The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

108 г. от З.Э. — Коринф, Летние острова POV Эдвина Эдвин стоял на краю внутреннего двора, поодаль от остальных алхимиков и еще дальше от гвардейцев, которые обеспокоенно наблюдали за происходящим, решив в этот священный вечер просто молча созерцать. Прошло немало времени с тех пор, как Принц предпринимал последнюю попытку — по крайней мере, насколько было известно Эдвину, — но на этот раз Принц казался весьма оптимистичным в своих шансах. Эдвин бросил взгляд на темнеющее вечернее небо, чей свет едва ли мог соперничать с яркими, пляшущими всполохами оранжевого и красного. Огни освещали смертельно тихий двор, танцуя в заколдованном ритме, навязанном пламени порывами вечернего воздуха. Он снова повернулся к центру двора, когда пламя увеличилось в размерах, на мгновение залив всё таким светом, что можно было забыть о закате и принять его за день. Он наблюдал, как алхимик Форорлан подошел к принцу Эйгону с зажженным факелом, горевшим знакомым густо-синим оттенком. Принц стоял у большой каменной плиты, установленной на искусно сработанном возвышении. Принц Эйгон начал поднимать свои мощные руки мгновение спустя после того, как Форорлан остановился подле него. Факелы, висевшие по краям двора, потускнели, в то время как синее пламя факела вспыхнуло с такой силой, что на него стало трудно смотреть — оно казалось почти ослепительно белым. Эдвин услышал звук, который издавало это бело-голубое пламя: шум, пугающе похожий на хлопки мокрой ткани на яростном ветру, но с металлическим визгом — словно два звена толстой стальной цепи, натянутые до предела, вот-вот разлетятся вдребезги. Принц Эйгон повел руками, и пламя дрогнуло и изогнулось в ответ, подчиняясь его воле, подобно тому как болотный тростник склоняется перед воем стихии. Принц направил огонь на каменную плиту. Звуки пламени, визг стали и хлопки ткани слились в ужасающую какофонию, которая резала слух и тревожила саму душу. Время, казалось, растянулось бесконечно, как и само пламя, источаемое факелом, пока, наконец, свет факелов во дворе не вернулся в норму, а бело-голубой огонь не угас. На месте камня осталась ярко сияющая плита, которая подплавилась и слегка растеклась по краям, приняв бесформенный вид и, казалось, намертво слившись с постаментом. Все затаили дыхание, пока жар камня угасал, обнажая черную породу. Наконец тишину нарушил спокойный, но громкий звон подкованных сапог: один из стражников направился к принцу Эйгону с боевым молотом в руках. Принц взял молот, не отрывая взгляда от плиты. Спустя минуту он принял боевую стойку. Эдвин слегка нахмурился, напрягая слух за мгновение до того, как Принц со всей силы обрушил молот на камень. То, что произошло дальше, потрясло его до глубины души — так же верно, как вибрация от удара должна была пронзить руки Принца. Раздался громкий звон, похожий на лязг сталкивающихся под прямым углом стальных мечей за секунду до того, как один из них разлетится на осколки. Среди алхимиков пронесся восторженный шепот, когда звон затих. Эдвин не сводил глаз с Принца: тот отложил молот, подошел ближе к бесформенному камню и принялся его осматривать, вполголоса переговариваясь с Форорланом и касаясь места удара. Форорлан велел одному из алхимиков принести факел. Эдвин и сам не заметил, как пошел к Принцу, и вскоре уже стоял рядом, вглядываясь в камень при свете огня. Плита была иссиня-черной, темнее самой глубокой ночи. Тот же оттенок черноты, что и у замка Драконий Камень, но… присмотревшись к месту удара, Эдвин понял, что это не совсем то. Черный камень оказался лишь слоем, подобным хрупкой скорлупе сваренного вкрутую яйца. От удара куски черного камня отвалились, обнажив нетронутый серо-белый камень, который добывали в окрестностях Коринфа. — Вы становитесь ближе, мой принц, — пробормотал Эдвин, пребывая в полушоковом состоянии. Что бы Принц ни изменил в своем методе с прошлого раза, этот результат был гораздо ближе к драконьему камню, чем всё, что они видели до этого. И, судя по звону, дело было не только во внешнем сходстве. — Чего-то не хватает, — рокочущий голос принца Эйгона вырвал его из раздумий. Принц хмурился; его бородатое лицо выглядело одновременно задумчивым и встревоженным. Эдвин задался вопросом, что именно упустил Принц. Сам Эдвин не имел таланта к тайным искусствам… как не имел и нужной крови. Казалось, нужно иметь магию в роду, чтобы творить истинное волшебство, а такие люди встречались редко. Даже Форорлан, при всех его знаниях, не обладал кровью, позволяющей делать что-то большее, чем создание дикого огня. У Принца было и то, и другое. — Ближе, чем кто-либо со времен Рока, — заметил Эдвин, всё еще пораженный. И это было правдой. Прошел всего год с тех пор, как они нашли манускрипт, и прогресс, которого добился Принц в управлении пламенем и создании драконьего камня, был поразительным. — Мой принц, — голос Форорлана прервал его мысли. Эдвин посмотрел на алхимика с опаской. Взгляд того был понимающим, будто он знал, в чем причина неудачи. Эдвин взглянул на Принца и вздрогнул от холода в его выражении лица. Глаза Эйгона, твердые как драгоценные камни, впились в алхимика. Форорлан выглядел пристыженным; он склонил голову под этим леденящим взглядом и пробормотал: «Я понимаю, мой принц», после чего отвесил полный поклон. Эдвин остался в недоумении от этого обмена репликами, подозревая, что предложение Форорлана привело Принца в холодную ярость… и у него были свои страшные догадки на этот счет. Он знал Форорлана более шести лет. Этот человек был блестящим и целеустремленным, но его не заботило ничего, кроме магии. Такое сочетание заставляло сердце Эдвина сжиматься, ибо он понимал, на какие ужасы способен этот человек ради знаний. К несчастью, Эдвин также осознавал: при всем стремлении Принца познать магию, Форорлан был, вероятно, самым «безопасным» из тех магов-алхимиков, из которых можно было выжать знания. Радовало лишь то, что Принц прекрасно видел натуру этого человека. И Форорлан знал: он умрет долгой и мучительной смертью прежде, чем успеет предать, ведь алхимики были в меньшинстве по сравнению с отобранными Принцем людьми и оруженосцами с Драконьего Камня. — Я вернусь не скоро. Оставь дальнейшие изыскания в этом направлении, — сказал Эйгон Форорлану. Алхимик утвердительно кивнул. — Конечно, мой принц. Мы сосредоточим внимание на производстве, — ответил он. Эйгон отвернулся, своим обычным молчаливым жестом отпуская человека, и жестом велел Эдвину следовать за ним. Они пошли прочь в сопровождении четырех гвардейцев, которые вечно тенью следовали за Принцем. — Вы сказали, что чувствуете, будто чего-то не хватает? — спросил Эдвин, когда они проходили через здание, где жили алхимики. — Хм-м, — подтвердил Принц. У самых дверей он взглянул на спутника и ответил: — Манускрипт, при всей его полезности, по большому счету бесполезен. Эдвин удивленно поднял бровь. Этот манускрипт был куплен у связного Форорлана в Волантисе. Его написал некий Лазирос из Кварта более века назад; утверждалось, что в нем сокрыты тайны магии огня и способ создания драконьего камня. Это был лишь один из многих текстов, собранных Принцем за эти годы, но именно этот казался подлинным и Форорлану, и самому Эйгону. Эдвин изучал его вместе с ними, хотя слова мало что ему говорили. Большая часть текста казалась чепухой, чем-то духовным в странном и нечестивом смысле: описания связей, плетений и способов управления ими. И всё же он признал свою неправоту в оценке этой «чепухи» в тот самый первый раз, когда принц Эйгон подчинил себе пламя. — Полезен, но бесполезен, мой принц? — переспросил Эдвин, вновь вскинув бровь. Принц Эйгон едва заметно улыбнулся в бороду; на его лице, ставшем в последнее время привычно каменным, промелькнула тень веселья. — Возможно, я сужу слишком сурово. Тем не менее, манускрипт давно утратил свою ценность, — произнес Принц. Он взглянул на Эдвина и продолжил: — В манускрипте нет секретов создания драконьего камня. Лазирос не знал, как его творить. Большая часть его предположений — лишь умные догадки. Судя по всему, он был магом огня с толикой таланта, но он не обладал никакими фундаментальными знаниями, до которых любой не смог бы дойти своим умом, имей он достаточно времени и удачу обладать способностями к управлению пламенем. Эдвин нахмурился: — Тогда как же… — Как я добился того, что ты видел сегодня? — Принц закончил мысль Эдвина. Эдвин кивнул. Принц на мгновение замолчал, когда они подошли к внешним дверям. — Я использовал другой тип пламени, но и этого недостаточно, как мне кажется, даже если бы его было больше. Здесь кроется нечто большее, чем простое подчинение существующего своей воле и воображению. Мне нужно будет найти лучший путь и понять, чего именно не хватает, — сказал Принц, поглаживая бороду и сосредоточенно хмурясь. Они оба молчали, пока выходили из здания, стоявшего на вершине Алхимического холма — одного из четырех холмов, между которыми раскинулся Коринф, — и спускались по извилистым ступеням, ведущим к городу. Эдвин взглянул на Принца и увидел, что тот всё еще глубоко погружен в свои мысли — но это была иная задумчивость, отличная от того холодного созерцания, что поражало его на протяжении последних нескольких лун. Признаться честно, такое выражение лица он только приветствовал. Пусть даже дело касалось тайных искусств. Пусть это было мимолетным на фоне других, более насущных проблем, требующих решения. Именно таким он видел Принца, когда они заходили в тупик в поисках ответов: например, когда решали, насколько сильно придется переделывать флагманы, используя древесину, которая была тяжелее и слабее железноствола, из которого состоял нынешний флот; или когда им нужно было найти на Валано замену материалам для «жидкого камня», который создали он и Принц. Эдвин тихо вздохнул и на миг отвлекся от своих раздумий, сосредоточившись на точках света от масляных ламп, выстроившихся вдоль улиц Коринфа, — огоньках, которые казались отражением звезд в вышине. Несмотря на стоящие перед ними проблемы — от растущего чувства, что люди, отправленные ими на запад, мертвы, до нападений пиратов Валано на их торговые суда, — Эдвин не мог не концентрироваться на светлых сторонах, вопреки теням, которые отбрасывали эти тяжкие думы. А положительного было в избытке, когда он смотрел на город — город, который Эдвин считал маяком надежды, во что раньше едва ли мог поверить. По сей день он поражался вере простого люда, некогда жившего на Драконьем Камне, — вере в Принца, когда тот убедил их уйти вместе с ним. «Ваши предки ушли с Эйнаром Изгнанником, чтобы спастись от Рока. Доверьтесь мне, как Эйнар доверился Дейнис, когда я говорю вам об Обетованной Земле». И эта вера переросла почти в фанатизм по мере того, как город процветал, давая возможности, которые для многих простолюдинов стали реальностью только под предводительством Принца. Затем появились люди и дети, рожденные в рабстве и не знавшие ничего, кроме цепей и страданий. В домах и у очагов Коринфа их принимали как давно потерянную родню, и для многих это было первым проявлением доброты в жизни. Бывшие дети-рабы росли бок о бок с детьми простолюдинов, а взрослым рабам даровали дома и обучали их ремеслу на выбор: фермерству, мастерству, военному делу или чему-то иному. Здесь царило чувство общности, которое Эдвину было трудно найти где-либо в Вестеросе; он сомневался, что даже знаменитый Зимний городок мог соперничать с тем обществом, которое создали здесь Принц и Принцесса. И жители Коринфа знали это, безмерно любя семью наездников драконов за содеянное. «Верь в юного Принца, Эдвин. Однажды он перестанет скрываться, и ты сам увидишь». Слова великого мейстера Элисара зазвучали в его памяти — те самые слова, что он услышал, когда спросил старика, стоит ли ему отправиться в Цитадель за звеньями цепи или остаться с Принцем. С тех пор он всегда был рядом с ним. Он думал, что понял смысл слов великого мейстера, когда они теоретизировали о природе мира или воссоздавали товары вроде ийтийского фарфора, стекла, «жидкого камня» и многих других вещей, на которых теперь держался Коринф. Он полагал, что Элисар имел в виду блестящий ум Принца, который черпал вдохновение будто бы в божественных сферах — ум, который позволил бы ему выковать столько звеньев в Цитадели, сколько он бы пожелал. Менее чем за десятилетие они продвинулись в науках больше, чем, по оценкам Эдвина, за последние триста лет. Но он ошибался. Это была лишь одна грань Принца, и даже не самая важная. И дело было даже не в его таланте к магии — таланте, о котором, как знал Эдвин, Элисар не догадывался. Сам Принц не осознавал его долгие годы после смерти Элисара. Нет, дело было в способности Принца вдохновлять людей идти за ним — способности, о которой Эдвин знал, но не предполагал, каких масштабов она достигнет в те луны перед их прибытием на Летние острова и во всё время после. Да… Великий мейстер Элисар видел всё яснее любого человека, которого Эдвин знал до или после него. — Если ты нахмуришься еще сильнее, твоё лицо таким и останется, — рокочущий голос Эйгона вырвал его из мыслей. Эдвин повернулся к Принцу; свет факелов, которые несли идущие сзади гвардейцы, падал на его лицо. Он слегка улыбнулся и перестал перебирать бусины на своем ожерелье, сделанном женой, — занятие, за которым он сам себя не замечал. — Просто думал о городе и о том, как далеко он продвинулся за столь короткое время, — решил сказать Эдвин, не желая делиться своими раздумьями о самом Принце. Уголки рта Принца дрогнули вверх, приподнимая щеки — ныне это был единственный способ понять, улыбается он или нет под своей ухоженной, но густой бородой. — Да. Меня это тоже поражает, — сказал Принц с ноткой гордости и привязанности в голосе, после чего продолжил: — Могу только представить, что мы построим, когда обретем свой дом. Улыбка исчезла, Принц посмотрел на город, и его лицо вновь превратилось в холодный мрамор, способный, казалось, погасить любой источник тепла. — И всё же есть те, кто стремится задушить его в колыбели. То, как это было сказано, заставило мурашки пробежать по спине Эдвина. Тон был спокойным, но ярость, скрытая в нем, была неоспорима. Принц знал тех, кто был похищен, знал их по именам. И если и была черта, заставлявшая Эдвина опасаться Принца (помимо его магии), то это была его склонность никогда не прощать обид… или угроз. Эдвин помолчал несколько мгновений, пока они спускались по последней четверти лестницы, а затем нервно взглянул в сторону далеких огней вниз по течению реки — туда, где находился порт и где, как он знал, содержались захваченные экипажи пиратских судов. — Мы узнали, кто это? — спросил он. — И да, и нет, — ответил Принц, глядя на Эдвина. — Мы знаем, кто несет ответственность, но я не верю, что они действуют без поддержки. Мысли Эдвина немедленно обратились к Триархии. Был шанс, что Мир действует в одиночку — учитывая, как они наполняли казну Лиса, закупая рабов, он не думал, что они захотят рисковать теперь, когда Браавос снабжал Деймона золотом и кораблями для его завоевания. Но уверенности не было, особенно учитывая, насколько накалилась обстановка. Поскольку принц Деймон при поддержке Веларионов, а также финансовой и материальной помощи Браавоса вел войну с Триархией на Ступенях, вполне возможно, что эта фракция решила напасть на Коринф в качестве возмездия Деймону. И, как подумал Эдвин, рыцари-добровольцы, отправленные на подмогу принцу Деймону, вероятно, давали веский повод полагать, что принц Эйгон далеко не так нейтрален, как кажется. Принц Эйгон прищурился, прежде чем отвести взгляд вдаль. — Неважно, кто их поддерживает, по крайней мере сейчас. Мы ответим на оскорбление так, как должно. Рано или поздно. Принц на мгновение замолчал, а затем добавил: — Мы обсудим это на следующем совете. Эдвин мрачно кивнул, уже догадываясь, что предпримет Принц. Выбора почти не оставалось. Вскоре они вошли в город, минуя ипподром, где проходили гонки на колесницах, рыцарские турниры и меле. Они шли мимо домов и зданий, где люди всё еще занимались своими делами, а лавки на рынках, торговавшие всем — от специй и трав до шелка и фарфора, — оставались открытыми. Стиль домов и зданий не отличался красотой — они не походили на пестрые строения Тироша или увенчанные красной черепицей дома Королевской Гавани. Но люди и не стремились что-то менять, понимая, что усилия будут напрасны: это было лишь вопросом времени, когда они покинут эти места ради земель, обещанных принцем Эйгоном. Принц часто останавливался, чтобы поговорить с людьми или расспросить их о том о сем. Эдвин видел, что это приносило радость каждому встречному, да и судя по тому, как Принц вел беседу, это доставляло удовольствие и ему самому. Порой Эдвин задавался вопросом: стали бы простые люди — особенно мужчины и женщины, воспитанные в Вере в Семерых, — так же почитать Принца, знай они о его желаниях и способностях к магии? Сам Эдвин никогда не был набожным человеком, особенно с тех пор, как его сочли «живым грехом» просто за факт рождения, но этого нельзя было сказать о тысячах других. Однако каждый раз, задумываясь об этом, каждый раз, видя, как Принц заставляет пламя плясать по своей воле, и каждый раз, замечая взгляды простолюдинов во время разговора с ним, Эдвин понимал: в этой битве за почтение Вера проиграет. Он был уверен, что и вольноотпущенники, прибывшие со своими странными верованиями в Красных Богов и дюжину иных культов (хотя многие из них уже переходили в Веру в Семерых — веру, которой придерживался их Принц), не выберут своих богов, если на другой чаше весов окажется Принц и его семья. Особенно в отсутствие жрецов, септонов и септ, которые могли бы выступить против практики магии. Зашла речь и об экипажах давно ушедших кораблей — эта тема скрывалась от большинства людей. Хотя для простого люда и не было секретом, что люди на тех судах ищут им новый дом (неизвестно было лишь где именно), Эдвин не понимал, как Принцу удается казаться столь искренним, отвечая «скоро». В горькой же действительности лишь Богам было ведомо, какая участь постигла тех моряков. И когда они отошли от простых людей, искреннее выражение сошло с лица Принца. Оно вновь стало нечитаемо холодным, хотя Эдвин знал Эйгона достаточно хорошо, чтобы понимать: отсутствие новостей сильно тревожит его. Хотя большинство жителей не знало подробностей, о поисках на Западе было известно достаточному количеству людей, чтобы это могло посеять семена сомнения в Принце. И Эдвин не сомневался, что сам Принц это осознаёт. К тому времени, как они добрались до ворот замка, выстроенного на вершине холма по другую сторону города, ночь уже полностью вступила в свои права. Эдвин закрыл дверь в свою комнату; резкий стук замка вызвал тихий сонный стон. — Эдвин? — сонно позвала Кларисса, приподнимая голову. — Да, это я, — прошептал Эдвин, снимая робу. Он лег в постель и поцеловал жену в макушку, на что та издала довольный звук и прильнула к его рукам. — Ты поздно, — сонно посетовала она. Эдвин раздраженно вздохнул. — Ты же знаешь, я не властен над временем. Не тогда, когда я с Принцем. Она лишь фыркнула и, взяв его руку, положила её на свой округлившийся живот. — Оправдания, — пробормотала она, но в её голосе слышались дразнящие нотки. Эдвин тихо усмехнулся и крепче прижал её к себе, прежде чем сон окончательно сморил их. ***** 108 г. от З.Э., Коринф POV Касториса Касторис уклонился от рубящего удара сверху и вскинул свой меч, пока мальчишка напротив него переступал с ноги на ногу и разворачивал корпус для новой атаки. «Читай движения противника, Касторис», — пронеслось у него в голове почти так же громко, как лязгнуло дерево о дерево на тренировочной площадке. Касторис сместился вслед за ударом и резко довернул тело, замахиваясь на противника. Другой мальчик едва успел поднять меч; блок вышел неудачным, он потерял равновесие, и Касторис навалился на него. Его удары сыпались тяжело и быстро, ноги будто танцевали над землей, и он уже подумал, что в этот раз точно победит. Но он отпраздновал победу слишком рано: старший мальчик сумел увести его последний удар влево, прокрутился, приседая, и полоснул мечом снизу вверх, застав Касториса врасплох. Старший перешел в наступление. Удары в ноги. Удары в голову. Касторис ощущал каждый выпад, пока один точный удар по кисти не выбил меч из его руки. — А-а-а! — вскрикнул Касторис, хватаясь за руку, и тут же закусил губу, чтобы заглушить стон. Он впился зубами так сильно, что почувствовал на языке вкус крови. — Мой принц! — старший мальчик поспешил к нему. На его испещренном шрамами лице яйцевидной формы застыли тревога и страх. Касторис одарил его яростным взглядом, пока к ним приближались гвардейцы. Мальчик, Нико, был года на три старше Касториса и, пожалуй, самым старшим среди сквайров. Он был старше, сильнее и быстрее, но Касторис был так близок к тому, чтобы наконец побить его… Звук медленных аплодисментов застал их обоих врасплох. Они обернулись. Касторис вспыхнул, увидев отца: тот стоял между его младшими братьями и остальными ребятами, а на его бородатом лице сияла широкая улыбка. — Молодцы, мальчики, — пророкотал отец и зашагал к ним. Нико поспешно отступил в сторону, слегка склонив голову; было видно, что он напуган. — Ваша милость, — пробормотал он, совсем не походя на того уверенного бойца, каким был мгновение назад. Теплое выражение лица отца не изменилось. — Парень, почему бы тебе не пойти умыться? — спокойно сказал он, прежде чем перевести взгляд на гвардейцев и кивнуть. Гвардейцы поклонились и увели его братьев, которые на прощание ободряюще улыбнулись Касторису. Остальные мальчишки ушли вслед за ними, и Нико тихо поплелся в хвосте. Часть гвардейцев осталась — они стояли в стороне, не приближаясь, словно безмолвные часовые. Касторис отвел глаза от отца, сжимая саднящую руку. — Дай посмотрю, — сказал отец спокойно, но твердо. Касторис протянул руку, всё еще глядя в землю, а не на него. Отец касался его осторожно, но мальчик всё равно поморщился, когда пальцы отца нажали на ушиб. — Будет ныть несколько дней, может, неделю, но с рукой всё будет в порядке, — заключил отец. «Замечательно», — угрюмо подумал Касторис. Значит, еще неделю он будет проигрывать Нико… снова. Сегодня был уже четвертый раз. — Касторис. — Резкий голос отца заставил его вздрогнуть. — Сын, — на этот раз голос прозвучал мягче, и Касторис поднял взгляд. Отец смотрел на него с такой добротой, что мальчик снова прикусил губу, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Отец заметил это, ласково улыбнулся и подхватил его на руки. Касторис крепко обхватил его за шею, уткнувшись лицом в плечо. Когда он закончил шмыгать носом — он не плакал, просто шмыгал, — ему стало неловко за то, что он ведет себя как маленький. Он не плакал целую вечность, и вот теперь сорвался? Ему скоро восемь именин! Он должен быть лучше! Воином, как отец! Он отстранился, и отец тепло посмотрел на него. — Теперь лучше? Касторис покраснел. Отец хмыкнул и осторожно опустил его на землю. Мальчик огляделся: гвардейцы смотрели в сторону, их ножи из черного стекла поблескивали в лучах утреннего солнца. К счастью, никто, кроме отца, не видел его слабости, — подумал он с облегчением, хотя смущение не прошло. Он почувствовал руку отца на своем плече. — Касторис… посмотри на меня. Касторис поднял глаза и встретил взгляд его разноцветных глаз. — Почему ты так расстроился? — спросил отец. Мальчик на мгновение закусил губу, прежде чем ответить: — Я должен быть лучше всех остальных! А я даже Нико победить не могу! — выпалил он с обидой и разочарованием. Он был наследником, все ждали от него выдающихся успехов. И другие мальчики, и жители Коринфа, и даже гвардейцы! Как он докажет, что он лучший, если не может выиграть даже один раз у Нико? А ведь Нико даже не так хорош, как Маэнис или Ломер, которые всего на два года старше Нико и могут сражаться со взрослыми мужчинами! — Касторис, — отец нахмурился. — Тебе всего восемь лет, а Нико почти двенадцать. В вашем возрасте даже один год — это огромная разница. Ты не обязан побеждать всех подряд; ты должен учиться сражаться. — Все остальные думают иначе, — буркнул Касторис. Никто не говорил этого вслух, но Касторис знал. Он видел это по лицам сверстников и ребят постарше. Они ждали, что он будет непобедимым и удивительным, как его отец. Его отец — великий дракон, которого никто не мог одолеть; его отец, который приведет их в обетованные земли, где еще никто не бывал! Даже Воины-Вороны Омбору, которые пытались много раз, не смогли победить отца! Все ждали, что он будет таким же, но Касторис не мог побить даже бывшего раба Нико, который учится драться всего два года! — Все остальные неправы, — твердо отрезал отец, заставляя сына снова встретиться с ним взглядом. — Ты учишься, и у тебя хорошо получается. Тебе не нужно ничего и никому доказывать. Тем более в восемь лет. Касторис слабо кивнул и выдавил улыбку, когда отец посмотрел на него строго, тем самым взглядом «лучше слушай, что я говорю». Затем суровость исчезла, отец снова улыбнулся и выпрямился, возвышаясь над сыном. Немногие были выше или крупнее его отца. — Тебе не о чем беспокоиться, мой мальчик, — сказал он. — Любой, у кого есть глаза, видит, как ты хорош. Ты достойно держишься против парня постарше и на целые лиги опережаешь меня в том возрасте, когда мне было столько же, сколько тебе. Касторис посмотрел скептически, и отец рассмеялся, взъерошив ему волосы. Все называли отца лучшим бойцом на всех Летних островах, а может, и во всем известном мире, и Касторис в это верил. Он видел, как отец сражается, и не встречал ничего более впечатляющего. Он был как шторм в сезон летних бурь; Касторису казалось, что каждый удар отца звучит как гром, когда сталь сталкивалась со сталью с той невероятной мощью и скоростью, что были ему присущи. — Правда, — повторил отец с улыбкой, положив тяжелую ладонь на плечо сына и ведя его к выходу. — Так что не терзайся, сын мой. Усердным трудом и преданностью делу ты станешь даже лучше, чем я. — Правда? — с надеждой и некоторым недоверием спросил Касторис. — Конечно. Отец остановился и присел, чтобы их лица снова оказались на одном уровне. — Я не сомневаюсь, что ты, твои братья и сестра будете лучше, чем я когда-либо был или буду, — произнес отец на греческом с легкой улыбкой. Он сжал плечи Касториса, и его глаза светились гордостью. — Полэрис пошел в мать с её острым умом. У Валарра есть любопытство, которое, я уверен, вознесет его превыше небес. Твои сестра и младший брат еще малы, но и они подают надежды. Отец сжал плечи чуть крепче, и Касторис не мог отвести взгляда. — Ты и твои братья с сестрой — моя гордость и радость. Моя причина для всего, что я делаю, — тихо сказал отец с серьезным выражением лица. — А ты, Касторис… я не сомневаюсь, что ты станешь величественнее меня, не только для нашей семьи, но и для нашего народа. Ты — старший брат, на которого равняются младшие, и многие другие дети делают то же самое. Ты построишь монументы на фундаменте, который заложу я. Ты особенный, Касторис. Знай это и знай, что я верю в тебя, сын мой. Касторис рванулся вперед и снова обнял отца. Слова отца были как теплое прикосновение солнца на рассвете после купания в холодном океане, только согрели они не кожу, а самую суть его существа. Отец тихо рассмеялся и ласково похлопал его по спине. Когда Касторис отстранился, улыбка с лица отца исчезла, а в глазах появился знакомый блеск. Мальчик видел такой взгляд, когда отец говорил с матерью или советниками. — Помнишь, что я говорил тебе о людях, которые тебе не нравятся? — Что те, кто мне не нравится, всё равно могут быть полезны. Касторис послушно повторил слова отца. Отец часто усаживался с ним, Полэрисом и Валарром, разговаривал, учил их и задавал странные и трудные вопросы, которые заставляли их много думать. Иногда Касторис не до конца понимал суть, но урок, который он сейчас повторил, был ему предельно ясен. Отец слегка кивнул. — В жизни мы всегда будем сталкиваться с испытаниями, сын мой. И иногда этими испытаниями будут другие люди, — серьезно сказал он. — Только тебе решать, как ты встретишь эти вызовы. Отец легонько постучал его по виску. Касторис послушно кивнул, точно зная, что отец имел в виду и чего от него ждал. — Я понимаю, отец, — ответил Касторис исполнительно и решительно. Отец улыбнулся. — Хорошо, — произнес он, переходя на высокий валирийский, который понимали все, включая гвардейцев, и поднялся на ноги. Он положил руку на голову Касториса. — Идем, твои братья заждались тебя. Я пропустил их поединки, но сир Бэрис сказал, что они оба победили. Касторис согласно закивал, не убирая головы из-под отцовской ладони. — Да, Полэрис быстро уложил Мирама, а вот Валарру понадобилось время, чтобы обезоружить Эмрима, — сообщил он отцу, принимаясь в подробностях описывать схватки братьев. Вскоре Касторис воссоединился с братьями. Отец кратко поговорил с ними и похвалил за успехи. Валарр дерзко спросил, не может ли его наградой стать полет на Шрикос. На что отец лишь ответил, что Валарру стоит спросить разрешения у матери — лицо мальчика при этих словах стало неописуемым. Он, вероятно, живо представил себе ту головомойку, которую устроит мать за один такой вопрос, ведь все они знали правило: к полетам на драконах допускают только с двенадцати лет. Отец вскоре ушел, оставив детей одних. — В следующий раз ты его сделаешь, — ободряюще кивнул Валарр, когда речь зашла о дуэли Касториса с Нико. — Если бы не та уловка, ты бы победил! Теперь-то ты знаешь, что он на такое способен. — Мы можем тренироваться каждый день после ужина, если хочешь, — предложил Полэрис. Касторис посмотрел на близнеца так, будто у того выросла вторая голова. — Ты же терпеть не можешь ничего делать после ужина, — недоверчиво хмыкнул он. Валарр расхохотался: — Чистая правда! Обожаю играть с тобой в шахматы после еды, потому что с полным животом ты становишься таким ленивым! Полэрис раздраженно толкнул Валарра: — Это было всего один раз! — Нет! Целых три! — Они не считаются, я прекратил играть до того, как партия закончилась! — И что? Значит, я всё равно победил! Касторис смеялся над выходками братьев. Он улыбался, глядя, как его близнец и младший брат без конца препираются, пока они вместе покидали тренировочный двор замка. Позже, повидавшись с братьями и навестив их драконов, Касторис сказал гвардейцам, что хочет поговорить с Нико. — Нико, — позвал Касторис, найдя его на другой тренировочной площадке за стенами замка. Там жили семьи слуг и мальчишки, с которыми тренировались принцы. Это был далеко не единственный плац. В нижнем городе их было много, целых три — рядом с ипподромами, и большинство из них были открыты для всех. Отец поощрял это, повторяя, что каждый должен уметь защитить себя. Жители обычно всегда следовали советам отца и матери, так что площадки никогда не пустовали. К тому же, как объяснял отец, бывшие рабы больше никогда не хотели оказаться в цепях, и многие видели в тренировках способ не допустить этого снова. Нико, впрочем, был особенным. Его и еще нескольких ребят освободили в Лисе, когда они были совсем маленькими. В Лисе их считали «браком», потому что они не были «лучшими» — что бы это ни значило. Касторис гадал, в чем именно нужно быть лучшим, но ни родители, ни другие мальчишки не объясняли, и он перестал спрашивать. У этих ребят не было родителей, но они воспитывались в приемных семьях, в которых, по словам отца, хватало места для лишнего ребенка. А когда те, кто был близок по возрасту к принцам, изъявляли желание учиться бою, отец включал их в общие тренировки. Те, кто был уже на пороге возмужания, тренировались с капитанами и командиром… вроде оруженосцев, если он правильно помнил уроки. — Мой принц, — произнес Нико с опаской, косясь на гвардейцев и отступая на шаг. Касторис округлил глаза и поспешно заговорил: — Я здесь не для того, чтобы что-то тебе сделать! — он обернулся к своей страже. — И они тоже. — Принц Эйгон нас самих велит вздернуть и изобьет до полусмерти, если мы сделаем то, о чем ты подумал, парень, — грубовато и сухо бросил один из гвардейцев, Эмри, хотя было видно, что ситуация его забавляет. — Почему ты решил, что я прикажу им что-то подобное? — растерянно спросил Касторис. Нико почесал затылок. — Ну… старшие ребята, прослышав о случившемся, сказали, что у меня большие неприятности, раз я ударил одного из принцев-драконов. Что за такое убить могут. Рассказывали, что в Лисе, если на благородного не так посмотришь, тебя оскопять, а то и похуже. — Ну, у нас всё не так, — немного обиженно сказал Касторис. Он не знал, что значит «оскопять», но звучало это неприятно; он заметил, как гвардейцы рядом недовольно переступили с ноги на ногу. Нико виновато улыбнулся. — Я знаю. Но… — он пожал плечами, и между ними повисла неловкая пауза. Касторис прервал её первым. — Я… — он начал неловко, но затем тряхнул головой и посмотрел на Нико. — Тот финт, который ты провернул… это было круто. Нико слегка улыбнулся и пожал плечами: — В Лисе пришлось научиться быть изворотливым. Он помолчал секунду и добавил: — Если хочешь, я могу научить тебя, как я это делаю? Касторис просиял, но тут же подавил восторг и важно кивнул. — Я бы этого хотел, — произнес он спокойно, подражая отцовской манере речи. И всё же он не сдержался, и на его лице расцвела широкая улыбка. ***** 108 г. от З.Э. — Порт-Коринф POV сира Седрика Леодона Его сапоги гулко стучали по каменным ступеням во время спуска, а в ушах нарастали звуки предсмертных криков, стонов и мольб. Он достиг дна этого жалкого места и прошел мимо стражников в тускло освещенный коридор, который, казалось, тянулся бесконечно. Седрик бывал здесь еще до того, как это место превратили в тюрьму — тогда оно было лишь хорошо спрятанной глубоко под землей каверной с озерами кобальтовой воды и стенами, сверкавшими розовыми самоцветами. Почти всё уже было выработано, но былая красота пещеры всё еще проглядывала сквозь камень. Он мельком взглянул на пустые серые скалистые стены, прежде чем повернуть к клеткам со стальными прутьями, выстроившимся вдоль этого прохода и трех других ответвлений пещеры. Теперь от прежней красоты не осталось и следа. Как же быстро всё изменилось всего за несколько лун. Звуки пыток становились всё громче по мере приближения к цели. Он миновал пару патрулей и вышел к центральной части тюрьмы, соединяющей проходы. Там с десяток стражников сидели за игрой в камни и плитки, расположившись перед массивными дверями, за которыми скрывались пыточные камеры. Двери плохо скрывали вопли допрашиваемых. Стражники подобрались и выпрямились еще до того, как он успел заговорить. Седрик нетерпеливо спросил: — Где Тритас? — Его взгляд метнулся к дверям, из-за которых доносились голоса как минимум троих пытаемых мужчин. — Он с одним из пиратских капитанов, — ответил один из стражников, а другой указал на нужную дверь. Седрик стиснул челюсти и решительно зашагал к ней. Седрик резко толкнул дверь; она с грохотом распахнулась. Тритас мгновенно обернулся, держа кинжал наготове, но расслабился, узнав вошедшего. Взгляд Седрика упал на голого, подвешенного человека. Дыхание того было прерывистым и слабым, но не это привлекло его внимание. Нет, его взору предстали перекрещивающиеся разрезы на плоти — глубокие, свежие и уже затянувшиеся; гвозди, вбитые в колени и локти; следы ожогов, выжженные на бедрах. — Сир Седрик, — поприветствовал Тритас. На его суровом лице отразилось любопытство. Седрик ответил бесстрастным взглядом. Тритас был коренастым блондином лет двадцати пяти, среднего роста, но выделялся своей мощью. Сын фермера, ставший моряком, а затем гвардейцем, Тритас был силен как бык и быстро стал одним из лучших бойцов. А еще он был одним из самых беспринципных людей в Коринфе — из тех, кто может спокойно спать после того, как запытал человека до смерти. — Чем могу быть полезен? Седрик слегка прищурился: — Принц прибудет завтра. Он хочет лично допросить последнего капитана. — Седрик выдержал паузу, внимательно изучая Тритаса, и спустя мгновение спросил: — Ты сохранил его… в целости? — Я и пальцем того пирата не тронул, — оборонительно бросил Тритас. — Наш Принц ясно выразился, когда их привезли. Седрику не понравился его тон, но он проигнорировал это. Он кивнул: — Хорошо. — Его глаза метнулись к подвешенному узнику. — Постарайся оставить этого в живых. Он может понадобиться Принцу. Тритас вскинул брови и взглянул на пирата: — Это может быть… затруднительно. Седрик фыркнул: — Я вижу. — Он покачал головой и посмотрел прямо на Тритаса. — Просто попытайся. Не так много этих пиратов осталось в живых. Тритас ухитрился выглядеть почти пристыженным. Двести человек было на тех двух пиратских кораблях. Двести. Команда первого судна давно погибла, и почти все моряки со второго теперь тоже были мертвы. И всё это — менее чем за три луны. — Ты хотя бы вытянул из него что-нибудь полезное? — спросил Седрик, глядя на «висельника». Тритас проворчал: — Нет. Всё та же история. Сомневаюсь, что другой капитан скажет что-то новое. — Это уже решать Принцу. Тритас хмыкнул, и Седрик коротко кивнул, собираясь уходить. Но прежде чем он переступил порог, Тритас спросил: — Мы пойдем охотиться на них? Убьем их всех? Седрик замер и медленно обернулся. Лицо Тритаса было мрачным и жестким. — Я знаю, что наш Принц не спустит им это оскорбление. Я хочу быть там и сражаться вместе с ним. На лице Седрика отразился немой вопрос, на который Тритас поспешил ответить: — Мой друг, хороший друг, Джейс… он был на одном из тех кораблей. Мы начинали вместе, простыми матросами. Седрик помолчал, прежде чем кивнуть. — Я позабочусь об этом, — пообещал он, фактически подтверждая догадки мужчины. Тритас удовлетворенно кивнул и снова посмотрел на полутруп перед собой: — Я сохраню жизнь этому ублюдку. Ради Принца. Седрик вышел из комнаты. Оказавшись за пределами мрачной пещеры, он направился обратно к Порту, где в широкой части реки стояли на якоре десятки каррак вместе с одним из вернувшихся флотов с Дальнего Востока. Здешняя гавань была достаточно хороша для доков и верфей. Обычно порт не был так забит судами, но из-за угрозы пиратов, патрулирующих торговые пути, корабли теперь отправляли только большими флотилиями, утроив число людей на борту — именно так они отправили экспедицию на Восток. Это означало, что свободных моряков для других судов осталось немного. Верфи Порт-Коринфа не были такими огромными, как на Драконьем Камне, и они не могли строить корабли в большом количестве, но они справлялись с поддержанием нынешнего флота и, что важнее, с постройкой крупных топсельных кораблей, служивших флагманами. Путь до города по гладким дорогам на коне был легким и быстрым. Вдалеке развевались огромные знамена с цветами личного герба Принца. Когда он проезжал через центр города, его ноздри атаковали запахи специй и готовящейся еды, а перед глазами замелькали ряды разноцветных шелков, тканей и гончарных изделий. Это очень напоминало богатые кварталы Королевской Гавани в ее лучшие дни, но без характерного запаха дерьма и тяжелых благовоний, пропитывающих рынки. Единственным отличием было то, что здесь было гораздо больше «драконьих семян», чем вестероссцев, размышлял Седрик. Последствие освобождения десятков тысяч рабов. Конечно, здесь были не только они. По-прежнему хватало вестероссцев, встречались эссосцы — браавосийцы, кохорцы или миэринцы. Было и много летнийцев, хотя те чаще прибывали лишь для торговли, так как Коринф был ближе к их деревням, чем Высокое Древо или Порт Лотос на другом берегу реки. Он миновал центр города и проехал мимо зданий, где располагались Гильдии целителей и ученых. Принц потратил немало золота, убеждая целителей со всего Эссоса присоединиться к ним, обещая поддержку их экспериментам и нуждам. После того как торговые суда возвращались из странствий по Известному Миру, нередко можно было увидеть, как они доставляют в эти Гильдии странные растения, древесину и даже насекомых. Иногда простого слуха о том, что некая трава обладает магической силой исцелять любые раны, было достаточно, чтобы ее купили и привезли врачевателям. Вскоре он достиг ступеней замка, стоявшего на самом высоком холме в округе — сурового серого замка с высокими стенами. Он был построен, как и весь город, из «жидкого камня», но оставлен непокрашенным. Строители, прибывшие с ними из Браавоса, часто сетовали на аскетизм Принца и его отказ возводить монумент, достойный его фамилии, но Седрика это мало заботило. Он хорошо знал Принца и понимал: тот воспринимает замок лишь как необходимость для защиты юных принцев и принцессы, а не как дом. Нет, его мысли о доме всегда были обращены на Запад, к неизведанным землям за бескрайними морями. Другой бы счел это безумием, но… Седрик знал, что это за человек и на что он способен. У него не было сомнений: если Принц сказал, что к западу от Летних островов есть земля, значит, у него есть веские причины так считать. Это лишь вопрос времени, когда они ее найдут. Его проводили внутрь. Поднявшись на верхний этаж, он вошел в один из охраняемых главных залов. Принц Эйгон был там с младшими детьми. Рядом с ними лежал пес Рекс, вскинувший голову при его появлении. Это была серая сука, которую Принц купил еще щенком вместе с остальными за несколько лун до отплытия из Вестероса; теперь гончие выросли, и за ними присматривали псари, которых Принц убедил последовать за ним. Эта собака всегда была рядом с семьей, даже во время трапез. Седрику это казалось странным — почему она не в псарне с остальными? Но он был достаточно умен, чтобы не задавать вопросов по столь маловажному поводу. Самый младший из них, принц Солонис, играл в популярную детскую игру — набор деревянных кубиков разной формы, которые нужно было вставлять в соответствующие пазы на специальном столике. Единственная дочь, принцесса Рейна, рисовала цветным мелом на черной доске — еще одна любимая игрушка местной детворы. — Мой принц, — Седрик склонил голову. Принц жестом пригласил его войти, но не сразу оторвался от игры с младшими детьми. — Как поживает юный Эдмунд? — спросил наконец Принц, переводя взгляд на Седрика. Тот удивился столь внезапному вопросу, но ответил с легкой улыбкой: — Он здоров, Ваша милость, — Седрик невольно подумал о сыне, которому, как и принцу Солонису, было всего восемь лун от роду. Он женился два года назад на Элизе, дочери пекаря, которую знал еще до их отплытия из Вестероса. Она подарила ему наследника — о чем-то подобном он и мечтать не смел, когда был всего лишь «крысой из Королевской Гавани». В тот миг, когда Седрик впервые взял сына на руки, он поклялся, что у мальчика будет всё необходимое в жизни — всё то, чего был лишен сам Седрик в своем нищем детстве. — Хотя спит он по-прежнему плохо, — признался Седрик. — Всю последнюю неделю просыпается по нескольку раз за ночь. Элиза говорит, это из-за зубов. — Хм. Да. Для ребенка это мучительно, — отозвался Принц. Он на мгновение взглянул на младшего сына, а затем снова посмотрел Седрику в глаза. — Я распоряжусь, чтобы вам прислали средство — бледную белую пасту, которая снимает боль. Кажется, она помогает. Она выручала нас с Рейной, помогает и Солонису. Седрик улыбнулся Принцу, чувствуя искреннюю благодарность. — Благодарю вас, мой принц. Принц удовлетворенно кивнул, и в его взгляде появилось вопросительное выражение. Седрик всё понял без слов. — Всё будет готово, мой принц. Тритас не нарушил приказ. Принц лишь кивнул в ответ и наклонился, чтобы помочь лепечущему Солонису, который настойчиво пытался впихнуть квадратный кубик в треугольное отверстие. — Хорошо, — произнес Принц, направляя руку младенца к нужному пазу. — К завтрашнему вечеру надобность в тюрьме отпадет. Она будет закрыта. — Мой принц… — начал Седрик, и Эйгон взглянул на него с любопытством. — Мы получили от пиратов всё, что нам нужно. Почти все они твердят одно и то же. Теперь мы точно знаем, кто наши враги и где они прячутся. Седрик замялся, покосившись на детей. Принц просто махнул рукой, веля продолжать. — Поче… — Почему я хочу видеть капитана лично? Седрик едва заметно кивнул. Принц хмыкнул, откинулся на спинку кресла и повернулся к рыцарю. Его лицо вновь стало каменным, но в глазах полыхнула неоспоримая ярость. Седрик понял: дело было не в недоверии к докладам стражи. Нет, это было то чувство, которое хоть раз в жизни испытывал любой мужчина. Седрик почтительно склонил голову. Холод на лице Принца сменился серьезностью. — Я поручу Галаэнису и Маэрро усилить тренировки наших людей, — произнес он, и Седрик мрачно кивнул, понимая причину. Принц продолжил: — Я назначаю тебя третьим командующим. Ты возглавишь гарнизоны, которые я оставлю здесь от своего имени. Седрик весь обратился в слух. Под их началом было около тринадцати полноценных гарнизонов; если привлечь тех, кто постоянно занят на фермах, число могло вырасти до пятнадцати или шестнадцати, а в крайнем случае можно было призвать и остальных мужчин Коринфа, обученных владеть луком и копьем. — Слушаюсь, мой принц. Сколько гарнизонов вы оставляете? Как ни жаль было Седрику, что он не отправится в поход вместе с господином, он понимал: это назначение — важнейший пост, и доверие Принца было для него честью. — Шесть, — ответил Эйгон. — Мой принц… — Седрик не смог скрыть тревоги в голосе. — Вы возьмете с собой всего три с половиной тысячи человек? Острова Василиска были огромным и крайне опасным местом — архипелаг из тысячи и одного острова, кишащий пиратами, работорговцами, убийцами и монстрами. Истинный притон порока, достойный лишь тех, кто его населял. На этих проклятых островах было более сотни пиратских гнезд. На одном только Острове Мух их насчитывалось около десятка, а Коготь — остров в форме клешни к северу от Острова Слез — считался одним из самых укрепленных логовищ во всем архипелаге. Даже с учетом моряков флота из тридцати кораблей, у Принца будет всего шесть-семь тысяч человек. Слишком мало, чтобы бросить вызов Королю Пиратов. Принц угрюмо улыбнулся. — Да, — просто ответил он, и его взгляд стал жестким. — Не тревожься. У меня есть несколько планов, как уравнять шансы, несмотря на разницу в численности. В его голосе Седрик услышал звон стали. Рыцарь склонил голову. — Разумеется, мой принц. Как прикажете. Лицо Принца немного смягчилось. Он кивнул и вернулся к детям. — На этом всё. Мы поговорим завтра. Седрик поклонился Принцу, развернулся и вышел из зала. ***** 108 г. от З.Э. — Порт-Коринф POV Гейль Таргариен Ужин проходил шумно: они ели всей семьей, и мальчишки, как всегда, бросали куски мяса Рекс. Беседа между ней, Эйгоном и сыновьями текла непринужденно; они обсуждали события дня или свои интересы, как делали это почти всегда. Однако восторженные разговоры о полетах на драконах заводились всё чаще, и Гейль не любила эти темы. Они были её маленькими мальчиками, и хотя она знала, что драконы не причинят вреда своим всадникам, она всё равно боялась за сыновей. Уроки, которые когда-то казались ей скучными и избыточными — нудное повторение правил проверки седел, хлыстов и поводьев, чему её учили мать, Бейлон и Эйгон, — теперь внезапно казались ей совершенно недостаточными для её детей. Она поставила себе целью добиться того, чтобы её мальчики проверяли снаряжение инстинктивно, как дышали. Она не так сильно беспокоилась за исполнительного и внимательного Касториса или за Полэриса, чья природная осторожность делала его старше своих лет. Её пугал Валарр: его любопытство ко всему на свете заставляло её опасаться, что однажды он умчится в небо, забыв о правилах безопасности. Тем не менее, она была безмерно счастлива со своими сыновьями — все они были послушны в самом важном. И, к её великой радости, они были не разлей вода — так же близки, как, по слухам, были в детстве её братья Бейлон и Эймон. Она бы не призналась в этом Эйгону, но раньше она боялась за сыновей: боялась, что они будут далеки друг от друга, как сам Эйгон был далек от своего старшего брата и враждебен со вторым. Гейль знала обстоятельства, вызвавшие этот разлад: обвинения Деймона в адрес Эйгона в смерти Алиссы, или те магические воспоминания о другой жизни — возможно, будущем, — которые Эйгон носил в себе с рождения. Она понимала, что эти видения сформировали личность Эйгона не меньше, чем отчужденность отца и брата. Гейль испытывала облегчение от того, что между её мальчиками не было ничего подобного. В любом случае, думала она, отгоняя мысли о братьях Эйгона, которые ухитрялись создавать проблемы даже на расстоянии, назвать её просто счастливой матерью было бы преуменьшением. «Ну, настолько счастливой, насколько это возможно», — поправила она себя, когда слабая боль в сердце вновь напомнила о себе, а мысли унеслись к ребенку, которого они потеряли. «Нас должно быть восемь», — с горечью подумала она. Гейль знала, что благополучно родить пятерых детей — это привилегия, которой наделена не каждая семья, но этот осколок печали в сердце никак не желал исчезать, когда она сидела за столом со всеми своими живыми детьми. Тогда она наконец согласилась на просьбу Эйгона перестать пытаться зачать еще одного ребенка. Она видела, что это решение сняло тяжелый груз с его души. Даже когда она была тяжела близнецами, он был так напряжен и так боялся за неё, что разыскал ученых целителей в Пентосе, чтобы те присматривали за ней. Этот страх не покидал его ни в одну из беременностей. Гейль чувствовала вину, зная, что именно её желание иметь большую семью порождало в нем этот ужас. Но каждый раз, когда она думала, что близнецов или Валарра будет достаточно, она видела, как он играет с сыновьями, и мечта о большой семье вновь овладевала ею. А Эйгон, при всей его целеустремленности и упрямстве, никогда не мог ей ни в чем отказать… даже если всем сердцем ненавидел то, что она просила. Но на этот раз… она вспомнила потерянного малыша… на этот раз действительно хватит. Больше детей не будет. — Мама! — детский голос младшего сына вырвал её из раздумий. Она жестом отослала слугу и взяла на руки сына, которому еще не исполнилось и года. Она усадила его на колени, к вящей радости младенца, и ужин возобновился. Когда детей уложили спать, она осталась с Эйгоном в их покоях в ожидании начала совета. — Я прочитал письмо, — сказал Эйгон, выудил его из кармана и бросил на стол. Губы Гейль сжались в тонкую линию; она смотрела на письмо так, словно оно нанесло ей личное оскорбление. По правде говоря, так оно и было. Она не понимала, как у него хватило наглости написать Эйгону. Корабль Редвинов прибыл в Порт Лотос, резиденцию принца Джаллы, прежде чем проделать путь к Порт-Коринфу. Посланец принца Джаллы прибыл раньше этого корабля и предупредил их. Они заставили своих людей взойти на борт Редвинов и отправили судно обратно, запретив команде даже сходить на берег. Им было неважно, что посланником был кузен лорда Редвина. Им было бы всё равно, явись сюда сам Визерис! — И чего он хочет? — сухо спросила она. Эйгон хмыкнул, постукивая пальцами по столу из твердого дерева. — Он хочет, чтобы мы вернулись. Гейль фыркнула. — Он хочет, чтобы мы вернулись?! — повторила она на высокой ноте; её ноздри гневно раздулись, а глаза сверкнули яростью. Она вскочила и принялась мерить комнату шагами. — После всего, что он сделал? После того как вычеркнул тебя из линии престолонаследия? — Она резко обернулась к нему. — Я знаю, тебе это не важно, но он нанес тебе оскорбление! — Гейль снова зашагала по покою, почти рыча: — Я могу принять оправдание, что он сделал это ради защиты наследства Рейниры. Но он сам обесценил этот поступок, когда решил жениться на девчонке Хайтауэров, дочери второго сына, вместо того чтобы остаться вдовцом, как подобало бы, подобно Эймону и Бейлону! От ярости она буквально дрожала. Гейль застыла, почувствовав, как муж обнимает её сзади, и через мгновение обмякла в его руках, хотя дыхание всё еще было тяжелым. Она понимала, что сравнение не совсем честное — ни Эймон, ни Бейлон тогда не были королями, — но она искренне верила, что ни один из них не женился бы повторно. Даже Эймон, если бы взошел на трон. Неужели Эмма значила для Визериса меньше, чем Алисса или Джоселин для её братьев? — Зачем он просит нас вернуться? — спросила она устало и покорно. — Пишет, что хочет видеть семью рядом. Предлагает мне пост мастера над монетой, а также земли и лордство в Королевских землях, от которых я когда-то отказался, — ответил Эйгон. Она мягко высвободилась из его объятий. Гейль повернулась к нему: — И это всё? Он думает, нас так легко купить? — Она покачала годовой. — И неужели он верит, что может играть в «семью» после того, как убил Эмму? — жестко добавила она. Лицо Эйгона слегка исказилось. Эмма не заслуживала своей участи. Сердце Гейль было разбито, когда она узнала, что та умерла в родах — судьба, которой Эмма так боялась и к которой смиренно себя готовила. Эмма была столь же умна, сколь и добра; она знала, что Визерис превыше всего желает сына, и не могла отказать любимому мужу. Гейль понимала. Смерть на родильном ложе была риском, частью жизни — это знали все, от высокородных до простолюдинов. Но случай Эммы был иным. Её тело было истощено, и мейстеры знали это. Но ни они, ни Визерис, ни — к стыду Гейль — её собственный отец не сказали правды о том, как опасно было для Эммы продолжать попытки. И теперь она мертва из-за их лжи и жестокости. — Предложить пост мастера над монетой… — Гейль усмехнулась. — Если бы он действительно хотел залечить рану, он предложил бы как минимум пост Десницы! — Отец его жены — Десница. Визерис на такое не способен, — спокойно заметил Эйгон. Она прищурилась. — Я же сказала: если бы он хотел залечить рану, — повторила Гейль, а затем подозрительно посмотрела на мужа: — И почему ты не злишься? — Любовь моя, — Эйгон вскинул брови, — ты злишься за нас двоих. Он поднял руки в знаке капитуляции перед её сузившимися фиалковыми глазами. Затем вздохнул и продолжил: — Я ожидал чего-то подобного от Визериса. С тех пор как Деймон сражается на Ступенях вместе с Веларионами и при деньгах Браавоса, я не удивлюсь, если в Королевской Гавани найдутся те, кто шепчет Визерису на ухо яд. Гейль покачала головой: — Деймон во многом виноват, но он никогда не причинит вреда Визерису. Главным достоинством Деймона было то, что своих близких он любил неистово. А Визериса? Деймон скорее выйдет один на один против Вхагар с «Тёмной Сестрой» в руке, чем поднимет руку на брата. Хотя… про себя она мрачно отметила, что лишение Деймона статуса наследника наверняка привело её вспыльчивого племянника в бешеную ярость. А разгневанные и оскорбленные мужчины способны на что угодно. Даже по отношению к братьям. То, что Деймон воюет на Ступенях, пытаясь выкроить себе королевство под предлогом очистки островов от пиратов, было, по крайней мере отчасти, следствием действий Визериса. Она надеялась, что Деймон удовлетворится собственным королевством. — Согласен, — сказал Эйгон с мрачной улыбкой, а затем вздохнул и закрыл глаза с болезненным выражением. — Я не думаю, что Визерис всерьез верит в угрозу со стороны Деймона. Но Визерис одинок в Королевской Гавани. Он окружен теми, кто жаждет посеять хаос и сомнения за счет нашего Дома. Он замолчал и снова открыл свои разноцветные глаза. Она была ошарашена этим замечанием, а затем нахмурилась от беспокойства, осознав, что это правда. Визерис был единственным взрослым Таргариеном в Вестеросе — к тому же Таргариеном без дракона. Она впервые поняла, что власть её семьи над Королевством на самом деле слаба, пусть пока и стабильна. Особенно с учетом непостоянства Деймона и упрямства Визериса, который был слишком горд, чтобы признать, как сильно он нуждается в брате. — Значит, ты думаешь, что Визерису мы действительно нужны дома? Эйгон помолчал несколько мгновений, прежде чем вздохнуть и взглянуть на неё. По его глазам она поняла: да, они нужны Визерису. И всё же… — Расскажи мне. Пожалуйста. — Да, мы ему нужны. Но это не имеет значения, потому что он не изменит своего решения, — ответил Эйгон, и в его голосе прорезались редкие нотки горечи. — О чем ты? — Визерис не упомянул об этом в письме, но Алисента родила ему сына. Моряки с корабля Редвинов с гордостью рассказывали об этом нашим людям, — мрачно сообщил Эйгон. Глаза Гейль расширились, и она почти обреченно покачала годовой. — Нет… он ведь не оставит Рейниру наследницей, правда? — Моряки подтвердили, что Рейнира всё еще наследница, а сын, Эйгон, родился в прошлом году. Она бессильно опустилась в кресло. — Он вообще понимает, что делает? Сын всегда шел впереди дочери, даже если та была от первого брака. Если её отцу, великому Королю, которого все уважали и который правил почти полвека, пришлось созывать Великий Совет для решения вопроса о престолонаследии, чтобы предотвратить гражданскую войну, — о чем думал Визерис, игнорируя законы и обычаи Вестероса? Эйгон сел напротив неё. — Возможно, он полагает, что клятв, принесенных лордами, достаточно. — Она подняла взгляд и увидела на его лице презрение, сменившееся мрачностью. — Возможно, он не хочет злить Деймона еще сильнее, лишая его сына возможности взойти на трон в качестве короля-консорта. «Точно», — подумала Гейль, вспомнив о помолвке, и мысленно застонала от того, в какой узел запутались дела их семьи. — А возможно, он ослеплен чувством вины и не видит, что наносит еще больший вред, оставляя её наследницей в тот самый миг, когда решил жениться снова и произвел на свет сына, — закончил он. Она долго молчала, в её голове роились мысли. Её отец не был идеальным родителем. Он любил её, но у него не было времени ни на неё саму, ни на её желания. Он совершал ошибки, многие ошибки, и она знала, что их семья сильно пострадала из-за его выбора и гордыни — даже сейчас Сейра не отвечала на её письма, настолько сильна была её ненависть. Но в одном она могла быть уверена: долг перед Королевством всегда был для него важнее всего. Важнее даже матери. Визерис же пренебрегал своим долгом и, что более важно, подставлял их Дом, не желая видеть проблем, которые он создает на годы вперед. Тем более что он женился на дочери самого могущественного и богатого дома Простора — пусть даже она была дочерью второго сына, Хайтауэры не станут сидеть сложа руки и не позволят кому-то не их крови унаследовать трон. За годы, прошедшие с их отъезда, она прочла несколько книг Эйгона — книг о взлетах и падениях королевств — и не раз обсуждала их с мужем. Самым опасным временем для страны, правящей династии и самого народа был период неясного престолонаследия. То, что делал Визерис, было запредельно опасно. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и долго изучала выражение его лица. Оно было бесстрастным, как и всегда в трудные моменты, но она видела едва заметное напряжение в его теле — он был как натянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. — Ты не хочешь во всё это ввязываться, верно? — спросила она тихо и понимающе, и тяжесть осела у неё в груди. Невозмутимость Эйгона дала трещину. — Не хочу, — признался он. В его голосе слышалась тень вины, но за ней стояла сталь, дающая понять: его не заставить действовать. — Наши дети, — прошептала она, глядя на свои сцепленные руки. — Наши дети, — подтвердил Эйгон, и на этот раз в его голосе вины не было. Она не желала втягивать их детей в этот хаос. Она могла лишь вообразить, каким ужасным местом сейчас стала Королевская Гавань. Даже в лучшие времена это было тяжелое место для ребенка, особенно для того, к кому прикованы взоры всего двора. Эйгон вдоволь ощутил это на себе, да и она сама была тому свидетельницей, пусть мать и старалась её оградить. «Тихая Гейль», «Пугливая девчонка», «Вы уверены, что она дочь Королевы? Алисса и Визерра куда больше пошли в мать». Она силой заставила себя прогнать эти болезненные воспоминания. Сердце её болело за Рейниру. Должно быть, она чувствует себя такой одинокой. Одиннадцатилетняя девочка, оставшаяся без матери, на которую теперь смотрят все интриганы королевства. И её младший брат, которого она должна бы лелеять, с самого момента своего рождения стал угрозой её положению — и неважно, должна она была быть наследницей или нет — всё из-за безрассудства её отца. Гейль покачала головой, хотя чувство вины продолжало грызть её сердце. — Я чувствую себя ужасно… но я тоже не хочу нас в это впутывать, — прошептала она с болью. Эйгон встал, присел рядом с ней и взял её за руки. — Мне жаль, — искренне сказал он. Она посмотрела на него и увидела на его лице печать смирения, и это было невыносимо. Она могла лишь гадать, что он чувствует на самом деле. И всё же она знала: её родители, Бейлон и Алисса, пришли бы в тысячу раз больший ужас от нынешнего состояния их Дома. Она слабо улыбнулась, поднесла его руки к лицу и нежно поцеловала костяшки пальцев. — Я знаю… мне тоже жаль, — сказала она с затуманенным взором, после чего тяжело вздохнула. — Мне бы сейчас очень не помешали хорошие новости, — добавила она со значением, глядя на Эйгона. «Например, новости с Запада», — подумала она. С лица Эйгона исчезла вина, уступив место редкому для него сомнению. — Если бы только… — неохотно произнес он, поднимаясь и помогая ей встать. — Боюсь, мы еще долго не будем знать ничего наверняка. Гейль не понравилось это слышать, как не понравились и нотки сомнения в его голосе. Ей было страшно думать, что они могли отправить людей на верную смерть — людей, которые почти поклонялись им, людей, которым они продали мечту. Эйгон обещал им многое, но прежде всего — новые безопасные земли, которые заставят Драконий Камень померкнуть. И он был так уверен, что земли к западу от Летних островов существуют, когда вернулся после победы над принцем Джаллой Валано. Надо признать, она и сама была воодушевлена: идея стать первооткрывателями новых земель и построить что-то свое для семьи была заманчивой. Она видела копии древних карт летнийцев, изображавших западное и восточное побережья Соториоса, и именно западный берег привлек интерес Эйгона. Хотя береговая линия не была исследована до самого конца, Эйгон увидел в этих картах нечто, заставившее его твердо поверить: за пределами Известного Мира на Западе есть суша. Тринадцать лун назад Эйгон приказал начать исследование Запада. Капитаны были обучены пользоваться его секретными изобретениями — компасами и «дальнозорами». Каждая миссия заходила всё дальше, возвращаясь с наблюдениями за течениями. «Океан движется определенным образом, Гейль, и мы найдем наш новый дом, следуя за этими движениями». Базой служили Острова Таргариенов, где корабли пополняли запасы и чинились. Путь от Порт-Коринфа до Островов Таргариенов занимал более двух лун. Оттуда моряки исследовали океан по прямым или почти прямым линиям на северо-запад, запад и юго-запад. Компасы не давали им сбиться с пути, корабли строились прочнее иббенийских китобойцев, а расстояния тщательно замерялись. Они установили, что в пределах двухмесячного пути на запад нет ничего. Море там было куда опаснее привычного Узкого или Летнего морей. Моряки признавались, что воды Закатного моря содрогаются, вздымаются и бьют по кораблям так, как ни в одном другом океане. Впрочем, были признаки более спокойных вод, если резко повернуть на юг после полутора месяцев пути на северо-запад. Несмотря на разочаровывающие вести, надежда еще жила. Капитан Брайс предложил пройти четыре луны на запад, а затем повернуть на юг, и Эйгон согласился. Они надеялись, что провизия и компасы уберегут корабли от гибели. Но луны шли, и надежда угасала. Запад был не единственным вариантом, но лучшим, если они не собирались возвращаться в Вестеросе. Вторым вариантом был Морак — большой остров в Нефритовом море. Долины Раскрашенных гор и северная оконечность бывшего королевства Сарнор были далекими третьим и четвертым пунктами. В каждом из этих мест были свои трудности, и только Морак казался ей приемлемым. Он был малонаселен, а в городе Фарос жило не более пятидесяти тысяч человек. Но Эссос? Эйгон верил, что если им придется обосноваться в Эссосе, трудности не закончатся никогда: им пришлось бы создать целую империю, чтобы обеспечить безопасность своей семьи и народа. К этому добавлялось их отвращение к рабству — Гейль понимала, что любые попытки бороться с этим обычаем на подвластных им землях мгновенно превратят их в заклятых врагов правящих классов. «А империи, состоящие из стольких разных народов, долго не живут. Тем более империя, которую сочтут наследницей того, что большинство эссосцев считают скверной Планетоса». Она вздохнула. Возможно, им удастся договориться с принцем Джаллой и другими принцами и принцессами о том, чтобы навсегда остаться в Коринфе или в другом месте на Островах. — Но я не думаю, что они погибли. Моря могли заставить их выбрать более долгий путь, — успокаивающе произнес Эйгон, и на этом их разговор об экспедиции закончился. Несколько часов спустя… Гейль обвела взглядом стол совета. Она сидела по правую руку от Эйгона. В палате совета находились еще семь человек, каждый из которых отвечал за определенную область управления их домом и предприятиями. Обычно необходимости в подобных встречах не возникало, так как их земли управлялись отлаженно, но сейчас накопился ряд важных вопросов. Особенно один из них — тот, что наполнял её жгучим гневом, какого она не испытывала с тех пор, как обе ветви их семьи начали собирать войска всего через несколько дней после смерти её брата Бейлона. Её руки крепко сжались под столом, а сердце заныло от мрачных предчувствий. Она знала, что должно произойти; они достаточно долго обсуждали это с Эйгоном. Это было необходимо, иначе их народ подвергся бы новым нападениям. Но она ненавидела саму мысль о том, что ему придется уехать, и боялась за него. Воспоминания о братьях, умерших внезапной и недостойной смертью, преследовали её. Случиться может что угодно… Её вывели из тяжелых раздумий теплые мозолистые пальцы, накрывшие её правый кулак. Она повернула голову. Эйгон не смотрел на неё, но каким-то образом почувствовал её внутреннее смятение. Она заставила себя расслабиться. К счастью, выражение её лица осталось прежним. Гейль отогнала страхи и сосредоточилась на текущем собрании. Она взглянула на Баннета Сталли, уроженца Драконьего Камня вестеросско-валирийского происхождения. Он был мастером над кораблями, надзирал за строительством и обслуживанием флота, а также работал с Эйгоном и другими корабелами над улучшением конструкций судов. Напротив Сталли сидел Иллеро Соррос, человек браавосийского происхождения, главный строитель и мастер каменных работ. Ему подчинялись все прочие строители; он отвечал за возведение домов и хранение секрета производства «жидкого камня». Рядом с Сорросом сидел Бодрин, сын фермера из Королевских земель. Он прибыл на Драконий Камень за несколько лет до их отплытия в поисках лучшей доли; служил матросом, а после обоснования на Валано стал мастером над сельским хозяйством. Под его началом находились плантации — как самые прибыльные (корица, табак и перец), так и продовольственные культуры, кормившие Коринф и несколько соседних летнийских деревень. С другой стороны стола, ближе всех к Эйгону, сидел Эдвин, в прошлом Риверс, а ныне из дома Гестатис — Великий Ученый Коринфа. Эдвин, бывший аколит Элисара, с которым Эйгон проводил много времени еще мальчиком, был человеком, чьи обязанности невозможно перечислить. Пожалуй, именно его Эйгон ценил больше всех остальных. Порой Гейль гадала, не потому ли Эйгон настоял на браке Эдвина с Клариссой, девушкой из «драконьих семян», чтобы линия его друга не прервалась. Рядом с Эдвином находился Трегин Форорлан, волантийский алхимик. Он был мастером над таинствами, или, как называли его в народе, Колдуном Принца. Имя это было дано не зря. Из четверых алхимиков, которых Эйгону удалось сманить из Волантиса на обратном пути к Драконьему Камню (после того как он вернул принцу Джалле его трон), Форорлан был самым способным… и, безусловно, самым опасным. Гейль не любила этого человека. Его пронзительные темно-синие глаза, которые при определенном свете казались почти темно-фиолетовыми, лишали её покоя. Эйгон знал о её неприязни и подозрениях, и хотя не отмахивался от них, Гейль понимала: пока алхимик не даст повода более веского, чем просто дурное предчувствие, Эйгон его не прогонит. Он слишком ценил его, и Гейль была вынуждена неохотно признать: этот человек был неоспоримо полезен… по крайней мере, для Эйгона. Их прогресс в тайных искусствах доказывал это. Два оставшихся места занимали Галаэнис Каргарис и Маэрро Калнеареон, командиры пятитысячной королевской армии Эйгона. Они также надзирали за обучением простолюдинов, которые по указу Эйгона были обязаны обучаться воинскому делу. Сама Гейль присутствовала здесь не только как леди Коринфа, но и как распорядительница дел своей семьи и всего города. Это началось еще на Драконьем Камне, где Эйгон настоял на том, чтобы она разбиралась в бюджете, чеканке и счетах не хуже любого мастера. Много вечеров на Драконьем Камне она провела, слушая, обучаясь и проходя проверки по отчетам и балансам. С десяти лет к ней не предъявляли столь высоких требований, и даже тогда это не шло в сравнение с тем, чего ждал от неё Эйгон. Разумеется, это принесло плоды. Лишь немногие из уехавших с ними из Вестероса были обучены какому-либо управлению, ведь почти никто из них не имел знатного происхождения, а в вопросах богатства и монеты доверять можно далеко не каждому. — Баррос, — начал Эйгон, когда они заняли свои места. Его низкий рокочущий голос естественным образом приковал к себе всё внимание. Разноцветные глаза уставились на Барроса, и тот склонил голову под взглядом её мужа. Немногие могли выдержать взгляд Эйгона. За годы, прошедшие с их отъезда, муж Гейль вырос не только физически, но и стал обладать особой аурой присутствия. Пронзительный отточенный взгляд, бородатое лицо, словно высеченное из мрамора, высокая и мощная фигура — он напоминал ей Эймона, который в детстве всегда казался ей горой. Всё это заставляло людей инстинктивно подчиняться ему. Слухи о «возрожденном Завоевателе» среди верных Драконьему Камню людей возникали не на пустом месте. Если бы только это были единственные слухи, которые ходили в народе… — Мой принц, — ответил Саллан Баррос, слегка выпрямившись. Саллан был темноволосым гладковыбритым мужчиной с тусклыми каре-зелеными глазами. Лет двадцати пяти, невысокий и худощавый, он казался человеком с незапоминающейся внешностью — и с первого, и со второго взгляда. Однако вовсе не физическая сила, заурядный вид или знатность рода делали его ценным членом Совета. Нет, дело было в его блестящем уме в искусстве торговли и таланте доставать или обеспечивать всё, что требовал Эйгон, без единой осечки. Баррос примкнул к ним на Драконьем Камне в 102 году от З.Э., заплатив пошлину в одной из редких караванных миссий, отправленных в Норвос и Квохор. Тогда, в возрасте девятнадцати лет, он умудрился рассориться и со своим патриархом, и с одной из ведущих знатных семей, имевшей тесные связи с теократическим руководством Вольного города. Норвос был странным местом, где жрецы правили городом и призывали горожан к ответу за веру. Любой, кто обвинялся в нарушении заветов, подвергался либо порке, либо смертной казни, если преступление считалось искупимым только кровью. Останься Баррос там, его бы нещадно секли за проступки, в которых он позже признался Гейль, а затем и Эйгону. Баррос участвовал в схеме по продаже текстиля с клеймами самых прославленных ткацких домов в другие города, заработав целое состояние к девятнадцати годам. К несчастью для него и его сообщников, патриарх его собственного Дома отнюдь не пришел в восторг, когда прознал об этом, и выдал Саллана главе семьи Наэран — той самой, которой Саллан нанес тяжелейшее оскорбление. По словам Саллана, он совершил ошибку, выплатив долю патриарху своего Дома, как того требовал обычай; именно это послужило началом расследования, которое привело к краху их мошеннической схемы и изгнанию Саллана с родины. Саллана приговорили к тридцати ударам бичом и конфискации всех незаконно нажитых средств. Такое же наказание понесли и его сообщники — убивать их побоялись из-за возможных политических последствий, так как все они принадлежали к знатным родам, пусть и к их побочным ветвям. Однако Саллан понимал: его смерть — лишь вопрос времени, будь то от рук бывших подельников или от рук семьи Наэран, которую они обманули. Поэтому он покинул город с торговым караваном, направлявшимся в Браавос, а затем, после многомесячных переговоров с торговцами Эйгона, присоединился к их морскому путешествию на Драконий Камень, решив, что сможет найти там свое место. Гейль была почти уверена: на самом деле он просто боялся, что в Браавосе его настигнут и убьют, тогда как на Драконий Камень враги вряд ли рискнут посылать головорезов. Саллан Баррос прибыл в то время, когда Эйгон находился в походе на Валано, и добился аудиенции у Гейль. Она увидела в нем отчаяние, но дала ему шанс — и за этот шанс он ухватился обеими руками. Он доказал ей свою полезность знанием торговых сетей Вольных городов, а когда Эйгон вернулся, Баррос лишь продолжил подтверждать свою ценность, добиваясь успеха там, где большинство терпело неудачу. Теперь этот человек был мастером над торговлей и помог существенно расширить их торговые пути. Баррос продолжил, и в его голосе зазвучали довольные нотки: — Товары и монеты, доставленные первым флотом, вернувшимся из торговой экспедиции на Дальний Восток, полностью подсчитаны. Саллан Баррос на мгновение умолк, и на его лице расцвела удовлетворенная улыбка. Интерес членов совета заметно оживился. Путешествия в И-Ти и Ленг, из которых возвращались флоты, были первыми в череде запланированных миссий. Возвращение немного затянулось — им пришлось отправить корабль в Старый Гис (один из пунктов на маршруте флота), чтобы предупредить их перед переходом в Порт-Коринф, но тем не менее всем было любопытно узнать результаты. Большая часть их торговли за последние два года ограничивалась Волантисом, Лисом и — неохотно — городами Залива Работорговцев, которые испытывали огромную потребность в специях, особенно в мускатном орехе и корице. И, что удивительно, в табаке — растении с Острова Женщин, которое при высушивании и вдыхании дыма давало мягкий приятный эффект, становящийся популярным среди знати Астапора и Юнкая. Текстиль и фарфор, которыми они торговали с 100 года от З.Э., всё еще составляли важную часть оборота (в этих отраслях была занята большая часть женщин с Драконьего Камня), но теперь специи и травы занимали всё большую и большую долю. Порт-Коринф располагался примерно в пяти милях вглубь суши от устья реки Валу, к юго-востоку от Высокого Древа. Окружающие земли, малонаселенные по сравнению с северной частью островов, перешли под их контроль по указу принца Джаллы в качестве оплаты услуг Эйгона по возвращению Валано у дяди-узурпатора. Благодаря плодородным почвам и передовым методам ведения хозяйства, разработанным Эйгоном, Бодрином и Эдвином, им удавалось выращивать огромные урожаи, при этом в сельском хозяйстве была занята лишь шестая часть населения города. Потребовалось бы гораздо больше людей, но благодаря соглашению с принцем Джаллой и соседними деревнями, Коринф строил дома и дороги из «жидкого камня» и нанимал местных летнийцев, делясь с остальным Валано секретами высокой урожайности. До сих пор это партнерство было весьма плодотворным. На фермах Коринфа в изобилии росли пшеница, зерно, фрукты и овощи, но рядом с ними раскинулись плантации корицы, мускатного ореха и табака — именно эти товары шли на экспорт. Они получали огромную прибыль с этих путей, хотя почти не тратили доход, за исключением закупки предметов первой необходимости: материалов для строительства или железа для ковки доспехов и оружия. Три пятых населения составляли бывшие рабы, и четыре пятых из них были моложе двадцати лет — люди, не знавшие иной жизни, кроме рабства. Их потребности были невелики, и их обеспечивали сама Гейль и Эйгон вместе с жителями Драконьего Камня, которые принимали самых маленьких детей в свои семьи. Старшим вольноотпущенникам помогало всё сообщество: будь то работа или реабилитация, что способствовало ковке тесных уз внутри этого «валирийского братства». А когда приходило время выкупать рабов в Лисе, доходов от браавосийской стекольной промышленности (браавосийцы теперь продавали стекло даже в И-Ти, несмотря на блокаду) было более чем достаточно для этих нужд. По крайней мере, пока, так как цены на рабов росли с каждой поездкой в Лис — следствие спроса, но также и идущей войны. Тем не менее, платить было необходимо. Будь то Запад или Восток, или если бы они остались здесь, им нужно было много людей, чтобы поддерживать рост населения. Они стремились выкупать от двух до пяти тысяч человек ежегодно — число, которое должно было возрасти, когда придет время заселять их новый постоянный дом. Гейль была согласна с требованием Эйгона сосредоточиться на выкупе молодых рабов валирийского происхождения, которым можно было помочь и которые — как бы горько это ни звучало — были наиболее полезны для их растущего народа. Но это имело последствия: становилось всё труднее полагаться только на доходы от стекольного дела, к тому же существовал риск, что этот источник иссякнет, если Браавос и Триархия действительно начнут открытую войну. В таком случае Железный Банк не смог бы выступать посредником, как сейчас. Лисенийцы уже ворчат, что им приходится принимать оплату через Железный Банк. А если начнется полномасштабная война? Именно поэтому успех первых торговых флотов на Восток был так важен. И, к счастью… он превзошел ожидания. — Двадцать три тысячи золотых монет и девяносто четыре тысячи серебряных, — лаконично ответила Гейль, заставив членов совета одобрительно зашушукаться. — И это после закупки ста двадцати мешочков шафрана, тридцати рулонов шелка и дюжины других специй, каждой из которых взяли по несколько десятков мешков, — продолжила Гейль, на сей раз шокировав всех присутствующих, кроме Эйгона и Барроса. Она понимала их реакцию. Один мешочек и-тийского шафрана, славящегося своим качеством, мог принести до 400 золотых монет. А самым приятным было то, что две другие торговые флотилии еще не прибыли, причем одна из них везла странные семена и товары из земель за Асшаем. — Это… неожиданно, мой принц, — сдержанно произнес Эдвин, хотя удивление и любопытство так и читались на его лице. Она жестом велела Барросу ответить на этот невысказанный вопрос. — Мы недооценили спрос на драгоценные камни в И-Ти, особенно на светло-фиолетовые, — начал Баррос, покачав головой. — Мы распродали треть запаса, прежде чем один из внимательных торговцев понял, что и-тийцев бледно-фиолетовые камни интересуют гораздо больше, чем обычно более востребованные рубины. К тому моменту, когда запасы истощились, последняя четверть камней была продана по цене, в восемь раз превышающей стоимость рубинов. Светло-фиолетовые самоцветы были одними из самых распространенных камней, которые можно было найти в речных потоках, горах и пещерах Валано. Они имели розоватый оттенок, переходящий в очень светлый фиалковый, и их часто игнорировали ради более ярких камней, добываемых на Валано и других крупных островах архипелага. Обычно их использовали для украшений только менее состоятельные туземцы. — Я уже отдал приказ закупить столько этих камней, сколько удастся, в Высоком Древе и окрестных городах и деревнях, — сообщил Эйгон совету, после чего перевел взгляд на Сталли: — Когда флот будет готов снова выйти в море? Сталли на мгновение задумался. — Если потребуется, они могут отплыть хоть завтра. Провизию пополним сегодня, корабли в хорошем состоянии. Суда, которые они отправляли на Дальний Восток и далее, были более крупного типа, построенные из красного дуба, в изобилии растущего на острове Кодж. Они стали плодом многолетних экспериментов корабелов и самого Эйгона, стремившихся создать более прочные корабли, подобные иббенийским китобойцам. — Поговори с командами и выясни, кто готов отправиться в путь в течение ближайших двух недель. Торговые суда из Омбору должны вернуться со дня на день. При необходимости мы сможем доукомплектовать команды людьми с тех кораблей. — Как прикажете, мой принц, — ответил Сталли с поклоном. — Мой принц, — обратился Трегин Форорлан к Эйгону с любопытством в глазах. — Если позволите спросить… к чему такая спешка? Он, несомненно, гадал, зачем отправлять корабли в И-Ти сейчас, когда назрела проблема с пиратами. Эйгон мельком взглянул на Барроса и ответил: — Капитаны слышали толки о том, что в ближайшем будущем у и-тийцев может разразиться большая война. Выражение лица Эйгона было бесстрастным, но Гейль это не обмануло. Она видела неподдельный интерес в его глазах, когда капитаны докладывали им обстановку. Она надеялась, что это только интерес. Иногда она видела, как он рассеянно работает над чем-то после встреч с капитанами, и ей казалось, что она может почти физически проникнуть в его мысли и увидеть те руины, города и народы, что они описывали. Гейль часто задавалась вопросом: достаточно ли ему просто слушать рассказы, не имея возможности быть там и исследовать те части мира лично… Она боялась, что недостаточно. Ей и так было тяжело от мысли, что скоро он уедет (если повезет — на год или больше), и она не вынесла бы, если бы он отправился на другой конец света, в И-Ти. — Большая война? Прошло более двух веков с тех пор, как в И-Ти вспыхнула крупная война, и результатом её стало возвышение Лазурной династии, — задумчиво пробормотал Эдвин, хмурясь, а затем посмотрел на Эйгона. — Насколько надежна эта информация? И-тийцы известны своими внутренними конфликтами, которые другие назвали бы войной, но для них это не более чем склоки, которыми так печально известны Блэквуды и Бракены. — Надежна, — вмешалась Гейль, и все взгляды обратились к ней. — Она исходит от капитана Юллена. Глаза Эдвина слегка расширились, и он понимающе кивнул. Капитан Юллен был одним из самых надежных людей. Один из первых, кого Эйгон обучил морскому делу более десяти лет назад; его преданность семье была абсолютной. Он не принес бы ложных вестей, даже если бы от этого зависела его жизнь. Кроме того, цинично подумала Гейль, две торговые флотилии, возвращающиеся со дня на день из Дальнего Востока, что за Асшаем, либо подтвердят, либо опровергнут его слова. Он был бы дураком, если бы решил солгать. Эйгон подхватил её мысль: — Положение одиннадцатого Лазурного императора шатко. Его единственному наследнику мужского пола всего два года, а здоровье самого императора ухудшается. Судя по слухам среди торговцев в Ине, это лишь вопрос времени, когда он будет вынужден силой защищать права сына на трон от притязаний кузенов. — Значит, мы стремимся выжать из них как можно больше богатств, пока есть возможность? — спросил Форорлан. Теперь, когда ситуация прояснилась, это звучало скорее как утверждение. — Да, — просто ответил Эйгон, глядя на алхимика. — Как бы ни был богат И-Ти, даже у них аппетиты и казна могут иссякнуть в огне гражданской войны. То, как Эйгон произнес слово «война», не осталось незамеченным ни командирами, ни Эдвином, ни алхимиком. Разговор перешел от далеких войн к насущным материальным потребностям строителей и корабелов. Порту, где швартовалось большинство их судов, через два года потребуется расширение, чтобы хватило места для запланированных к постройке кораблей и материалов для них. Эйгон велел составить список и отпустил всех, кроме Эдвина, Форорлана и командиров — Галаэниса Каргариса и Маэрро Калнеареона. — Сир Маэрро, — голос Эйгона стал резким, а лицо — твердым как сталь, стоило дверям закрыться. — Если я призову людей завтра, они будут готовы? — Да, мой принц, — уверенно ответил сир Маэрро, выпрямляясь и переглядываясь с сиром Галаэнисом. — Люди хорошо обучены и одинаково умелы в бою как на море, так и на суше. Однако большинство из них — «зеленые», — добавил он после паузы. — Даже бывшие межевые рыцари. Эйгон слегка кивнул, поднимаясь. — Этого и следовало ожидать после Долгого Мира и нашего собственного спокойствия. Он надолго повернулся спиной к столу совета, глядя в окно на город Коринф. — Увеличьте интенсивность тренировок. Мы выступаем через две недели. Эйгон обернулся; его лицо словно было высечено из мрамора. Галаэнис и Маэрро хорошо скрывали это, но Гейль видела в них жажду славы и битвы. Ту же жажду, которую, как она знала, испытывали и многие другие рыцари, уехавшие с ними. Жены и дети мало охлаждают мужскую кровь, раздраженно подумала она. Они могут заявлять, что оскорблены действиями пиратов, но никого не обманут. — Мой принц. Понадобится ли вам Дикий огонь? — с глубоким интересом спросил Форорлан. Гейль посмотрела на Эйгона. Несмотря на внешнее спокойствие, в ней росла тревога. Дикий огонь — субстанция опасная, его нестабильность была притчей во языцех. Она знала, что её муж считал, будто они добились определенных успехов в работе с ним, но сомневалась, что этого достаточно. К сожалению, она также понимала: её мужу и их людям понадобится любое преимущество, если они хотят покончить с угрозой Короля Пиратов. Эйгон перевел взгляд с Форорлана на Эдвина. Тот осторожно кивнул на немой вопрос и ответил: — Мы можем установить на корабли шестнадцать модифицированных скорпионов. — Сколько «кувшинных болтов»? — спросил Форорлан у Эдвина. — Несколько сотен уже в трюмах. За две недели сможем сделать еще сотню, — прикинул Эдвин. — Сделайте, — приказал Эйгон. Затем он снова посмотрел на Форорлана: — Готовьте всё необходимое. Вы и ваши аколиты пойдете с нами. Это удивило Форорлана: — Я не боец, — напомнил он об очевидном. — Никто не боец. Пока жизнь не заставит, — лицо Эйгона приняло леденящее выражение. — Вы и ваши люди знаете Дикий огонь. Кто лучше вас проследит, чтобы наши собственные корабли не сгорели при залпе? — отрезал он. Вскоре в палате совета остались только Эйгон и Гейль. Он подошел к открытому окну без стекол. Гейль молча встала рядом. Руки Эйгона лежали на каменном подоконнике, он смотрел на город. Она проследила за его взглядом. Город был построен из серого камня и серого «жидкого камня», но сами здания отливали по-летнему теплым деревенским красным цветом. Летнийцы делали эту краску из раковин улиток, которых на Валано было в избытке. Гейль считала правильным уважать эту традицию. Здание, в котором они находились, было их крепостью и домом. Оно стояло на одном из самых высоких холмов на восточном берегу реки. Драконье логово (если так можно было назвать открытую пристройку к цитадели) охранялось десятками гвардейцев; за драконами присматривали драконьи пастухи и их подмастерья. Отсюда же вели коридоры к покоям Гейль и детей. Сам город внизу уютно устроился между четырьмя другими холмами. На одном Форорлан и алхимики изучали высшие таинства, на другом стоял гарнизон, на третьем располагалась школа для детей Коринфа и соседних деревень. Последний холм — самый маленький — пока пустовал, но идеи для него уже были. Главный порт, открытый только для их судов или судов принца Джаллы, находился на берегу реки в самой широкой её части, в миле ниже по течению, и служил первой линией обороны. Он не был полностью неприступным, но пока в этом и не было нужды. Гейль тихо вздохнула, глядя вдаль. Город так вырос всего за пять лет. Пять лет назад здесь были лишь заросшие травой холмы вдали от поселений. А теперь… теперь здесь жило более сорока пяти тысяч человек. Дом не только для выходцев с Драконьего Камня и вольноотпущенников, но и для тысячи летнийцев, а также для свободных семей из Волантиса и Лиса, искавших лучшей доли. Небо прорезал далекий двойной рев. Гейль увидела два огромных силуэта, увеличивающихся с каждой секундой. — Возвращаются с охоты, — сказал Эйгон. Гейль посмотрела на него и заметила слабую улыбку в его бороде. Он указал рукой на драконов: — Оба добыли по киту. Она прищурилась, глядя на драконов. Теперь она видела: в когтях задних лап они действительно что-то несли. — Впечатляюще, — пробормотала она с нежной улыбкой. Она завидовала способности Эйгона связываться с Мисарагорном — умению всадника и дракона передавать друг другу зрение. И всё же она была вполне довольна своей связью с Лиазмариньей: узы позволяли ей чувствовать сильнейшие желания драконицы так же, как та чувствовала её собственные. Она ощутила его мозолистую ладонь поверх своей и на мгновение прикрыла глаза, прильнув к нему. Он обнял её за плечи. Гейль вздохнула. Она знала — это должно быть сделано. «Уничтожить их и всё на этих проклятых островах так, чтобы никто больше не посмел ударить по нам или навредить нашему народу», — сказал он ей, когда они узнали о заговоре, и она была полностью согласна. Мир не был добрым местом. Он мог быть жестоким и суровым, и порой нужно быть таким же, чтобы жить в мире. Она ненавидела эту необходимость, но принимала её. — Вернись ко мне, — прошептала она, не открывая глаз. Он поцеловал её в макушку. — Ничто не сможет меня остановить. Обещаю. ***** POV Саллесо Санорин Он сидел, привалившись спиной к стене. Тишину, окутавшую его, нарушал лишь звук капающей где-то вдалеке воды да приглушенные голоса тюремщиков. Он начал ловить себя на мысли, что скучает по крикам своих людей. Последние две недели, а может и дольше, эти крики были единственным, что он слышал. Вопли и мольбы. Теперь воцарилось безмолвие. К несчастью для Саллесо, он, вероятно, остался последним из выживших, а это не сулило ничего хорошего. Он знал, что его берегут. Его не пытали. Он благодарил богов за это, но само неведение беспокоило его почти так же сильно, как понимание того, что шансы выбраться из этой дыры равны нулю. Они пытались бежать несколько раз, пока еще были полны сил и многочисленны. Но железные прутья оказались слишком крепкими, а стража — слишком внимательной. Каждого, у кого находили хоть что-то, даже крошечный гвоздь, больше никто не видел. Последним ударом стало осознание того, что они находятся глубоко под землей, и подкоп в стенах не имеет смысла. Они застряли, и ничего нельзя было изменить — Вставай! — проревел голос. По железным решеткам резко полоснули обухом кинжала, заставив Саллесо в ужасе подскочить. Он злобно уставился на подонка-стражника по имени Леррис — так его называли другие бастарды в карауле. — А, Леррис. Пришел вынести моё дерьмо? Самое время, а то здесь уже начало пованивать, — простонал Саллесо, тяжело поднимаясь с неровного пола. Он не мог отказать себе в удовольствии позлить этого ублюдка. Это было единственное, что у него осталось. Леррис поиграл желваками. Саллесо видел, что тот хочет ударить его, но не ударит. Он был одним из самых сдержанных стражников. Именно поэтому Саллесо его и провоцировал. — Двигайся, — прорычал стражник рядом с Леррисом. Саллесо вздохнул и лениво протянул руки, на запястьях которых запеклись красные следы от оков. Шли в тишине. Напряжение в воздухе нарастало, и это совсем не успокаивало нервы. Наконец они дошли; дверь распахнулась, и его втолкнули в палату. Он замер, почувствовав руку стражника на своей спине, а ноздри уловили знакомый запах смерти. Саллесо поднял взгляд и увидел обнаженного мужчину, подвешенного к потолку. Его тело было превращено в месиво: порезы и раны перекрещивались, словно хаотичный узор на кровавом гобелене — свежие алые разрезы соседствовали с запекшимися черными рубцами. В душе Саллесо вспыхнул ледяной ужас. Его глаза расширились, когда он узнал татуировку на руке. Это был Джакос, капитан «Логова». Как долго они держали его здесь? Затем он перевел взгляд на человека, сидевшего прямо перед хрипящим трупом Джакоса. Мускулистый валириец с кинжалом на коленях. Такой экземпляр принес бы отличные деньги в Лисе, но выражение лица этого человека мгновенно отбило у Саллесо желание шутить. Лицо Принца-Дракона было холодным, суровым, почти монструозным. Но если само лицо казалось изваянным из мертвого белого камня, то его странные глаза пылали инфернальным огнем, внушавшим трепет. Они сверлили Саллесо насквозь яростью и пламенем. Сердце Саллесо забилось чаще. Он понял, что скоро его ждет та же участь. Его толкнули вперед и привязали к стулу. Веревки впились в запястья и лодыжки. Он в тревожном молчании наблюдал, как тихо и эффективно действуют стражники. Вскоре он остался наедине с умирающим телом и, по всей видимости, самим Принцем-Драконом Летних островов. Мучительный, слабый стон вырвался из уст Джакоса — хриплый звук, в котором Саллесо почудилась попытка что-то сказать. — Ты узнаешь его, не так ли? — спросил Принц-Дракон, едва шевеля губами. Он нарушил тишину и принялся точить кинжал о точильный камень. Резкий свист стали о камень эхом разносился в тесном покое. — Да, — ответил Саллесо. Огонек страха в его груди разгорался с каждым мгновением. Он понимал, что ложь ему не поможет, а ужас парализовал волю к сопротивлению. Его взгляд снова метнулся к Джакосу. Сколько этот бедолага пробыл в таком состоянии? Должно быть, недели. Неужели это и его судьба? — Я презираю рабство, — произнес Принц-Дракон спустя целую вечность, не поднимая глаз от кинжала. — Это практика, которая в самом невыгодном свете выставляет капризную натуру человечества. Показывает то, на что мы способны в наши самые дикие и неприглядные моменты. Принц резко и сильно провел камнем по лезвию, вызвав громкий, протяжный свист. Саллесо невольно подумал, глядя на подвешенное тело и на точащийся нож: а как бы принц назвал то, что он делает с этим человеком? Принц-Дракон прервал свое занятие и поднял голову. Саллесо изо всех сил старался сохранять спокойствие под взглядом разноцветных глаз, которые, казалось, проникали в самую душу, изучая и взвешивая его. И Саллесо чувствовал, что его сочли слишком легким. — Но я знаю, что пытаться сделать больше того, что я делаю сейчас — безумие, — голос принца был спокойным, но в нем слышался рокот назревающей бури. — Я не слеп к реальности и не горю желанием заливать Эссос реками крови, которые мне пришлось бы пролить, чтобы вырвать корни рабства раз и навсегда. Принц наклонился вперед, и на мгновение Саллесо показалось, что в его глазах пляшет фиолетовое пламя. — Однако… — голос Принца-Дракона стал тихим, почти переходящим в рычание, от которого по спине побежали мурашки. — Меня интересует судьба моего народа. Одно наше торговое судно не вернулось. — Принц пристально посмотрел Саллесо в глаза. — А потом не вернулось другое. Принц слегка откинулся назад, медленно и холодно ведя пальцем по острой кромке лезвия, не сводя взгляда с пленника. — Мы гадали, что могло случиться… возможно, они попали в шторм и погибли. Но мы выяснили правду. Мы узнали, что их захватили. — Принц жестом указал на повешенного, а затем снова вперился в Саллесо тяжелым, беспощадным взглядом. — Счастливое совпадение, должен сказать. Если бы мы не стали подозрительными и не усилили охрану, мы могли бы не отразить атаку твоего друга. — На его лице промелькнула холодная улыбка. — Или твою. И мы могли бы так и не узнать, кто в ответе и какова судьба моих людей… Принц-Дракон встал и подошел к Джакосу. С его лица не сходила тонкая змеиная улыбка. Он замахнулся и вонзил клинок в бок Джакоса, медленно надавливая. Бедолага застонал от боли. Затем Принц глубоко погрузил палец в зияющую рану на торсе пленника, вызывая слабые, полные муки крики. — Джакос Соррах, — произнес Принц со смертельным спокойствием, от которого по хребту Саллесо потек лед. Джакос закричал в агонии. — Жизнь была добра к Джакосу Сорраху. Очень добра. У него была монета. Он сделал себе имя. У него были рабы, исполнявшие любое его желание. И собственный корабль. Жизнь Джакоса Сорраха была прекрасна. Принц продолжал говорить тоном тихим и ровным, как море в идеальный день, в то время как его рука начала глубже копаться в ране. Мучительные хрипы Джакоса стали громче. — Пока он не решил напасть на мои корабли и поработить моих людей. Так же, как его дружки уже поступили с двумя моими судами. — Я не знаю, где они! — поспешно выкрикнул Саллесо, нервно облизывая губы. Его глаза метались между Принцем и кинжалом. Он действительно не знал. Они могли быть где угодно в Эссосе. Они уже всё равно что мертвецы. — Но я могу рассказать всё, что мне известно! — предложил он. — Твой друг был так любезен, что предложил нам всё, что знает, точно так же, как ты сейчас, — Принц-Дракон смерил Саллесо холодным взглядом. — Но он часто лгал. Принц жестоко улыбнулся. — Он стал гораздо правдивее после нескольких недель… убеждения. Саллесо с трудом сглотнул. Теперь он точно знал: что бы он ни сказал, это не спасет его от ужасного конца. Принц-Дракон отошел от Джакоса, с грохотом придвинул стул и сел напротив него, впиваясь в Саллесо своим пронзительным взглядом. — Ты умрешь, — буднично сообщил Принц-Дракон, будто обсуждал меню завтрака. Саллесо снова сглотнул. Принц-Дракон продолжил, и каждое его слово излучало неприкрытую угрозу. — Сейчас у тебя есть выбор… как именно ты умрешь. Ты можешь умереть быстро, даю в этом слово, или же ты будешь умирать медленно, неделя за неделей, пока от тебя не останется лишь оболочка из изорванной, гниющей плоти. Но и тогда ты не умрешь. О нет. — Видишь ли… я всё еще в ярости. Твоего друга оказалось недостаточно, чтобы унять жажду возмездия, что пылает во мне, — Принц-Дракон холодно улыбнулся и продолжил леденящим, смертельно спокойным голосом: — Когда ты превратишься в пустую оболочку и потеряешь рассудок, я начну отсекать части твоего тела, залечивая раны, чтобы ты не скончался от потери крови. Сначала ступни. Затем кисти рук. Потом руки и ноги, пока не останется ничего, кроме головы и торса. И только тогда тебе позволят сдохнуть от голода. — Ты безумен, — прохрипел Саллесо в ужасе. Принц-Дракон ответил леденящей душу улыбкой. — Каков твой выбор? Саллесо не знал, как долго он говорил, но понимал, что долго. Он выложил всё: координаты пиратских фортов и логовищ, примерную численность людей Саатоса Саана, Короля Пиратов, — всё до последней капли. Страх быть пойманным на лжи или сказать что-то, что разошлось бы с показаниями Джакоса, был слишком велик. К тому времени, как он закончил, горло нестерпимо болело. Принц-Дракон встал и направился к нему. Саллесо застыл, но затем слегка расслабился, видя, что тот проходит мим- ***** POV Эйгон Таргариен Его рука крепко сжимала рукоять кинжала, когда он вонзил его чуть ниже затылка, точно между двумя позвонками. Быстрая смерть, как и было обещано. Эйгон выдернул клинок; кровь, стекавшая по лезвию, брызнула на пол. Он бросил последний взгляд на Саллесо, прежде чем повернуться и подойти к умирающему Джакосу. Он вонзил кинжал в сердце пирата с небрежной решимостью; человек хрипло вздохнул еще дважды и затих. Рана, которую Эйгон проделал в его торсе ранее, не убила бы его достаточно быстро. Свою роль он уже сыграл. Эйгон подошел к закрытой двери и постучал. Стража отворила её, и он поймал их взгляды, скользнувшие по трупам внутри. — Остальные пленники мертвы? — спросил он. — Да, мой принц. Никого в живых не осталось, — ответил один из гвардейцев. Эйгон кивнул. — Сожгите тела, а пепел развейте над пастбищами. Пусть хоть после смерти эти выродки принесут хоть какую-то пользу. — Слушаемся, мой принц, — стражники поклонились, и вскоре Эйгон покинул этот мрачный склеп, пропахший кровью и гнилью. На самом деле, его присутствие там не было обязательным. Трайтас мог заставить пленника петь и без пыток. По правде говоря, это было бесполезное занятие. Экипажа и Джакоса, большинство из которых подверглись истязаниям, а остальные — допросам под угрозой боли, было достаточно, чтобы составить точную картину того, с кем они имеют дело. И хотя убийство одного из ублюдков, пытавшихся разрушить то, что он строил, доставило ему удовольствие, не это было главным мотивом. Его целью было, чтобы его люди увидели их мертвыми. Убитыми его рукой. Нападения пиратов на его народ были оскорблением, а для многих — личной трагедией. Здесь все знали друг друга в лицо, и каждая потеря отзывалась в сердце каждого. Ему нужно было показать свою ярость, доказать, что он разгневан не меньше их (и это было правдой), ведь некоторые из их близких, вероятно, потеряны навсегда. И он не собирался этого прощать. Это были его люди. Они выбрали его. Они поверили, что с ним им будет лучше, чем под защитой Драконьего Камня. Они поверили его словам, его уверенности в том, что на Западе есть земли — добрые, плодородные земли, где они смогут расти, процветать и жить в мире. Он был обязан им безопасностью и благополучием. А теперь… некоторые из них познают участь, которую он считал хуже смерти. И они оказались в этой ситуации из-за него. Из-за него они лишились свободы. Сказать, что он был зол — значит ничего не сказать. Он был вне себя. Как они, черт возьми, посмели?! Его лицо оставалось холодным, как камень, но внутри бушевало инферно, которое он жаждал выпустить на волю. Он знал, почему это происходит. Пираты не действовали по собственной инициативе — не тогда, когда раньше они не смели трогать его корабли. Сами пираты это подтвердили. И он точно знал причину. Дело было не в паре сотен беспокойных рыцарей, которых он отправил к Деймону, и не в том, что Триархия надеялась ударом по его судам ослабить дело его брата. Нет, это была работа Мира. Грёбаный Мир был монументально взбешен тем, что Браавос обходит их в производстве превосходного стекла, и они пронюхали, что именно он, Эйгон, был первопричиной этого успеха. Эйгон сцепил челюсти, и слепая ярость начала превращаться в холодную, аналитическую ярость. Он не мог напасть на Мир напрямую, как бы ему ни хотелось. Пока нет. С Мисарагорном он не смог бы сжечь больше четверти города, а взять его штурмом не вышло бы без потери слишком большого числа людей. Его народ сейчас был слишком слаб, как бы горько ни было это признавать, но оставлять выпад без ответа нельзя — это лишь спровоцирует новые атаки. И он знал, как отправить «сообщение». Эйгон до боли сжал челюсти. Это будет утомительная и сложная игра в «убей крота», но если он будет действовать достаточно быстро и жестко, он сможет вырезать верхушку и зачистить большинство пиратских гнезд, а затем отступить и смотреть, как проклятые Острова Василиска погружаются в хаос, пока пираты режут друг друга за честь стать следующим «королем». На него снизошло ледяное спокойствие. Он сделает всё правильно. Единственным способом, который понимают эти люди. Огнем, кровью и тотальной бойней. ***** 108 год от З.Э. –? POV Брайс Арентер Мягкое покачивание корабля успокаивало, и его перо летело по страницам дневника — чего с ним не случалось уже много-много дней. До этого море вздымалось и содрогалось порой по нескольку дней кряду. Мощные волны с грохотом обрушивались на корпуса их судов, заставляя Брайса то и дело всматриваться в небеса и молить Семерых, чтобы те оставались безоблачными. Он искренне верил, что случись здесь настоящий шторм — и даже их толстостенные корабли не выдержали бы натиска таких колоссальных волн. Слава Семерым, на протяжении четырех лун молитвы Брайса были услышаны. Но им также пришлось сменить курс. Воды в этих краях были странными и опасными. Течения толкали их назад так, как он никогда раньше не испытывал, а иногда они могли днями, даже неделями стоять в полном штиле при неподвижном океане. По правде говоря, если бы не их огромные паруса и множество дополнительных малых, он бы не удивился, если бы их отнесло назад даже при попутном ветре. Им нужно было найти иной путь, отличный от той прямой линии, по которой они шли раньше, и они его нашли. Пришлось взять на несколько градусов правее, на северо-северо-запад, прежде чем повернуть к югу, описывая дугу, подобную изгибу лука. При таком маневре вода не боролась с ними, и казалось, что ветры стали более постоянными по мере того, как они забирали южнее. Он не знал точно, какое расстояние они преодолели — путь длиной в три или четыре луны, — но понимал, что они находятся очень далеко от любых известных частей света. И всё же земли не было. Некоторые матросы шептались, что здесь, возможно, мир и заканчивается, что они плывут к краю бездны и обрекают себя на семь преисподних. Он быстро положил этому конец. Чертовы дураки. Брайс наказал их, сурово, и с тех пор от них не было слышно ни звука. И всё же… Если бы не их богатые запасы провизии и гигантские черепахи с Островов Таргариенов, которых они взяли с собой на мясо, он не был бы так уверен, что команда сохранит молчание и не поднимет мятеж. Он поморщился, на мгновение перестав писать. Провианта у них оставалось на три, может быть, на четыре луны. На «Леди Рассвет» ситуация была примерно такой же. Возможно, они могли бы растянуть запасы на семь лун, если начать выдавать пайки уже сейчас. Но запасы сушеных лимонов таяли, а принц утверждал, что именно они спасают от цинги. Пока что принц оказывался прав. Брайс лишь надеялся, что до нормирования еды дело не дойдет. Он снова принялся писать. «Еще не время думать о пайках», — убеждал он себя. «Еще нет». Спустя несколько часов он услышал, как снаружи нарастает топот быстрых шагов. Дверь распахнулась, и на пороге показался четырнадцатилетний мальчишка Тобин, задыхающийся от бега. — Кэп’ан! Кэп’ан! Зе-ля! Зе-ля по курсу! — ПАРЕНЬ! — рявкнул Брайс в гневе, поднимаясь с места. — Что за чушь ты несешь?! Мальчик глубоко вдохнул, прежде чем произнести слова, которые заставили Брайса оцепенеть: — Земля по курсу! — выкрикнул Тобин с широкой улыбкой, продолжая тяжело дышать. Быстрее, чем, как он думал, способны двигаться его старые кости, Брайс почти бегом бросился на палубу. — Дайте мне дальнозор! — бросил он в пустоту, щурясь от яркого света и глядя вдаль. Вскоре инструмент оказался в его руках, и он прильнул к окуляру. И вот она, предстала перед ним во всем величии. Он не мог понять, насколько она велика, видел лишь, что из воды поднимаются довольно высокие пики — возможно, горы, — но ему было всё равно. Потому что… Наконец, спустя столько лун, они нашли землю к Западу от Летних островов.