сейчас. Эйгон тяжело кивнул. Джейхейрис слабел с каждым днем, и даже если бы у них не было Валарра, Эйгон знал, что исход был бы таким же. Все знаки указывали на это, и Гейль не могла оставить отца умирать без неё. — Обещаю, баржи будут закончены к твоему возвращению, — решительно добавила Гейль. Эйгон отпустил её руку и нежно улыбнулся — она ответила тем же. Больше слов не требовалось. И с этим он отплыл. ***** Начало 102 года от З.Э., Лис Скалистый берег Лиса приближался — береговая линия, которую, насколько хватало глаз, обнимали городские стены. Это было великолепное зрелище. Лис был отнюдь не маленьким островом — в три раза больше Драконьего Камня, и всё же его высокие стены, достигавшие на вид не менее тридцати футов, по слухам, опоясывали весь главный остров. Здесь легко могли бы разместиться миллионы людей, но за стенами жило менее полумиллиона. Эйгон размышлял о том, что эта история характерна для многих Вольных Городов… да и для большей части Эссоса, по правде говоря. — Впечатляет, — признал Эйгон, бросив взгляд на принца Джаллу, прежде чем снова посмотреть на один из главных портов, к которому они направлялись. — Да, — ответил принц Джалла и добавил: — И внутри стен всё не менее впечатляюще… по-своему. «Остров почти столь же прекрасен, как и его жители. Пышная природа, погода, остающаяся ласковой даже глубокой ночью, и еда с питьем, которые делают этот климат и людей еще лучше», — так когда-то описывал Лис Корлис Веларион, и принц Джалла подтвердил это описание. — Но не заблуждайтесь, принц Эйгон. В этом городе нужно быть начеку. За тонкими одеждами прекрасных женщин скрываются те, кто использует хитрость и обман, чтобы получить желаемое. — Не отличается от любого другого Вольного Города, — заметил стоявший рядом сир Галеанис. Джалла повернулся к нему: — Верно, но никто не делает это лучше, чем лисенийцы. Когда они подошли ближе, Эйгон воззвал к Мисарагорну, чтобы тот возвестил об их прибытии. Рев дракона над кораблями был оглушительным; невозможно было представить, что его не услышали начальники порта… или магистры Лисенийского Конклава. Он мог бы не привлекать внимания и использовать Лис по прямому назначению — как остановку для пополнения запасов, но Эйгон не собирался упускать возможность, открывшуюся перед ним. Он уже начал выкупать в Лисе рабов на доходы от своей торговли, но их число было ничтожным, а цена — непомерной. Он ожидал, что его доходы существенно вырастут в ближайшие годы, особенно когда стекольные заводы будут достроены и начнут приносить прибыль, но ему нужно было прийти к соглашению с лисенийцами. И он не собирался делать этого без «заряженного ядерного оружия» под рукой. В конце концов… у этого города была привычка убивать драконьих владык. Когда они пришвартовались и спустились по сходням, сир Галеанис и люди, которых Эйгон взял с собой, выстроились в ряд впереди и позади него. Эйгон заметил троих мужчин в разных, но неизменно ярко раскрашенных мантиях, стоявших перед куда большим числом вооруженных солдат, чем требовалось по этикету. Эйгон присмотрелся к магистрам. У всех были высокие скулы и бледная кожа, характерные для валирийцев, хотя глаза варьировались от глубокого океанского синего до бледно-голубого, который был лишь в паре оттенков от лилового. Когда он приблизился, его встретили бесстрастные лица — маски, надетые с величайшим мастерством. Однако глаза выдавали всё, и ни один из этих взглядов не был дружелюбным. «Мисарагорн, мне может понадобиться, чтобы ты показал себя еще раз». Хотя он не мог общаться с Мисарагорном словами через их связь, он вполне успешно передавал свои эмоции и желания. — Добро пожаловать в Лис, принц Эйгон, — поприветствовал его магистр справа с улыбкой. Эйгон не удивился, что его узнали. С его характерными разноцветными глазами его было легко идентифицировать. Однако тот факт, что они точно знали, кого искать, был любопытен. Это означало, что дела Вестероса очень важны для Лиса… и для Триархии. А учитывая количество кораблей, снующих через Ступени — кораблей, которые приходилось отгонять от своего каравана своевременным появлением Мисарагорна, — он не сомневался, что в ближайшие годы обстановка станет куда более… напряженной. — Прошло немало времени с тех пор, как нога одного из лучших сынов Старой Валирии ступала на нашу землю. — Неужели ты уже забыл, Лисирос? — отозвался магистр слева. — Всего четыре или пять лет назад прекрасная Богом клятая дева покинула наши берега. — Магистр повернулся к Эйгону с выражением любопытства на лице. — Она ведь была вашей тетей, не так ли? Эйгон ответил спокойной улыбкой и выждал несколько секунд. Напряжение в воздухе начало сгущаться, и его разорвал далекий рев Мисарагорна — рев, заставивший вздрогнуть и солдат, и магистров перед ним. — Мои извинения, магистры, — произнес Эйгон с легкой улыбкой на всё еще бесстрастном лице. — Драконьи узы — вещь странная. Мои — в особенности. Мисарагорн чувствует то же, что и я. Ощущает мои чувства, словно он присутствует в моих мыслях. Прежде чем магистры успели среагировать, Эйгон повернулся к обидчику, и его лицо потемнело, как тучи перед бурей. Мисарагорн взревел снова, заставив магистров окончательно растерять уверенность. Боже, как он любил этого дракона. — Богом клятая дева из Лиса действительно моя тетя, — резко сказал Эйгон, вонзая пронзительный взгляд в магистра, который теперь выглядел совсем не так заносчиво, как мгновение назад. — Разумеется, — выражение лица Эйгона сменилось на более дружелюбное, — каким бы… необычным ни был её путь к богатству, это делает честь вашему городу: даже женщина может подняться на вершину социальной иерархии, придя сюда ни с чем. Обижаться на факты было бессмысленно и контрпродуктивно, особенно учитывая, что он надеялся выбить уступки из этих магистров. Сейра сделала свой выбор, и, похоже, она была им вполне довольна. Этот комментарий заметно удивил магистров, и они поспешили сменить тему. — Да, совершенно верно. Лис — это место возможностей, и мы гордимся своим городом, — произнес старший магистр с поклоном, прежде чем указать на себя и своих спутников. — Я — магистр Аэрессо Рогаре, а это мои коллеги — магистры Тихидос Динаар и Лисирос Мопанар. Эйгон ответил кивком и представил своих людей, после чего сообщил, что они пробудут здесь всего четыре или пять дней. После этого общение с магистрами пошло куда глаже. Ему предложили особняк, некогда принадлежавший одной из вымерших семей драконьих владык, в котором имелся вольер для дракона — как официальному гостю города. Эйгон принял предложение, но уточнил, что Мисарагорн останется за пределами городских залов, так как он может призвать его в любой момент. Он позаботился о том, чтобы они уловили этот намек. Отказ от предложения и проживание в другом месте всё равно ничего бы не изменили — внимание к нему было бы приковано на протяжении всего пребывания. Лисирос Мопанар и несколько его солдат проводили их к поместью. В приемной особняка их ждали около двух дюжин прекрасных валириек, одетых лишь в прозрачные шелковые одеяния бежевого или белого цвета, которые больше походили на шарфы. Эйгон посмотрел на магистра, который любезно улыбнулся: — Это наши дары вам и вашим людям. — Благодарю, магистр, и, пожалуйста, передайте мою благодарность вашим коллегам. — Эйгон снова перевел взгляд на женщин. Его глаза на мгновение задержались на них. Он поймал взгляд одной из них и удивился увиденному. За покорным лицом, за красотой и грацией в её глазах скрывалась острота, которая, по его мнению, не была свойственна обычным шлюхам. Он отвел взгляд и осмотрел остальных. Те казались более заурядными по сравнению с ней, и тогда он понял: это не просто развлечение. Хм… Что же делать… Приняв решение через мгновение, он снова посмотрел на магистра: — Это прекрасный дар, который мы будем с теплотой вспоминать каждый день, пока они будут сопровождать нас в наших странствиях. Улыбка сползла с лица магистра: — Вы неправильно поняли. Они предоставлены вам лишь на время вашего пребывания. — Ах, вот как. Значит, это не дар? Просто заем? — спросил Эйгон, склонив голову набок. — Что ж, хорошо. Видимо, значение слова «дар» в Лисе сильно отличается от того, что принято в других частях известного мира. Если это предел лисенийского гостеприимства и предел прославленного богатства прославленных магистров прославленного Лисенийского Конклава — что ж, кто я такой, чтобы судить. — Эйгон произнес это с тщательно разыгранным разочарованием, небрежно махнув рукой в сторону женщин. — Можете забирать их с собой. Женщины «в долг» нас не интересуют, ведь дома терпимости в Лисе могут предложить то же самое. Лицо магистра окаменело, но он заставил себя расслабиться и ответил: — В этом нет нужды. — Мопанар на мгновение взглянул на женщин и добавил: — Вы можете оставить их себе. — В самом деле? Я бы не хотел оскорбить вас или нанести серьезный ущерб, забирая их, — искренне произнес Эйгон. Магистр покачал головой и одарил его спокойной полуулыбкой, хотя было ясно, что за ней ничего не стоит. — Никакой обиды. Пожалуйста, примите наш дар, — и Эйгон тоже понял, что в словах магистра правды не больше, чем в его собственных. Улыбка Эйгона стала шире, он грациозно склонил голову: — О вашем гостеприимстве узнают все, кого я встречу, магистр. Вскоре магистр и его стража удалились, и Эйгон проводил их взглядом. — Было ли это мудро? — обеспокоенно спросил сир Галеанис, когда они остались одни. — Посмотрим, — ответил Эйгон своему спутнику с легкой усмешкой. — Возможно, мне удастся сгладить этот острый угол в ближайшие дни. Нельзя стать магистром, не став баснословно богатым, а в Лисе нельзя разбогатеть, не участвуя в работорговле. Убыток такого рода будет терзать подобного человека еще долго, и, учитывая, что Эйгона пригласили на собрание знати через два дня, у него будет возможность «загладить вину» перед Мопанаром. Он и так намеревался найти основного поставщика — Боги, как же цинично это звучит, — и он даст этому человеку шанс стать этим источником. Эйгон вернулся в приемный зал, где женщины всё еще ждали своей участи. Он подошел к ним. — Вы понимаете, что произошло? Одна из женщин сделала шаг вперед — белокурая красавица с бледно-фиолетовыми глазами, на вид лет двадцати с небольшим. — Если вы спрашиваете, понимаем ли мы, что теперь принадлежим вам… то да, — ответила она с кокетливой и соблазнительной улыбкой. Однако не это его заинтересовало… и не то, как она двигалась — скорее, вальяжно плыла к нему. Нет, интересным было то, как её глаза оценивали его за этой маской томной обольстительницы. Эйгон негромко хмыкнул. — Как тебя зовут? — Селисса, — легко ответила она. — Селисса, — повторил Эйгон, прежде чем продолжить: — Так вот, ты ошибаешься. — Он твердо обвел взглядом остальных женщин. — Вы не принадлежите мне. Отныне вы принадлежите самим себе. Это их поразило. Эйгон снова посмотрел на Селиссу, чей оценивающий взгляд стал еще острее. Боже, она ведь настоящий аналог «русской шпионки-соблазнительницы», не так ли? — Что это значит — решать вам. Я не сомневаюсь: вы понимаете, что эта новообретенная свобода… весьма призрачна, стоит вам покинуть этот особняк и мое покровительство. — Лисирос захочет, чтобы мы вернулись, — согласилась Селисса. Она помедлила, оглянувшись на остальных женщин, и через мгновение снова повернулась к Эйгону. — Вы станете защищать нас? — спросила она всё тем же изучающим взглядом. — Стану. Вы можете оставаться с нами, пока мы не вернемся в Вестерос, или, если пожелаете, можете идти своей дорогой в нашем следующем пункте назначения. Селисса на мгновение задумалась. — Мы бы хотели остаться с вами и… уйти, когда вы вернетесь в Закатные Королевства. Эйгон кивнул в знак понимания. Затем он переключил внимание на своих людей, которые жадно разглядывали женщин. — Бойцы! Голос Эйгона прозвучал резко, заставив всех в комнате вздрогнуть и сосредоточить внимание на нем. — У нас есть дела, — отрезал он, но смягчил тон в следующей фразе: — Впрочем, вы можете использовать монеты, которые я вам выдал, чтобы посетить местные дома терпимости. Это явно обрадовало людей. Эйгон продолжил, вперив в них пронзительный взгляд: — Перед вами — свободные женщины. Они вольны принимать или отвергать ваши ухаживания. Однако… если они откажут, а вы не внемлете… — глаза Эйгона стали холодными, и он позволил угрозе повиснуть в воздухе. Они знали, что их ждет, если они пойдут против его воли. Как кастелян Драконьего Камня и принц, он лично вершил суд. С тех пор как число воинов на острове выросло до уровня времен раннего Завоевания, дисциплина стала важнее всего. Один из стражников как-то позволил себе лишнее с дочерью рыбака, и отец девушки подал прошение о правосудии. Установив вину, Эйгон лично проследил за тем, чтобы стражника оскопили и отправили на Стену — это стало ясным предупреждением для остальных. Он не потерпит насильников среди своих людей — трусов, жаждущих власти над беспомощными, особенно когда нужды можно утолить в борделях Драконьего Камня или, в данном случае, в изобильных «подушечных домах» Лиса. Получив подтверждение от своих людей, часть из которых отправилась закупать припасы для перехода к Летним островам (путь в полторы луны — чуть больше половины пути от Лиса до Драконьего Камня), а другие занялись осмотром поместья, Эйгон остался наедине с женщинами и лишь несколькими гвардейцами. Этих гвардейцев он собирался отправить на поиски определенных вещей, но женщины могли сэкономить им массу времени. — Эти люди должны были найти в городе кое-что, представляющее для меня интерес, — сказал Эйгон Селиссе. — Было бы полезно, если бы вы и ваши подруги смогли им помочь. Учитывая, что он не планировал отпускать женщин без сопровождения, он решил рискнуть и доверить им поиск… необычных предметов. Селисса обернулась и кивнула другой женщине, помоложе, с серебристыми волосами. — Это Сереза. Она знает о Лисе и о том, что здесь можно найти, почти столько же, сколько и я. Оставив людей знакомиться с женщинами, он остался один на один с Селиссой. — Мопанар не будет рад нашей потере, — заявила она довольно прямо, вопросительно глядя на него. — Вы можете быть драконьим владыкой, но он тоже могущественный человек. — И ты гадаешь, зачем мне злить его? — с легкой улыбкой спросил Эйгон, но тут же посерьезнел. — Из-за вас, — сказал он, пронзая её взглядом. — Из-за меня? — тон невинности в её голосе почти заставил его рассмеяться. Определенно, типаж роковой соблазнительницы. — Из-за тебя, из-за других. Всех вас, — спокойно ответил Эйгон. — Несложно догадаться, что вы не обычные «артистки». — Артистки? — с легким смешком переспросила Селисса, хотя суть его слов не ускользнула от нее. — «Шлюхи» и «постельные рабыни» — слова грубые. — Но они куда правдивее, чем «артистки», — заметила она с улыбкой. Эйгон кивнул. — Так же, как правда и то, что вы — шпионки Мопанара и других магистров. — Он слабо улыбнулся. — Забрать вас и ваших подруг у него показалось мне единственно верным решением. Селисса издала нехарактерный для неё смешок, и впервые он увидел тень её истинного «я» за маской. — Он этого не забудет. — Полагаю, что так. Но он будет осторожен. К тому же Эйгон намеревался смягчить гнев, предложив человеку выгодную сделку. Кстати, об этом… — Почему бы тебе не рассказать мне о нем побольше? — И это то, чем вы предпочитаете заниматься вместо… меня? — Селисса окинула его похотливым взглядом. Боже, она была прекрасна. Линия бедер, изящные изгибы, подтянутый живот, высокая… И всё же… она не шла ни в какое сравнение. Эйгон оценил её взглядом, но твердо произнес: — Я счастлив в браке со своей женой. Я принес ей клятвы. И я не предам их. Даже ради такой красавицы, как ты. Это удивило Селиссу — без сомнения, она редко слышала отказы. Она посмотрела на него как на диковинку. — Вы останетесь верны жене? Даже если она никогда не узнает? — Я буду знать. — Честный человек. Редкая вещь. — Я честен с теми, кто верен мне, — сказал Эйгон, не мигая встретив её взгляд. — Лояльность для меня — это улица с двусторонним движением. Оставайся со мной, и ты никогда об этом не пожалеешь. В его голосе прозвучала нотка страсти. Он и сам не знал, когда решил, что хочет включить её в свои схемы — возможно, когда увидел тот блеск интеллекта в её глазах. Женщина с её опытом и умом может оказаться бесценной в долгосрочной перспективе. Возможно, даже более полезной, чем Джоанна Сванн могла бы когда-либо стать. Лицо Селиссы стало серьезным, почти торжественным. Она долго всматривалась в него и, наконец, кивнула. — Вполне возможно, так и будет, — сказала она. Ни «да», ни «нет». Хорошо. Мгновенному «да» он бы не поверил. Такой обдуманный ответ означал, что доверие придется заслужить, и это подтверждало её честность перед ним. Эйгон улыбнулся ей. Проведя с ней немного времени, он отправил полдюжины людей прочесать многочисленные «подушечные дома» в поисках Джоанны Сванн. Задание, которое им, без сомнения, придется по душе. Если женщины в этих домах были хотя бы вполовину так хороши, как те, что встречались ему во время прогулок по городу или те, что ждали в особняке, Эйгон ожидал, что к моменту отплытия из Лиса большинство его людей останутся с пустыми кошельками. Он покинул поместье вместе с сиром Галеанисом и несколькими гвардейцами. Под обычной одеждой у него была надета кольчуга и «рубаха» из шкуры ящерольва. Он просто решил осмотреть город. Лис действительно был прекрасен. И дело было не только в архитектуре — купольные круглые здания бежевого и белого цветов с резкими линейными чертами, приковывающими взгляд своей одновременно строгой и мягкой эстетикой, — но и, безусловно, в людях. Пока он двигался по городу, казалось, что от семидесяти до восьмидесяти процентов населения имеют валирийское происхождение. Драконий Камень был ближе всего к этому опыту, но он бледнел по сравнению с Лисом: здесь жил почти миллион человек, в то время как Драконий Камень вместе с городом и портом мог похвастаться лишь двадцатью-двадцатью двумя тысячами. Эйгон мог бы снять доспехи, облачиться в лисенийские одежды и ни капли не выделяться в толпе. Это было странное чувство — видеть столько людей той же этнической принадлежности, обладающих той же неземной красотой, которой славилась его семья. Но за всей этой красотой, за странным чувством «родового единства», скрывалось уродливое нутро. Три четверти населения были рабами, многие из которых рождались в оковах на протяжении бесчисленных поколений. Лис славился «разведением» постельных рабынь, но он точно так же «производил» и обычных рабов. Писцы, ремесленники, учителя, солдаты, повара — для любой сферы жизни здесь рождались рабы, которых в зависимости от способностей встраивали в лисенийскую структуру. В конце концов, поддерживать культуру рабства было проще, когда ты обучал их с младенчества, а не ввозил захваченных пленников, которые когда-то знали вкус свободы. Тех, кто будет вечно жаждать ее снова. Это было отрезвляющее и мрачное зрелище. Эйгон понимал, какие трудности возникнут даже при попытке освободить людей, не имеющих контекстуального понимания того, что значит быть свободным; людей, которые при первой же трудности могут легко соскользнуть обратно в рабство. Ведь свобода — это возможность самому делать выбор, с кем ложиться в постель, возможность самому растить своего ребенка, а не терять его сразу после рождения, обрекая на ту же участь. Он видел достаточно трудностей, с которыми сталкивались те тысячи бывших рабов, которых он уже освободил, чтобы понимать: заставить людей восстать без мощного внешнего толчка практически невозможно. А даже если получить их поддержку, магистры и местная знать слишком глубоко вросли во все сферы экономики и управления. Полное их искоренение оставило бы после себя дестабилизированный город, который импортирует слишком много продовольствия, — а значит, их поддержка всё равно бы потребовалась. Что маловероятно… учитывая, к тому же, повальное производство ядов в городе. Он ожидал, что подобная картина наблюдается и в остальных Вольных Городах, за исключением Браавоса. Печальная часть правды заключалась в том, что Лис, наряду с большинством Вольных Городов, был далеко не самым худшим местом для раба, если сравнивать его с городами Залива Работорговцев или Волантисом. Это он знал из бесед с лисенийскими рабами, чью свободу он выкупил. Местный уклад был практически римским — то, как рабы были интегрированы во все грани жизни. Хм… Порой он задавался вопросом, что он мог бы сделать, проигрывая в голове сценарии «что, если», чтобы вызвать перемены. Попытка уйти от рабства через завоевание навлекла бы такое давление и интриги со стороны слишком многих сил, что успех был бы невозможен. Не без поддержки массивной империи, её ресурсов и народа. Завоевать и разгромить Вольные Города, в частности Триархию, было бы несложно. Но удержать их? И, что более важно, как справиться с Безликими? Именно эти проблемы ставили крест на любых идеях покорения Триархии. К тому же властные структуры в Эссосе были куда более невыгодными для экспансии, чем в Вестеросе для его тезки Завоевателя, который плавно вписался в религиозные и политические структуры континента. Создать армию в десятки тысяч солдат, сеть шпионов и администраторов было достижимо. Но Безликие? Эта совершенно абсурдная организация убийц, один из главных хранителей мирового застоя, которую неизбежно натравят на него или любого другого потенциального завоевателя… Орден, который, возможно, имеет буквальную связь с неким Божеством Смерти и чьи филиалы могут быть в каждом городе, что делает уничтожение Черно-белого дома бессмысленным и фатальным… Нет, ему нужно было другое решение, которое создало бы внутренний спрос на перемены, если он хотел покончить с рабством. И неважно, исходил бы этот спрос от рабов или от хозяев. Только внутреннее стремление к переменам могло сработать в долгосрочной перспективе. В его распоряжении был исторический контекст того, как экономики, использовавшие рабский труд, отказывались от этой практики. И в обоих случаях… в обоих случаях это было бы трудно, мягко говоря. Первым стимулом была индустриализация. Крупномасштабное производство, которое радикально сокращает потребность в рабочей силе на полях или мануфактурах. Но было крайне маловероятно, что он доживет до момента, когда это сделает рабство экономически устаревшим. И более того — вместе с технологиями промышленной революции придут идеи и знания, которые он не хотел выпускать в мир, по крайней мере, пока не обеспечил бы полное доминирование своей семьи в регионе. К тому же он не верил, что одни лишь экономические и технологические стимулы сработают в Эссосе, где рабство глубоко вшито в культуру и быт, прямо как в Древнем Риме или Ассирии. Это в корне отличалось от колониальных империй его прошлого мира, которые практиковали рабство вдали от метрополий ради продовольствия и драгоценных металлов. Для них это было средством достижения цели. Невероятно прибыльным, но средством. Именно такие нации — и Британская империя в частности — в конечном итоге запретили работорговлю, когда рабство начало терять экономическую и общественную привлекательность. Что подводило его ко второму триггеру — религиозному. Рим, а позже и европейские колониальные державы, отказались от рабства во многом по религиозно-моральным причинам и под давлением общества. Конечно, экономическая выгода тоже начала иссякать, а давление Британии было колоссальным, но именно религиозная мораль и политика сыграли ключевую роль. Рабство перестало быть «престижным». Однако и этот путь здесь вряд ли бы имел успех. Обстоятельства и факторы, приведшие к этому в его прошлом мире, здесь не работали. Это требовало времени, усилий и особого «резонанса», который должен случиться в нужный момент с нужными людьми. Хотя городам Триархии было по большому счету плевать на религию, существовала веская причина, почему Вера в Семерых полностью отсутствовала в Эссосе, а культ огнепоклонников-лунатиков был популярнее всего среди рабов… культ, который буквально призывал последователей повиноваться своим хозяевам. Любая религия к югу от Браавоса, которая хотя бы намекнула бы на эмансипацию — «рабство — это плохо, не делайте так», — была бы задушена в колыбели. Или прямо за обеденным столом. Итак, если завоевание, индустриализация и религия отпадали — по крайней мере, если он хотел, чтобы эффект длился дольше одного поколения, — то как запустить механизм освобождения? Как создать движение, способное выстоять против враждебной культуры и социального давления? Одним из крайних вариантов было просто пойти по пути монголов. Разграбить и уничтожить города работорговцев, пустить реки из крови знати и вольноотпущенников, чтобы на пепелище выросло что-то иное, пусть даже ценой жизни огромного числа рабов. А затем устранить культурное влияние, совершив массовый геноцид дотракийцев и гискарцев, стерев их народы и традиции, поскольку они были главными двигателями работорговли. Перемены через смерть и жестокость. Путь, который, скорее всего, вверг бы Эссос в темные века, куда более страшные, чем «Век Крови», и наверняка привел бы к его преждевременной смерти, оставив позорное пятно на имени Таргариенов на поколения вперед. Это могло бы погубить власть его семьи и саму семью гораздо раньше, чем в оригинальной временной линии. Эта мысль мелькнула и исчезла. Как и многие другие. Из всех вариантов, что у него были, единственным, который минимизировал риски для семьи и давал шансы на успех, было позволить времени сделать свою работу… уже после того, как он сойдет в могилу. Создавая новую нацию, состоящую из валирийцев, которые будут обязаны ему своей свободой, богатством и самим обществом, Эйгон надеялся, что спустя поколения после его смерти этот народ воплотит в жизнь его видение лучшего мира. Через завоевания и освободительные походы они смогут противостоять любому давлению извне. Манифест Свободы и Предназначения, что будет звучать сквозь века. Конечно, не было никаких гарантий. Произойти могло что угодно. Его потомки могли всё перевернуть. Его нация могла быть уничтожена. Было также весьма вероятно, что созданное им государство отклонится от своих корней — подобно тому, как Валирия превратилась из борца с рабовладельческим Гисом в мастера этого порочного ремесла, превзошедшего своих учителей. И всё же… разве он не должен попытаться? Всё, что он делал, было ради сыновей, ради Гейль и ради своего народа. Всё. Построить дом, где его семья и люди будут процветать и править вместе; дом, который не будет напоминать шаткий карточный домик и не создаст условий, при которых брат пойдет на брата, а дядя — на племянника… Но каким именно будет этот дом? Этот мир стагнировал тысячи лет — и в технологиях, и в общественном устройстве. Здесь не было движущей силы, не было нужды в прогрессе. Хотел ли он построить нечто, что просто «впишется» в Эссос или Дальний Восток? Нечто, что будет тлеть сотни, а то и тысячи лет, как вечный огонек свечи, но никогда не разгорится в очищающий пожар перемен? Нет, он желал иного. И пусть он никогда не увидит финала, пусть всё пойдет прахом через поколение после его смерти — он будет работать. Строить дом для людей, обладающих стойкостью и рвением не только к внутреннему развитию, но и к переменам за пределами своих границ. Эйгон стоял на балконе особняка, оглядывая городские пейзажи. Его мысли замедлились. Странно было осознавать, насколько он на самом деле беспомощен в глобальном масштабе. Всадник дракона, принц, обладатель знаний, которые в контексте этой эпохи во многом были лишь бесполезными фактами… Всё это ничего не значило против системы, которая вращалась в одном ритме тысячелетиями. Эйгон покачал головой и вернулся внутрь. Пока он мог сделать лишь немногое — и лишь для нескольких счастливчиков. Но он надеялся, что со временем его потомки и потомки его людей подхватят эстафету, которую он им оставит. Несколько дней спустя… Настал день благородного собрания у Инноса Маратиса, патриарха старинного лисенийского рода. Прием не разочаровал: повсюду висели великолепные шелка, расшитые золотом, серебром и драгоценными камнями. Изобилие еды и вин кружило голову, но Эйгон был слишком подозрителен, чтобы притрагиваться к угощениям. С самого приезда он держал в руке один и тот же бокал вина, так и не сделав ни глотка. Искушение было велико — постоянное питье горячей воды или чая, который кипятили целую вечность, порядком надоело среди моря аппетитных напитков Лиса, но это была столица ядов. Место, где процветали составы замедленного действия: человек якобы заболевал, а потом просто «увядал». Эйгон не знал наверняка, нейтрализуют ли «Слезы Лиса» кипячение, но это было лучшей защитой из доступных… наряду с сомнительным набором слабительных средств для очистки организма. По правде говоря, это больше служило для успокоения его паранойи. Если бы его действительно хотели убить, против быстродействующих ядов защиты бы не нашлось. Единственной причиной, по которой лисенийцы не шли на это, было отсутствие явного мотива и страх перед возмездием — даже если его братья не стали бы мстить, магистры не могли знать этого наверняка. Слабый щит, но всё же щит. Эйгон очаровывал, беседовал и вел светские споры с местной знатью. Его засыпали вопросами о семье и причинах визита. «Я не мог упустить шанс посетить жемчужину известного мира», «Да, жаль, что между моей семьей и Лисом пролегла такая дистанция» — и так далее. На самом деле такой прием мало чем отличался от пиров в Королевской Гавани: здесь он был диковинкой, там — фигурой на доске, но в обоих случаях слова ничего не стоили, а намерения были корыстными. Не раз он подавлял желание просто вонзить клинок кому-нибудь в шею. Власть есть власть, мрачно думал он, а жажда обладания ею универсальна, какими бы цветистыми ни были речи. Наконец он нашел того, ради кого пришел. — Магистр Мопанар, — Эйгон склонил голову, выделяя человека из толпы, и жестом предложил ему прогуляться. Магистр внимательно посмотрел на принца, мельком взглянул на сира Галеаниса, но в итоге согласно кивнул. Они пошли по саду, и Галеанис следовал за ними, как вечная тень. — Как женщины? По вкусу ли они вам? — спросил магистр с напускным любопытством, за которым скрывалась тень затаенной злобы. Люди калибра Мопанара не любят проигрывать. Эйгон на это и рассчитывал. — Они весьма в моем вкусе, — ответил Эйгон, и это даже было правдой. За последние дни он узнал их лучше. Они были на удивление образованы для невольниц — впрочем, так и должно быть. Это были женщины, которых подсылали к высокопоставленным гостям, чтобы выведывать тайны в моменты близости. — И моим людям они тоже пришлись по душе, — добавил Эйгон с любезной улыбкой, хотя внутри его передернуло. Боги, он бы предпочел провести тысячу вечеров с кем-то вроде Дарклина, чем нести ту чушь, что он нес сейчас. — Я рад, — кивнул Мопанар. — Впрочем, это ожидаемо. Это были одни из моих лучших рабов. Эйгон остановился и бросил на магистра извиняющийся взгляд. — Магистр… я желаю компенсировать вам потерю этих рабов. Мопанар хорошо скрывал эмоции, но в его глазах промелькнул блеск. — В этом нет нужды. Это был дар, сущая мелочь. Мы, лисенийцы, не чета браавосийцам. Эйгон обнадеживающе улыбнулся: — И в моих намерениях нет желания оскорбить вас отказом. Но я всё же чувствую, что обязан возместить ущерб. — Эйгон пристально посмотрел на него. — Вы ведь в курсе моих закупок в Лисе? — Мы в курсе, — подтвердил Мопанар, и Эйгон не ожидал иного. Скорее всего, после его выходки у него возникли бы проблемы с покупками, если бы он не уладил дело сейчас. — Тогда вы знаете, что я закупал товар у довольно… ненадежных дельцов. Мопанар усмехнулся: — Семейство Хотарис — немногим лучше рыночных торговок рыбой. Вы хотите решить вопрос компенсации через закупку рабов у меня? — Именно так. Мопанар впервые выглядел искренне задумчивым. — Я слышал, вы даруете рабам свободу, как только они ступают на берег Драконьего Камня. — Да, — небрежно бросил Эйгон. — Вы же знаете брезгливость андалов к рабству, несмотря на то, что их простолюдины — те же рабы. Лорды, Мастера… какая разница? — Эйгон криво усмехнулся. — Хотя должен признать, иллюзия свободы, которой они тешатся, весьма забавна. Взгляд Мопанара стал гораздо острее. Эйгон понял: он прошел проверку. — Я не продаю обычное отребье. Мои рабы безупречны, — заявил магистр. — Как вы сами могли убедиться. «Конечно, знаю, ты же не перестанешь на это намекать, высокомерный ты…» — Я знаю. Именно поэтому я пришел к вам, — Эйгон улыбнулся, и Мопанар выглядел почти польщенным. «Забудьте, я бы предпочел иметь дело с десятью тысячами Дарклинов, чем с этим типом». — И хотя «качественные» рабы представляют для меня огромный интерес… меня также интересует количество, — подытожил Эйгон. Он продолжил: — Ваше влияние в Лисе безгранично. Я здесь всего несколько дней, но имя Мопанара слышу по всему городу. Мопанар едва отреагировал на лесть, словно само собой разумелось, что его имя гремит повсюду, однако Эйгон почувствовал, что подобные речи из его уст возымели действие на этого колючего человека. — И вот что я предлагаю… — Эйгон изложил свой план, перемежая доводы похвалами и объяснениями, почему для Мопанара будет крайне выгодно стать его доверенным лицом в вопросе поставок валирийских рабов. Он ненавидел каждую секунду этого разговора. — Это может сработать, — произнес Мопанар с испытующим видом, когда Эйгон закончил. — Это не будет дешево, и я не могу гарантировать качество. Эйгон задушил в себе отвращение и раздражение прежде, чем заговорить. — Я и не ожидал иного, — ответил он с тонкой улыбкой, встречая взгляд магистра. — И даже если они окажутся хуже, чем ожидалось, я уверен, что такие разумные люди, как мы, смогут договориться о цене. В конце концов, я найду применение даже… невзрачным детям в той или иной форме. У меня полно пустых шахт, где не помешает пара лишних рук. Мопанар усмехнулся: — Мы поступаем так же, хотя чаще сбываем стареющих и уродливых рабов — тех, кто достаточно силен и кого не убили сразу, — в Спорные Земли, чтобы от них был хоть какой-то прок. Эйгон ничего не ответил, лишь улыбнулся и подождал продолжения. Мопанар присмотрелся к нему, прощупывая почву: — Мне любопытно… зачем вам это? Неужели необученные рабы низшего сорта или даже ваши собственные простолюдины не справятся с вашими нуждами? Эйгон склонил голову. — Я уверен, что найдется немало андалов, которых я мог бы принудить к работе, — сказал он пренебрежительным жестом. — Но они — андалы. — Эйгон позволил себе легкую усмешку. — Я насмотрелся на них в Королевской Гавани. У меня нет желания видеть эту грязь на Драконьем Камне — земле, которая должна принадлежать лишь тем, кто имеет… подобающее происхождение. Магистр рассмеялся, явно чувствуя себя всё более непринужденно в компании Эйгона. — Понимаю, — сказал он с одобрением. — Не думал, что вы столь невысокого мнения о народе, которым правит ваша семья. — Они варвары, магистр. Подобно тому как древняя Империя правила чернью в центральном Эссосе, они рождены лишь для того, чтобы ими повелевали. Мой предок Завоеватель знал это — так же, как он знал, что с вашими предками нужно вести себя с уважением и дружбой, чтобы дать отпор жадному Волантису. Между нами и ими есть разница. Слова Эйгона явно умаслили этого мерзавца. Вскоре беседа сошла на нет, и они вернулись к гостям, хотя магистр согласился встретиться на следующий день, чтобы «обсудить детали». Эйгон знал: он поймал его на крючок. И в то же время он чувствовал, что ему нужно искупаться в пламени Мисарагорна, чтобы выжечь эту скверну из своего тела и духа. На следующий день после долгих переговоров были установлены условия и цены. Платежи должны были идти через Железный банк (у которого были представители в Лисе), а цены фиксировались на ближайшие восемь лет. Мальчик в возрасте от восьми до шестнадцати лет оценивался в три пятых от цены взрослого мужчины, а девочка того же возраста — в четыре пятых от цены взрослой женщины. Дети до шести лет шли за две пятых цены, с условием снижения до одной пятой, если Эйгон будет выкупать весь «запас» детей единовременно. Рабы со средней или заурядной внешностью шли по тем же пропорциям, но составляли сорок процентов от стоимости «высококачественного товара». Эйгон узнал чуть больше о том, как устроен рынок рабов в Лисе и какое их количество проходит через порты — цифры были ошеломляющими. Хотя в самом городе жило менее полумиллиона человек, его крепости и подконтрольные территории в Спорных Землях насчитывали втрое больше людей под властью Лиса… именно там рождалось и «выводилось» большинство рабов, производящих товары и продовольствие. От всего этого дела Эйгон чувствовал себя абсолютно грязным, и когда всё закончилось, он в тренировочном бою едва не вбил сира Галеаниса в землю. — Простите, сир Галеанис, — тяжело дыша, произнес Эйгон. Пот градом катился с его лба. Он протянул руку поваленному рыцарю. Тот принял её. — Мой принц. Я понимаю, — ответил Галеанис со стоическим, но сочувственным выражением лица. — Это было… тяжело осознавать. Эйгон хмыкнул и посмотрел на него: — Я ожидал более цветистых выражений. Галеанис одарил его слабой, почти забавной улыбкой: — Я наслушался поучений Варео. Губы Эйгона невольно дрогнули. Варео был одним из пентошийских писцов, чью свободу он выкупил; это был старейший из бывших рабов и один из самых популярных учителей на Драконьем Камне. Человек редкого ума и интересных взглядов. В нем была та мудрость, которая притягивает людей. Одна из его крупиц мудрости гласила, что излишняя эмоциональность может быть помехой, в то время как сдержанность придает словам больший вес — или, скорее, истинную важность. Эйгон перестал улыбаться и на мгновение посуровел, глядя вдаль. — Какое наследие оставила Валирия, сир Галеанис, — проговорил он, поворачиваясь к рыцарю. — Многие из последних потомков Старой Валирии в известном мире живут в этом городе, и всё, на что они годны в глазах окружающих — это служить племенным скотом ради их красоты. Иронично, но Лис, Волантис и прочие места, где сохранился сильный валирийский след… всё это было лишь тенью. Жалким ошметком, которому посчастливилось уцелеть, когда подавляющее большинство их народа превратилось в пепел и развеялось по ветру. Валирия заслуживала уничтожения, это бесспорно, но мысль о том, что потомки Крайнего Лета, некогда правившие миром с непревзойденной мощью, стали лишь шлюхами и рабами, была сокрушительной… и по-своему глубоко ироничной. Лицо Галеаниса стало мрачным. — Это трагедия, согласен, мой принц. Но я знаю, что вы это измените, — произнес рыцарь с абсолютной уверенностью, и голос его звенел от преданности. Эйгон посмотрел на него, и уголки его губ слегка приподнялись в знак одобрения, хотя про себя он подумал: «Я сделаю куда меньше, чем ты думаешь, мой друг». Больше он ничего не сказал рыцарю. Вскоре пришло время отправляться на войну Джаллы, и Эйгон никогда еще не был так рад возможности уйти и сражаться. ***** 103 год от З.Э., Драконий Камень POV Визериса С высоты крепостных стен замка он наблюдал, как один корабль за другим принимали груз. Припасы. Золото. Рыцари и латники. И, больше всего прочего — простолюдины. У него кружилась голова от зрелища того, как много людей решило уйти. Люди, жившие на Драконьем Камне со времен самого Рока, теперь предпочли покинуть его вместе с Эйгоном. — Визерис, — обеспокоенный голос Эйммы вывел его из задумчивости. Он повернулся к ней и нежно улыбнулся. Она была прекрасна, его лучшая половина. Она успокаивала его нервы, когда никто другой и не подозревал о его тревогах. Она верила, что он станет достойным преемником их деда, покинувшего этот мир всего луну назад. «Где бы я был без неё…» — подумал он, прежде чем отогнать эти мысли. — Знаю, знаю, — произнес Визерис, взял жену за руку и повел её вниз по ступеням к пристани. Доки были переполнены каракками, число которых перевалило за шестьдесят. Огромные суда, на которых было на удивление больше парусов, чем он когда-либо видел раньше. — Мог ли я это предотвратить? — спросил Визерис у Эйммы. За ними следовали гвардейцы. Эймма, казалось, задумалась, но в итоге качнула головой, отвечая на то, что он и так знал в глубине души. — Эйгон всегда мечтал о приключениях, — ответила она. — Но теперь у него семья, — с досадой возразил Визерис. — Приключениям не место там, где дети. — Именно поэтому они уезжают на Летние острова, — заметила Эймма, глядя на корабли. — И ты знаешь, что с твоим братом и племянниками там всё будет в порядке. Разумеется, он это знал, устало подумал Визерис. Об этом судачила вся Королевская Гавань, когда Эйгон вернулся. Отвоевать королевство — не шутка, и такой подвиг нельзя игнорировать, даже если он был совершен с помощью странных методов летнийцев. Никто не откажет в гостеприимстве человеку, который сделал такое возможным. — И всё же здесь, подле меня, его ждало бы куда более высокое положение, — сказал Визерис с разочарованием и обидой. Он предлагал всё что угодно, когда Эйгон объявил о своем отъезде через семь дней после похорон деда. Любое место в совете, любые земли, которые он пожелал бы назвать своими. Ничто его не удовлетворило; он был упрям в своем желании уйти. — Ждало бы? — тихо спросила Эймма. Визерис удивленно на неё посмотрел. — Конечно! — воскликнул он, чувствуя себя задетым. — Визерис, я люблю тебя, но ты не замечаешь, кто такой Эйгон. Чего он хочет, — сказала она. Визерис нахмурился. — И кто же он? Эймма, казалось, подбирала слова. — Не приключений он ищет, — произнесла она, сбивая Визериса с толку. Она обвела рукой пространство вокруг. — Посмотри вокруг. Посмотри на город. Что ты видишь? Визерис посмотрел на город, пока они спускались к пристани. Его было прекрасно видно. Он и сам удивлялся тому, насколько развитым и крупным тот стал. Совсем недавно это была лишь рыбацкая деревушка с парой каменных домов, а остальное было из дерева. Эймма продолжала: — Он не ищет приключений. Не в буквальном смысле. Он ищет собственное место, Визерис. То, которое будет принадлежать ему. — Визерис повернулся к ней. Она выглядела серьезной. — Единственным местом здесь, которое он считал домом, был Драконий Камень, но этот дом не может быть отдан ему. Поэтому… — Он отказался от земель, что больше Драконьего Камня, — подчеркнул Визерис. — От земель, которые ему безразличны? От земель, в которых нет ничего, что делало бы их домом? Или людей? — остро заметила Эймма. Она кивнула в сторону кораблей. — Столько людей уезжают — и это простолюдины. Простолюдины, которых он узнал так близко, как ни один другой принц или лорд, по крайней мере в последнее время. Они — часть его дома. Эймма покачала головой: — Нет, я думаю, Эйгон не остался бы ни при каких условиях, если бы не получил сам Драконий Камень. — Она вздохнула, глядя на флот. — Жаль. Драконий Камень всегда казался унылым, пока он не вдохнул в него жизнь. До появления города. Мне грустно видеть, что он снова станет мрачным. Визерис молчал, погруженный в свои думы. Сир Отто советовал ему помешать этому, говоря, что уезжает слишком много людей. Город придет в упадок, и труд его деда и отца по превращению Драконьего Камня в достойную резиденцию наследника будет сведен на нет. Он почти согласился, если бы не мудрый совет Эйммы. Он уже наговорил Эйгону лишнего, о чем сожалел, а подобный указ окончательно рассорил бы братьев, сказала Эймма. И она была права. Как и почти всегда. Мужчины и женщины на пристани оказывали ему должные почести, пока он шел среди них в сопровождении Королевской Гвардии к самому большому кораблю во флоте. По правде говоря, это было чудовище. Сделанный из железного дерева, высотой почти в два раза больше обычных каракк от пристани до обшитого медью корпуса, с парусами невиданного размера — это был грозный корабль. Достойный флагман. Жаль, что все корабелы уезжали вместе с Эйгоном. Там он увидел Эйгона и Гейль с детьми; они переговаривались, раздавая указания людям. Заметив Визериса и Эймму, они направились к ним. — Пришел проводить нас, брат? — улыбнулся Эйгон, тепло обняв Эймму. Гейль тоже обняла её, после чего увела жену брата чуть в сторону от мужчин. Визерис слабо улыбнулся брату, глядя на корабль. — Когда вы отплываете? — вместо приветствия спросил он. — Завтра, — спокойно ответил Эйгон. Так скоро… Визерис огляделся по сторонам, наблюдая за суетой. Казалось, уезжает весь город. — Ты ведешь счет? — спросил Визерис. — Одиннадцать тысяч четыреста двенадцать простолюдинов. Около трех тысяч латников, — ответил Эйгон. Визерис в шоке уставился на него. — Это больше половины населения всего острова! Эйгон улыбнулся, но Визерису эта улыбка показалась похожей на победный оскал. — Чуть меньше половины, хотя большинство оставшихся — выходцы из Королевской Гавани, — сказал Эйгон. Визерис покачала головой. Ну и головная боль. Придется поручить Отто заняться тем, чтобы переселить на Драконий Камень больше людей. Пустующих домов будет предостаточно. — Визерис, — голос Эйгона вернул его в реальность. Эйгон пристально всматривался в лицо брата, но Визерис не мог понять, что выражает его мимика. — Почему ты здесь? На самом деле? Ты почти не сказал ни слова с тех пор, как приехал вчера. Визерис помолчал мгновение, прежде чем не выдержал и спросил: — Неужели я ничего не могу дать тебе, чтобы ты остался? Мне бы пригодились твоя хитрость и твой ум. — Визерис говорил искренне. Это была правда: Эйгон мог бы сильно помочь его правлению. Он немало помогал деду последние четыре года. Королевская Гавань заметно преобразилась благодаря реновации Блошиного Конца, которой, по слухам, руководил напрямую Эйгон. Работы еще шли, пентошийские мастера строили городскую канализацию. Эйгон также работал с их отцом над строительными законами, и здания, возведенные с тех пор, стали куда надежнее. Гроссмейстер говорил ему, что и запах стал не таким невыносимым. Визерис гадал, какие чудеса его младший брат мог бы сотворить в Королевской Гавани, действуй он в полную силу вместе со своим «полумейстером». — Нет таких слов, что заставили бы меня остаться, — виновато произнес Эйгон и положил руки на плечи Визерису. Тот посмотрел в разноцветные глаза брата. — Но сделай мне одолжение… старший брат. — Голос Эйгона стал торжественным. — Конечно, — со вздохом поражения ответил Визерис. Лицо Эйгона чуть дрогнуло. — Выбери путь отца. Путь деда, — серьезно сказал он. — Их жизнь была долгом. Теперь ты король. Твой долг превыше всего остального. Визерис сбросил руки брата и раздраженно посмотрел на него. Кто такой его младший брат, чтобы читать ему, Визерису, лекции о долге? Ему, который служил отцу, а затем деду превыше всего? Который учился напрямую у двух лучших людей, которых когда-либо видел мир? Визерис знал о долге, и знал лучше своего младшего брата. — Ты говоришь о долге так, будто он когда-либо тебя заботил, — сурово отрезал Визерис. — Ты сбежал от своего, и посмотри, к чему это тебя едва не привело. — К трем сыновьям и жене? Которых я люблю больше всех и всего на свете? — тихо произнес Эйгон, но в его голосе прозвучала сталь, а в глазах — вызов. Визерис сурово встретил взгляд брата. Эйгон первым отвел глаза и покачал головой. — Я не собираюсь ссориться с тобой, брат. Я сказал то, что должен был. — Эйгон отвернулся, но напоследок бросил через плечо: — Я оставил тебе предупреждения. Это больше, чем сделали дед или отец. — С этими словами он ушел. Визерис в недоумении нахмурился, глядя, как Эйгон подходит к Гейль и Эймме. «Предупреждения?» Ужин, на который Эймма всё-таки заманила Эйгона и Гейль, прошел тихо, хотя Эймма и Гейль изо всех сил старались оживить беседу. Они говорили о дракончиках, вылупившихся у Касториса и Валарра, и о том, как Гейль надеется, что яйцо Полэриса тоже скоро проклюнется. Дед позволил выдать драконьи яйца мальчикам — это право он распространил и на сына Деймона. Оба решения удивили Визериса, учитывая ту легендарную строгость, с которой дед относился к распределению драконов. Два из трех яиц сыновей Эйгона уже вылупились, в то время как яйцо его собственного сына, Бейлона Младшего, всё еще хранило молчание. Деймон отметал любые разговоры о «недостойности», заявляя, что предпочел бы, чтобы его сын связал судьбу с драконом вроде Вермитора, подобающим королю-консорту, нежели довольствовался молодым дракончиком. На следующий день Визерис наблюдал, как его младший брат покидает Драконий Камень с флотом из шестидесяти двух каракк и двух огромных барж, достаточно больших для драконов. Визерис гадал, увидит ли он когда-нибудь своего младшего брата и его семью снова.