The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

108 от З.Э. — Лис ПОВ Джоанны Сванн Чернила смачивали пергамент, пока рука Джоанны выводила петли, банты и резкие линии; она так погрузилась в свои мысли и слова, что едва расслышала стук в дверь. — Войдите, — отозвалась она рассеянно, продолжая записывать инструкции о том, что нужно закупить во время поездки в Волантис. Приближалось празднество Доэрис, и Джоанна выиграла право обеспечивать его развлекательную часть — это была её первая победа в высшем свете, и ей нужно было убедиться, что успех будет оглушительным. Покашливание заставило Джоанну очнуться. Не выпуская пера из рук, она подняла глаза и увидела Криритту, свою помощницу почти во всех делах в последнее время. «Весьма необходимую помощницу», — подумала она, ведь советы Криритты были стальным мечом, который Джоанна обнажала против врагов. Она на мгновение окинула взглядом старшую женщину. Криритта, или Ритта, как её любила называть Джоанна, была красавицей. Яркие губы цвета лепестков розовой розы выделялись на фоне бледной кожи, испещренной древними шрамами, которые, впрочем, не портили её красоты — красоты дикой, подчеркнутой огненно-рыжими волосами, спадавшими шелковыми прядями плененного пламени. Однако она не была хрупким созданием, и дело было не только в шрамах, твердивших о тяжелом прошлом, общем для стольких девушек из лисенийских «садов любви». Всё дело было в глазах. Голубые глаза, в которых до сих пор полыхало синее пламя, даже спустя годы после того, как Джоанна выкупила свободу Ритты. «Впрочем, — размышляла Джоанна, — должно быть, в ней говорит кровь одичалых». Там, где другие девушки предпочитали отпустить свою боль, Ритта не забывала ничего. Ни укуса зимы, ни укуса голода. И она не забыла, как у неё отняли свободу. Даже когда её избивали до видимой покорности или когда связывали и брали силой, она никогда не теряла свирепости своего народа. Своей собственной. Той самой свирепости, которую, как думала Джоанна, чувствуют волки, почуяв запах теплой крови на снегу. Шестнадцать лет рабства в борделе не смогли выжечь это из неё. «Нет, — подумала Джоанна, — её ярость никогда не угасала, она лишь стала терпеливой». Мстительной. Ей почти стало жаль Белана Остоса за ту участь, которую Ритта уготовила работорговцу. — У нас гость… из «клетчатых». Ах… что ж, самое время. — Утрик? — спросила она, но Ритта покачала головой. — Нет, другой. Шатен. Походка бойца, — Ритта замолчала на секунду и коснулась своего лица. — Со шрамом. Едва заметным, — сказала она, проведя пальцем вдоль правой стороны подбородка. Джоанна внимательно посмотрела на Ритту; та поняла взгляд и коротко кивнула, заверяя, что всё в порядке. Джоанна расслабилась — с гостем всё было чисто, он успешно ответил на секретные фразы. Значит, скорее всего, рыцарь. Или стражник. Она мельком подумала, не слишком ли прямолинейным было её письмо, не слишком ли легко читалась между строк важность её просьбы — ведь обычно он присылал купца или моряка. Она не думала, что подкрепление понадобится так скоро, но оно определенно было кстати. Джоанна отложила перо и заговорила спокойно, нацепив маску любезности: — Его развлекли? Губы Ритты искривились в слабом презрении: — Он «выпустил пар», — грубо отрезала Ритта, как и всегда. — Натешился с Мирой до того, как я вошла. Джоанна понимающе кивнула, отметив выбор дорнийки. Люди Эйгона — будь то моряки, купцы или рыцари — при всем их уважении, оставались мужчинами. — Позови его через десять минут, — сказала Джоанна. Презрение Ритты сменилось едва заметной ухмылкой. Она заставит его немного подождать. Ритта ушла, десять минут пролетели быстро, и вскоре гостя ввели в её соляр. Она внимательно оглядела человека по имени Дантон. «Молод, — подумала она, — не больше двадцати пяти». Он был среднего роста, и его фигура, скрытая под едва заметной кольчугой под рубахой, не впечатляла. Даже лицо, тронутое загаром и обрамленное короткими каштановыми волосами, казалось незапоминающимся. Если не считать того самого шрама, который трудно было разглядеть даже вблизи. — Леди Джоанна, — произнес Дантон с низким поклоном, и она одарила его прекрасной улыбкой в знак притворной благодарности. — Я здесь по поручению Принца. Джоанна выждала паузу и безмятежно кивнула: — Благодарю за визит. Я ценю быстроту, с которой действовал Принц. Она пригласила его жестом войти и повернулась к столу. — Не желаете ли выпить, добрый сир? — спросила она, взглянув через плечо. — Нет, миледи, — отказался Дантон, и она отметила обращение. Миледи. Она уже давно не была леди, хотя люди Эйгона неизменно называли её так. Ей даже казалось, что некоторые из них говорили это искренне. «Возможно, — размышляла она, — и этот тоже», учитывая, что он не поправил её, когда она назвала его «сиром». — Принц… — начал Дантон, пока она наливала себе бокал, и продолжил, когда она повернулась к нему лицом: — Принц был удивлен вашим посланием. Дантон говорил осторожно, взвешивая слова. Это было хорошо. По крайней мере, Принц выбирал людей с умом… особенно учитывая важность её просьбы. — Ситуация изменилась, — сказала Джоанна рыцарю, подходя к столу и прислоняясь к нему. Она держала бокал обеими руками, глядя на мужчину. Её положение не было совсем уж шатким, но и до безопасности было далеко. Учитывая действия семьи Лорис — одного из знатных родов, владевших значительной частью публичных домов Лиса, — ей нужна была помощь Эйгона. Рыцарь прищурился, и она восприняла это как знак продолжать: — Я приняла несколько… амбициозных решений. Решений, которые не по душе ряду влиятельных семей. Она замолчала, изучая реакцию рыцаря. Она была впечатлена. Его реакция была сдержанной, осторожной, и она гадала, кем на самом деле был этот рыцарь. Он определенно выглядел как вестеросец, но она не могла понять, знатного он рода или из простых. Акцент был простонародным, но его слова и манера держать себя говорили об обратном. — Ваше положение под угрозой? — спросил Дантон, и она скрыла удивление от вопроса, прежде чем покачать головой. — Нет, — ответила она честно. До этого еще не дошло, но неприятности назревали, и назревали бурно. Она научилась не игнорировать свою интуицию. Благородные семьи Лиса были похожи на любые другие: скоры на обиду и еще более скоры на расправу с теми, в ком видели угрозу. Они плели заговоры против неё, и лишь вопрос времени, когда они решат, что могут избавиться от неё без последствий. — Но всё может быстро измениться, — добавила она и отпила из бокала, не сводя с него глаз. — Мне понадобится больше поддержки. В Лисе было немного людей Эйгона — лишь дюжина стражников, дополненная парой десятков бывших рабов-солдат, которых она купила. Если дело дойдет до насилия, она не думала, что они смогут оказать серьезное сопротивление. Обычно её людей хватало, но семья Лорис была богата и в прошлом часто имела своего представителя в Конклаве. Ей бы не удалось подобраться к ним так близко, чтобы перерезать глотки. «Если бы только прошло еще несколько лет», — подумала она. Тогда она смогла бы их отравить. Но пока её влияние среди рабов было недостаточным для непрямой атаки, а вес среди знатных семей — слишком мал, чтобы гарантировать отсутствие возмездия, если её участие раскроется, какой бы призрачной ни была эта вероятность. — Сколько людей вы привели? Людей с вашего корабля может быть достаточно. — Если всё настолько плохо, что вам приходится просить о помощи, шестьдесят человек вас не спасут, — ответил Дантон, качая головой и снова встречаясь с ней взглядом. — Вы верите, что они нападут? — Да, — ответила она просто. — Они недовольны, и станут еще недовольнее, если я и дальше буду добиваться успеха. Её дома начали отъедать доходы у конкурентов. Зависть росла так же быстро, как и возмущение, и её возвышение в социальных кругах Лиса заметили все. И простолюдины, и знать. Они всегда предполагали, что всё пойдет именно так, согласно их планам, хотя события развивались быстрее, чем они рассчитывали — быстрее, чем думала даже она сама. Наследник дома Доэрис без памяти влюбился в одну из её девочек, Лору, и через Лору, ставшую теперь его наложницей, Джоанна обретала всё большее расположение правящих семей Лиса. План всегда заключался в том, чтобы действовать медленно, завоевывая влияние среди знати и народа, пока не настанет подходящий момент… Но когда подворачивается такая возможность, как сейчас… Её нужно было использовать, хотя бы для того, чтобы упрочить свое положение в высших эшелонах общества. Дантон раздумывал долгое время, прежде чем кивнуть: — Очень хорошо. Я и мои шестьдесят человек останемся. Дантон запнулся и многозначительно взглянул на неё. — Принц дал мне полномочия поступить так, но знайте: вокруг полно любопытных глаз. Это не то, чего хотел бы Принц. Не на данном этапе. Джоанна безмятежно кивнула, на её лице отразилось легкое сожаление. — Я знаю. Принц хотел, чтобы дела шли своим чередом, дабы не привлекать внимания до нужного момента, который должен был наступить через годы, а то и десятилетия. — В следующий раз я буду осторожнее. — Уж постарайтесь, — резко бросил Дантон. — Принц возложил на ваши плечи слишком большое доверие. Он прищурился. — Вы считаете, что это доверие неоправданно? — поддела его Джоанна, поднося бокал к губам, хотя сама мысль об этом её раздражала. — Неважно, что я считаю. Я живу, чтобы служить нашему Принцу. «У него на всё есть свое мнение», — подумала она про себя. Он находил всё это отвратительным. «Какое лицемерие», — внутренне усмехнулась она, учитывая, что он только что делил ложе с одной из её девочек. — Как благородно, — издевательски бросила Джоанна и осушила бокал. Допив, она уставилась на Дантона, чье лицо слегка напряглось. — Не беспокойтесь. Вера нашего Принца во меня не будет предана. Я у него в долгу, который невозможно оплатить, — отрезала Джоанна, отходя от стола. — Шестидесяти человек пока хватит, но мне может понадобиться больше. Дантон покачал головой: — Больше никто не придет. Корабль вернется, чтобы известить нашего Принца, но подкреплений не будет. Некоторое время. — Из-за проблем с Королем Пиратов? — осторожно прощупала почву Джоанна. Она заметила промелькнувшую на его лице тревогу, прежде чем он пронзительно на неё посмотрел. — Вы знаете? — Об этом известно семьям Конклава, — подтвердила она его опасения. — Для некоторых это больная тема. Семья Мопанар была обеспокоена, а вместе с ними и их союзники. Война на Ступенях оказывалась накладной, особенно с учетом вмешательства браавосийцев. Лис не был похож на Тирош с его грозными торговыми гильдиями и промышленностью, или на Мир с его знаменитыми ремесленниками, чьи товары ценились даже в И-Ти. Главной отраслью Лиса были его «сады любви»; он был портом между Востоком и Западом и во многом зависел от спокойных вод на торговых путях. Война с принцем Деймоном Таргариеном — его завоевание, спонсируемое золотом Браавоса и поддерживаемое флотом Велариона, — сильно ударила по Лису. Не критично, но достаточно, чтобы это заметили. Вестеросские, браавосийские и даже пентошийские корабли в последние луны почти не заходили в их порты. Квартийцы, гискарцы и даже выходцы из И-Ти прибывали в меньшем количестве: слухи об опасных водах Ступеней достигли даже далекого востока. Хотя их экономика еще не была подорвана, годы такой ситуации были бы нежелательны. Джоанна даже думала, что Лис с радостью уступил бы Ступени в обмен на возобновление торговли, хотя сомневалась, что они когда-либо признают это вслух. Она также не считала, что враждебность Мира к принцу Эйгону заставит Лис отвернуться от Триархии — семья Мопанар не обладала таким влиянием. Но она понимала, что для этой семьи ситуация была крайне раздражающей, учитывая, что Принц был их основным источником дохода, а следовательно — и доходом для многих мелких дворянских родов. Лицо мужчины помрачнело еще сильнее: — Лисенийцы замешаны? Джоанна покачала головой: — Они не из тех, кто ввязывается в распри, особенно с Принцем. Семья Мопанар, тем не менее, была достаточно влиятельна в политике города, чтобы не позволять другим разрушить эти процветающие отношения с принцем Эйгоном. К тому же у неё сложилось впечатление, что Триархия для них была лишь средством достижения цели. И учитывая то, как Браавос поддерживал завоевание принца Деймона, она не была уверена, что этот союз продержится дольше нескольких лет. Честно говоря, она ожидала, что всё закончится скорее раньше, чем позже. Возможно, не по духу, но по названию: союз мог сохраниться лишь для поддержания видимости теплых отношений с более могущественными Тирошем и Миром, ни один из которых не потерпел бы предательства. Возможно, всё изменится, когда Лис будет в состоянии искать другие союзы. — Если что-то изменится… — «Если отношение Лиса к Принцу переменится…» — Вы узнаете об этом первой. У Принца в Лисе было несколько мест, куда можно было доставить информацию. С постоянным присутствием Дантона и его людей Джоанна полагала, что таких точек станет больше. Дантон долго смотрел на неё, прежде чем кивнуть: — Очень хорошо. Я незаметно пришлю несколько человек, чтобы усилить вашу охрану. Через них вы сможете связаться со мной. Будет лучше, если я и мои люди будем держаться на расстоянии. — Вы остановитесь в одной из лавок, — не спросила, а утвердительно сказала Джоанна. У Коринта было несколько лавок, где продавали их товары, в частности фарфор — один из самых популярных товаров в Лисе. Раньше здесь знали только и-тийский фарфор, но эти изделия, выполненные в явно лисенийском стиле, пользовались огромным успехом как у знати, так и у свободных граждан. — Да, — подтвердил Дантон, после чего склонил голову. — С вашего позволения, миледи. Джоанна отпустила его и смотрела, как он уходит; она слышала его шаги по лестнице. Вскоре вошла Ритта. — Мира что-нибудь узнала? Ритта покачала головой: — Кто он именно? Нет. — Она встретилась взглядом с Джоанной. — Она сказала лишь, что он был чрезвычайно учтив и даже нежен — по собственной воле. Джоанна задумчиво хмыкнула. Как странно. Судя по впечатлению, которое сложилось у неё во время разговора, она сочла бы его человеком, который не жалует публичные дома. Он был клубком противоречий, и она гадала, как он попал на службу к Принцу. И еще больше её интересовало, почему Принц прислал именно такого человека, когда раньше он вполне обходился купцами, которые, хоть и были осторожны, но всё же не так… бдительны, как Дантон. «Возможно, времена меняются», — размышляла она, думая о том, что это значит для их планов… для её народа. — Может, приставить к нему человека? — предложила Ритта, прерывая её мысли. Джоанна покачала головой. — Нет. Это было бы неуместно. К тому же она чувствовала, что если об этом узнают, добром это не кончится. Она верила, что узнает о нем — и, следовательно, о его связи с Принцем — достаточно в ближайшие луны, раз уж он остается. Джоанна посмотрела Ритте в глаза: — Он союзник. Ритта фыркнула, но ничего не сказала, понимая всё без слов. Она уже достаточно наслушалась скепсиса Ритты в адрес Принца, и всё, что та могла бы сказать, не стало бы новостью. Джоанна знала, что доверие Ритты к мужчинам исчезло навсегда, если оно вообще когда-либо существовало. Для неё Принц был полезен, и только до тех пор, пока он приносит выгоду — то есть до того момента, когда Лис окажется под их контролем. Вскоре Ритта ушла, и Джоанна вернулась в свое кресло. Однако она не нашла в себе сил продолжать работу и вместо этого подошла к потайной части стола, где хранила одну-единственную вещь. Она положила письмо на стол. Слова были написаны на общем языке, но для любого, кто попытался бы их прочесть, они показались бы бессмыслицей. Только после того, как её освободили и обучили ключам к шифру, она смогла прочесть письмо, о котором впервые услышала в тот незабываемый вечер от Утрика. «Леди Джоанне из дома Сванн. Я — Эйгон Таргариен, сын Бейлона Таргариена, внук короля Джейхейриса, первого этого имени, принц Семи Королевств. Я впервые услышал о вашей беде, когда до Королевской Гавани дошли вести о том, что ваш лорд-дядя отказался платить выкуп за ваше возвращение. Я не буду смягчать слова. Когда двор узнал об этом, разразился скандал, но вскоре всё было забыто — лорды и леди потеряли интерес к этой истории, переключив свои скудные умы на следующее происшествие. К моему великому стыду, мой Дом тоже забыл о вашей участи. Однако я не забыл. Я не мог забыть. Ибо как я мог выкинуть из головы судьбу невинного пятнадцатилетнего ребенка? ,,,,,, Вас предали, Джоанна из дома Сванн. Вас предали ваши сородичи. Вас предали ваши соотечественники. Вас предала Корона. Словами не выразить ту глубину скорби, что я чувствую из-за вашей участи, ни того, что должны чувствовать вы, будучи брошенной своим народом. Своей кровью. Я не стану пытаться. Вместо этого я сделаю всё возможное, чтобы исправить вашу судьбу, если вы мне позволите. Теперь вы взрослая женщина. По моим подсчетам, вам девятнадцать лет. Четыре года вы терпели унижение рабства. И именно сейчас у меня, наконец, есть золото и влияние, чтобы положить конец этому позору. Я не буду лгать вам. Ваш лорд-дядя не примет вас обратно. Я верю, что вы это понимаете. Он считает вас «испорченным товаром». Он глупец, раз верит в это, и еще больший глупец, раз бросил дочь своего брата из-за того, что было вне вашей власти. Поэтому я оставляю выбор того, что будет дальше, за вами. При любом решении вы будете свободны. Это неизменно. То, как вы распорядитесь этой свободой — ваш выбор. Я предлагаю вам следующие варианты: Вы можете присоединиться к моему двору и двору моей леди-жены. Или, если вы желаете занять место в Королевской Гавани, я найду его для вас. Если же вы не хотите ни того, ни другого, вас доставят в Браавос и дадут достаточно золота, чтобы вы могли найти свой путь. Это самые легкие пути, которые я могу предложить. И если вам интересно, что я имею в виду под «легкими»… что ж, у меня есть еще один вариант. Это великий вызов, и, возможно, я прошу о слишком многом. Но я прошу вас обдумать это. Я не могу полностью раскрыть детали этой задачи даже в строжайшей тайне, но скажу лишь одно. Есть и будут другие — такие же, как вы, невинные девушки и юноши, вырванные из домов и семей, принужденные к рабству и бесчестию. Я надеюсь, что смогу помочь некоторым из этих невинных душ, и в этом — суть моего предложения. Я верю, вы отчасти понимаете, о чем я прошу. Вы можете спросить: «Зачем это делать?». «Зачем прилагать столько усилий?». Вы будете правы, если спросите, и я надеюсь, что вы это сделаете. Подобный образ мыслей сослужит вам добрую службу. Мои стремления не совсем бескорыстны. Я не настолько добродетелен. Но я верю, что люди заслуживают шанса, и надеюсь, что однажды они его получат. Возможно, при встрече вы согласитесь со мной. Подумайте над вариантами, и если у вас будет свой путь, который вы захотите избрать — я рассмотрю его. Принц Эйгон из дома Таргариенов». \\ъъ\\\\\\\ Она помнила, что почувствовала, когда Утрик прочитал ей это письмо. Неверие. Шок. Гнев. Надежда. Она закрыла глаза, вспоминая, как сидела, словно пригвожденная к постели, пока звучали эти строки. Они перевернули всё. Она считала себя забытой. Именно в этой мысли она ожесточилась. Она потеряла родителей от рук пиратов. Потеряла свободу и стала рабыней. Она лишилась невинности по вине тех же пиратов, когда дядя отказался платить выкуп — она отчаянно боролась, но тщетно, и в итоге… в итоге это сломило её сильнее, чем отказ дяди. Последовавшие изнасилования другими пиратами слились в сплошное мутное пятно. Только прибыв в Лис, в тот самый «сад любви», которым она теперь владела, она вернула себе подобие человеческого облика. Женщины выходили её, обучили всему, что нужно знать, чтобы выжить и преуспеть. Лучшим постельным рабыням полагалась лучшая еда, лучшие вина — лучшее всё. Она стала одной из лучших. Она научилась подчинять мужчин своей воле — даже разгневанных и грубых — и заставлять их быть нежными так, как они сами от себя не ожидали. Она нежно коснулась письма. Раньше она думала, что это её удел до конца дней. Что это — лучшее, на что она может рассчитывать. Пока принц Эйгон не нашел её. Пока он не разрушил её новый мир так же легко, как пираты разрушили старый. Никому на родине не было дела, а те, кому было, давно покоились на морском дне. Всем, кроме одного принца. Третьего принца, который даже знать о ней не должен был, не то что проделывать такой путь, чтобы предложить свободу. Луны с того дня пролетели быстро. Её освободили через несколько дней — как именно, она узнала лишь много позже, когда выяснилось, что люди Принца выкупили еще нескольких вестеросских рабов. Ей было трудно сделать выбор… хотя, как Джоанна призналась себе теперь, она, вероятно, знала ответ с самого начала. Просто не слушала свое сердце. Лис… Лис стал её домом. Уродливым и прекрасным одновременно. Девушки и женщины, с которыми она работала, с которыми делила хлеб, которых лечила и с которыми плакала… они стали её семьей. Её народом. Она не хотела их бросать. Она тосковала по ним даже в те немногие луны, что провела вдали. Она встретилась с принцем Эйгоном и сказала, что хочет услышать о четвертом варианте. Он удивил её, устроив бесконечный допрос: спрашивал, что она помнит из уроков мейстера в Стоунхелме, что думает о доме терпимости, ставшем ей приютом на четыре года, что думает о лисенийцах — и многое другое, что тогда казалось бессмысленным. Это было изнурительно. Она до сих пор отчетливо помнила его замечание о том, как она реагирует на его поведение: «покорно, но соблазнительно», — сказал он, отметив, что при этом она отвечает ровным голосом. После всего он извинился с виноватым видом, пояснив, что должен был убедиться — она именно тот человек, который нужен ему для Лиса. Похоже, она подошла. Он рассказал ей о своих планах: «Всю жизнь ты была бессильна. Теперь у тебя есть шанс получить всю власть, какую пожелаешь, и это пойдет на благо людям». Планы были набросаны грубо — их оттачивали годами, — но уже тогда она знала, что хочет этого. Она хотела всего. Это было опасно: если бы лисенийская знать прознала о заговоре, который она возглавляла, она была бы трупом. Как и все её девочки, и её последователи. Но такова жизнь. Не рискуя, ты обречен чахнуть и умереть. Джоанна сложила письмо и убрала его в тайник. Она умоляла Утрика не забирать его, клянясь, что сохранит его в безопасности. Мягкая улыбка тронула её губы. Утрик позже признался, что из-за этого у него были крупные неприятности с Принцем. Её мысли вернулись к тому моменту, когда она согласилась на план и присягнула Принцу на верность. Он не был похож ни на одного мужчину, встреченного ею прежде. По правде говоря, ей казалось, будто в одном теле живут два человека… расчетливый делец, холодный, как зимний ветер, когда речь шла о делах в Лисе, и человек, в чью доброту трудно было поверить, видя, что он делает для рабов и детей. Возможно, именно поэтому она верила, что их замысел сработает. Два лика, способных привести план к успеху. Пока что всё шло гладко, несмотря на нынешнюю заминку. Семья Лорис не станет концом для неё или её мечты. Она об этом позаботится. С этой мыслью Джоанна тряхнула головой, снова взяла перо и продолжила писать. ***** 108 от З.Э. — Порт-Коринф Он смотрел в потолок; слабый свет единственной свечи освещал лишь угол их спальни. Он проснулся уже какое-то время назад, возможно, четверть часа назад, и был почти уверен, что не сможет снова уснуть. До рассвета оставалось еще несколько часов — в это время он просыпался последние несколько дней, зачастую уделяя сну не более пяти часов. Он был неспокоен: неспокоен в преддверии войны, неспокоен мыслями о потерянных странствиях. Он медленно выбрался из постели, но, видимо, недостаточно осторожно — Гейль зашевелилась и медленно приподняла голову. — Эйгон? — пробормотала она, скорее во сне, чем наяву. Эйгон слабо улыбнулся и укрыл её шелковым покрывалом. — Отдыхай, — тихо прошептал он, наклонившись и поцеловав её в лоб. Она издала довольный звук и заснула почти мгновенно. Он постоял несколько мгновений, просто наблюдая за её сном, прежде чем одеться и надеть легкий доспех. Выйдя из спальни в коридор, он направил взгляд на двери детских комнат, что находились по соседству, и быстро проверил детей, одного за другим. Когда он строил этот форт — строительство заняло несколько лет, даже с использованием бетона (хотя он несколько отличался от обычного, так как его укладывали, а не заливали), — он позаботился о том, чтобы комнаты детей находились в считанных секундах ходьбы от его собственной. Их покои располагались в самой высокой точке форта, и попасть в них можно было только через единственный вход. В комнатах не было окон — такова была его паранойя; он сделал это временное пристанище настолько безопасным, насколько это было возможно. Удовлетворенный видом спящих детей, он покинул их жилое крыло и вышел к дверям, ведущим из апартаментов. Он отпер замки изнутри. Его встретили трое людей, стоявших в карауле в эту смену. — Мой Принц, — стражники отдали честь, и он жестом позволил им вольно. — Я отправлюсь в полет. — Эйгон на мгновение задержал взгляд на игральных картах, лежавших на столе, и добавил: — Вернусь на рассвете. — Разумеется, мой Принц, — ответил старший караула. Вскоре Эйгон оставил их и направился к драконьим стойлам, которые были напрямую соединены с жилым крылом. Он потянулся мыслями к Мисарагорну (Mīsaragorn), и тот охотно отозвался на его жажду полета. Спустившись по лестнице, он оказался в драконьих стойлах, освещенных факелами под беззвездным ночным небом. Стойла представляли собой огромную открытую площадку в центре форта, где для каждого из драконов были выстроены похожие на пещеры жилища. В дальнем конце огромного помещения он увидел драконьих смотрителей и полдюжины гвардейцев. Он невольно сравнил эти стойла с Драконьим Логовом в Королевской Гавани. Ему никогда не нравилось, как далеко Логово находилось от Красного Замка. Драконы не представляли опасности для своих всадников, и, честно говоря, они не были угрозой для семьи всадника или даже слуг, если те держались на расстоянии… при обычных обстоятельствах. Обычные обстоятельства подразумевали, что всадники развивают надлежащую связь со своими драконами. За последние восемь лет Гейль установила такую связь с Лиазмариньей (Liāzmariña), и Эйгон позаботился о том, чтобы его дети сделали то же самое со своими драконами. С такой связью приходила и сдержанность самих драконов. Драконы были разумными существами, умнее любого другого известного ему животного, кроме самих людей. Они улавливали эмоциональные нюансы своих всадников, а это значило, что совместное проживание без необходимости разделять их было более чем возможным. Он посмотрел на дальнюю сторону, в нескольких сотнях метров отсюда. Другой вход в стойла вел к остальной части крепостного комплекса, где он и его семья проводили большую часть времени — там было гораздо уютнее. Эйгон обменялся парой слов со старшим смотрителем — пожилым мужчиной, когда-то работавшим в Драконьем Логове Королевской Гавани. Тот сообщил, что запасы мяса для драконов подходят к концу. — Сегодня днем я отправлю Мисарагорна поохотиться на китов, — сказал ему Эйгон. Хотя Гейлитокс (Gaelithox), золотой дракон Касториса, серо-голубая драконица Полаэриса Тираксес (Tyraxes) и черный дракон Валарра Шрикос (Shrykos) были уже достаточно взрослыми и крупными, чтобы охотиться самостоятельно, Эйгон не решался отпускать их без присмотра детей, чтобы те учили их охотиться не на домашний скот. Их соседи с Летних островов не одобрят, если драконы начнут истреблять их средства к существованию, тем более что на Валано разводили крайне мало крупного рогатого скота и коз. Отчасти поэтому он старался привить драконам вкус к мясу китов, дельфинов, акул и тунца. Пока что это помогало. Его внимание привлекла черная змеиная голова, высунувшаяся из пещеры; из горла существа вырвался низкий рокот. Эйгон взглянул на старого смотрителя, молча веля ему заняться Шрикосом. Старик склонил голову и отправился прислуживать дракону Валарра. Уголок губ Эйгона приподнялся в легкой усмешке, когда он увидел, как старый смотритель командует молодым помощникам нести инструменты для чистки. Нужда дракона заключалась в экскрементах, которые требовалось вынести из обиталища Шрикоса. Дракон Валарра предпочитал оставлять отходы в глубине стойла, в отличие от большинства других драконов, которые предпочитали делать это в полете. Никто не знал, почему Шрикос поступает именно так, тем более что драконы не были прикованы цепями и могли свободно вылетать. Но Эйгон думал, что игривость Валарра каким-то образом передалась его питомцу. Наконец, Мисарагорн величественно вышел на открытую площадку из своего стойла. Земля глухо содрогалась под его весом, пока он ступал на когтистые крылья и задние лапы. За последние пять лет Мисарагорн вырос невероятно — теперь он был либо размером с Караксеса, либо лишь немногим меньше Кровавого Змея, который был старше его на тринадцать лет. Старый смотритель предполагал, что Мисарагорну не потребуется много времени, чтобы догнать по размеру Вермитора — возможно, еще от десяти до пятнадцати лет. И если такой темп роста сохранится, Мисарагорн мог достичь размеров Мераксес к шестидесяти или семидесяти годам. А десятилетия спустя — возможно, и самой Вхагар. Еще один интересный момент, упомянутый смотрителем: Тираксес, драконица Полаэриса, росла быстрее, чем Мисарагорн в период его самого бурного роста. К настоящему моменту она уже догоняла Гейлитокса и Шрикоса, хотя они вылупились в колыбелях Касториса и Валарра, когда Тираксес была на три года младше. Эйгон задавался вопросом: не потому ли это произошло, что Тираксес вылупилась благодаря кровавой жертве и костру, зажженному драконьим пламенем Лиазмариньи и Мисарагорна? Яйцо, из которого вышла Тираксес, превратилось в камень вскоре после того, как они покинули Драконий Камень и огонь Драконьей горы. Лиазмаринья еще не откладывала кладок, и пока мальчики подрастали, Полаэрис начинал чувствовать себя обделенным, глядя, как Валарр и Касторис навещают и кормят своих драконов. Эйгон знал, что можно вылупить окаменевшие яйца. Дейенерис сделала это с помощью кровавой жертвы и, возможно, благодаря магическим силам, пришедшим вместе с красной кометой. Углубившись в изучение магии, он понял, что это был грубый, но эффективный метод. Напитать пламя погребального костра плотью живого человека (пламя всегда ассоциировалось с жизнью и созиданием) вместе с плотью мертвеца (символом смерти) под знаком магии — красной кометой… всё это в совокупности давало достаточно магии, жизни и смерти, чтобы пробудить холодный камень к жизни. Огонь, ставший плотью. Плоть, созданная из огня, магии и смерти. Он не считал то событие случайностью и был уверен, что Дейенерис, знала она об этом или нет, получила помощь — божественную или, возможно, от Кровавого Ворона, — чтобы провести ритуал именно в момент появления кометы. Уже не в первый раз он сокрушался, что не прочитал эти проклятые книги. К счастью, к тому времени он уже знал о магии достаточно, чтобы понять, как заставить вылупиться каменное яйцо Полаэриса. Валирийцы, а точнее Валирийские Лорды — драконьи владыки, — вероятно, были почти такими же магическими существами, как Дети Леса. Это становилось всё яснее по мере того, как он собирал тексты и доказательства. Простая истина заключалась в том, что… Дом Таргариенов был химерическим. В генетическом смысле, разумеется. Когда говорят, что Таргариены — родичи драконов, это следует понимать буквально. Точно так же, как буквально следует воспринимать природу Детей Леса. Древние валирийцы, спустя долгое время после того, как они приручили драконов, пользовались дурной славой из-за своей тяги к мерзкой магии крови и темному колдовству. Гогоссос был ярчайшим примером этих злодеяний: там скрещивали зверей и людей, создавая получеловеческих существ. Удивит ли кого-нибудь мысль о том, что древние валирийцы обладали столь обширными познаниями в этой области лишь потому, что когда-то проделали это с собой? Возможно, чтобы развить в себе качества, которые драконы могли бы чувствовать и распознавать по запаху, делая связь между всадником и зверем более «естественной» и избавляя от необходимости использовать драконьи рога? В любом случае, благодаря этому родству «магичность» их крови на несколько порядков превосходила силу крови обычного человека. Врожденная ценность крови драконьих владык — и с точки зрения жизни, и с точки зрения магии — была куда выше для ритуалов, чем жизнь и смерть простолюдина. Если бы Дейенерис пролила свою кровь на каменные яйца, вполне возможно, что под красной кометой они бы вылупились и без посторонней помощи. Он припоминал что-то о Мелисандре, приносившей в жертву детей Роберта Баратеона, чтобы заглянуть в будущее — якобы потому, что в них текла «королевская кровь». Но он гадал: не жертвовала ли она несчастными детьми именно из-за их таргариенской крови, а не из-за какой-то эзотерической и расплывчатой идеи о «божественности» королевской власти? Как бы то ни было, он вместе с Гейль пустил кровь Полаэрису, чтобы смазать ею каменное яйцо, прежде чем заставить Лиазмаринью и Мисарагорна разжечь костер, на котором яйцо покоилось более двух суток. Драконье пламя тоже было на порядки магичнее всего, что он знал, за исключением, пожалуй, Чардрев. Существа из огня и магии, способные выплевывать взрывной напалм — если что-то и могло заменить красную комету в качестве «топлива» для искры жизни, то только их пламя. И это сработало. Каменное яйцо треснуло, и как только Полаэрис взял дракончика на руки, узы установились. «Хм». Хотя метод доказал свою успешность и, возможно, вел к росту более крупных драконов, он также допускал, что приток магии на столь ранней стадии мог быть важнее самого способа вылупления. Впрочем, он мог ошибаться в обоих случаях, и всё это было лишь делом случая и прихоти судьбы. В конце концов, Мисарагорн тоже был задохликом, пока спустя годы не начал стремительно расти — как раз тогда, когда сам Эйгон немного оправился от депрессии и нигилизма. Мисарагорн издал низкий рокот и резкое воркование, уставившись на Эйгона своими огромными змеиными глазами. Эйгон усмехнулся и подошел к своему нетерпеливому дракону. Он положил руку на теплую морду Мисарагорна; дракон выгнул шею и приник к земле, чтобы всадник мог взобраться на спину. Эйгон подчинился, вскарабкался наверх и вскоре уже был пристегнут к седлу. Мисарагорн расправил крылья, занявшие почти треть ширины стойл, и после нескольких сотрясающих землю шагов взмахнул ими, унося их прочь, в беззвездную ночь. Час спустя… Ветер приглушенно выл в ушах на такой высоте; хлопки кожаных перепонок Мисарагорна, сопротивляющихся потокам воздуха, здесь, над облаками, звучали громче. Это был утешительный звук — шум бьющихся крыльев. Звук, сливающийся с мягким дыханием Мисарагорна, которое он ощущал всем телом через седло. Он чувствовал вдох, выдох и следующий за ним резкий трепет мембраны на ветру — симфония мирной музыки, которой он так дорожил. «Мирная музыка», — размышлял он, не отрывая взгляда от звезд, висевших так далеко в ночном небе над облаками. Музыка, казавшаяся мимолетной на фоне всего, что происходило… и всего, что предстояло сделать. На короткое время он мог забыть обо всём. Забыть о долгосрочных интригах с далекими целями, забыть о войне, забыть о Западе и просто лететь под звездами, подставляя лицо бьющему ветру. Вскоре солнце начало выползать из-за горизонта, медленно гася звезды своим светом, и Эйгон вздохнул, понимая, что пора возвращаться. Он направил Мисарагорна назад — они наверняка улетели на сотни миль от дома. Мисарагорн взревел и взял курс на юг, к Валано, к дому. «Дом…» — Эйгон зациклился на этом слове, пока они летели к Коринту. Коринт не был домом. Не совсем. Ни для него, ни для его народа. Эйгон выпрямился в седле и бросил жесткий взгляд на его край. Он продолжал смотреть туда, даже когда они приземлились на холме близ фермерских полей в нескольких милях от города, и первые лучи рассвета коснулись мира. — Дом… — выдохнул Эйгон с усталостью в голосе. Желание сопротивляться главному источнику своего беспокойства медленно угасало. Он помнил это так отчетливо, будто всё было вчера. Он был так воодушевлен, так уверен — и в какой-то мере оставался уверен до сих пор, — что на западе должен быть другой материк. На этой уверенности он построил будущее своей семьи и народа. Хотя простые люди не знали точно, где находятся обещанные им земли, слишком многие знали о его «мечте» о землях на Западе. Если он их не найдет, это нанесет сокрушительный удар по его авторитету и репутации. А терять их в таком жестоком мире было опасно, даже несмотря на то, как усердно он укреплял верность своих подданных. Разумеется, помогало то, что объективно простолюдины с Драконьего Камня стали жить в разы лучше. Но, к сожалению, чем дольше отсутствовали корабли «Леди Рассвет» и «Открытие», чем дольше они не возвращались, тем сильнее росло давление. Обстоятельства вынуждали его отказаться от стремления на Запад и довольствоваться землями, которые он точно мог захватить. Лицо Эйгона напряглось, по нему пробежала мрачная тень. Он ненавидел саму идею соглашаться на что-то посредственное. Его бесило, что это становилось реальностью, и еще больше бесило, что им, возможно, придется осесть где-то в Эссосе. Руки Эйгона сжали рукоять седла; в ушах зазвучал тихий скрип кожи, пока он обдумывал эту мысль. Он не хотел оседать в Эссосе, особенно на материке. Это была проигрышная стратегия. И, честно говоря, по одной-единственной причине. Безликие. Он видел, на что они способны, и искренне их опасался. Не потому, что они могли убить его самого, а потому, что в любой момент они могли уничтожить всё, что он строил, и безнаказанно вырезать его семью. У него не было защиты от них. Единственное, что могло играть ему на руку — это запредельно высокая цена за его голову и головы его родных, которую вряд ли кто-то смог бы заплатить. Но останется ли цена неподъемной, если коалиция Вольных Городов сочтет его нестерпимым врагом? Что, если он наступит им на хвост, став соседом либо в Долинах Расписных гор, либо в землях старого королевства Сарнор на севере Эссоса? Он не смог бы мирно сосуществовать с работорговцами по обе стороны своих границ. Он ожидал жесткого ответа, если разрушит Залив Работорговцев и сорвет торговлю людьми. А вариант «жить дружно» с рабовладельческими обществами был для него неприемлем — он знал последствия политики закрытых глаз. Ценности, которые он прививал своему зарождающемуся обществу, просто растворились бы в окружении соседей. Так же, как Китай и Индия влияли на Азию. Как финикийцы и минойцы влияли на Грецию и Левант. Как Греция влияла на Рим, Персия — на арабов, а Рим — на всю Европу. Это оставляло лишь Морак — оба острова Морак — как единственный жизнеспособный вариант для заселения. Малонаселенные острова, где лишь Фарос и Порт-Морак были крупными поселениями с общим населением около восьмидесяти тысяч человек. Множество деревень вдоль западного побережья были малочисленны из-за постоянных набегов работорговцев, что, как ни прискорбно, делало эти земли легкой добычей. Но оба острова были бедны. Согласно отчетам, там не было ресурсов, кроме леса, угля и железа — вероятно, поэтому их никогда всерьез не осваивали ни гискарцы, ни выходцы из И-Ти. Равнины на севере были полупустынными, лишь малая часть годилась для интенсивного земледелия, а юг занимали густые тропические леса. Главными плюсами были возможность превратить острова в торговый хаб и близость к И-Ти, где было полно ресурсов, нужных его народу. Он мог бы завоевать Кварт и соседние города, не привлекая особого внимания остального Эссоса, который редко заглядывал так далеко на восток. Это были земли на твердую «четверку» — не самый худший вариант. Но и не лучший. Возвращение в Вестерос, очевидно, даже не обсуждалось. Чем больше он размышлял о деревьях с коллективным разумом и их озлобленных слугах, тем больше росло его подозрение относительно их взглядов на человечество в целом. Масла в огонь подливали отчеты от Селизы и остальных из Королевской Гавани: судя по всему, Пляска Драконов была уже не за горами. По правде говоря… Он потянулся к потайному карману сбоку от седла, достал тубус из толстого тростника и положил его на колени. Развязав крепежные петли, он открыл крышку и извлек карту, хранившуюся внутри. Он не верил, что где-либо в Старом Свете найдется подходящее место для поселения. Эйгон окинул свернутую карту усталым взглядом — взглядом, напоминающим поношенную, потрескавшуюся кожу, — и тяжело провел ладонью по лицу. Мгновение спустя он вернул тростниковый тубус в карман, развернул саму карту и уставился на нее обвиняющим взором. Он очень надеялся, что не ошибается и что на Западе действительно что-то есть. Это было бы идеально… новая земля… новое начало… новая система управления. Это было… идеалистично. «Страна свободных». Что ни говори об американцах, но они умели создавать мечты и принципы, эхо которых проносилось сквозь века. Идеи трудно убить, и нацию, основанную на таких принципах, будет сложно разрушить или изменить. У него было бы время, свобода и легитимность, чтобы сформировать общество, которое он хотел создать, — общество, способное просуществовать поколения, общество, которое его семья могла бы поддерживать и возглавлять, работая вместе над изменением остального мира в безопасности. И все же… скорее всего, такие идеи и мечты были лишь несбыточной грезой, потерянной попыткой переосмыслить само понятие «быть валирийцем». Мисарагорн издал рычание, полное животной настороженности, и Эйгон вырвался из своих мрачных мыслей. Он слабо улыбнулся, когда дракон повернул к нему голову. — Я знаю, друг мой, — сказал Эйгон, сворачивая карту. Он протянул руку и ласково похлопал по сталеподобной чешуе своего спутника. — Я не теряю надежды, — произнес он со слабой, мимолетной улыбкой. — Время еще есть. «Это правда», — подумал он, становясь чуть более оптимистичным. Учитывая грядущую войну на Базиликовых островах, которая наверняка затянется на много лун, может пройти целый год, прежде чем он вернется. «Случиться может что угодно», — размышлял он, пока его взгляд скользил по очертаниям Вестероса, Эссоса, всего Известного мира… и по контурам Соториоса, взятым со старых карт летнийцев, хранившихся в библиотеках дворца семьи принца Джаллы. Возможно, к моменту его возвращения он окажется прав, и его встретят «Леди Рассвет» и «Открытие», вернувшиеся из плавания на Запад и нашедшие их новый дом. Его рука проследила по карте, созданной им самим на основе копий тех древних карт, и он замер на западном побережье Соториоса, уходящем на юг на тысячу лиг. Его люди подтвердили точность этих карт и проследовали на юг еще на несколько сотен лиг дальше. Береговая линия вполне могла тянуться тысячи лиг, прежде чем повернуть на восток. Его люди так и не увидели конца западному побережью Соториоса, как не видели его и летнийцы ни на своих картах, ни в устных хрониках. По словам устных историков, хранивших предания о свершениях своего народа, те карты (хотя те, что видел он, не были оригиналами и были сделаны всего несколько веков назад с копий, которые сами были копиями других копий) были созданы в разгар эпохи великих открытий летнийцев. Та эпоха длилась почти столетие: летнийцы путешествовали от южных берегов Вестероса и Эссоса, устанавливая контакты и торговлю с туземными народами тех земель. Однако они исследовали мир не только в тех направлениях. Нет, они сделали гораздо больше. Взор Эйгона переместился к северной оконечности Соториоса, уходящей вниз по обе стороны континента. Их народ продвинулся на юг дальше, чем кто-либо другой за последние тысячелетия, насколько он мог судить. Почти так же далеко, как они плавали к Вестеросу и Эссосу. Но… Разница была лишь в том, что многие, очень многие их исследователи бесследно исчезали, направляясь на юг и запад. Те же, кто возвращался, утверждали, что океаны там бездонны, а волны могут вырастать выше гор даже при ясном небе. Существовали и старинные песни, предостерегающие о берегах штормов. Когда три принца так и не вернулись, как рассказывал историк, народ поверил, что заговорили боги, и велел прекратить исследования юга. Летнийцы придерживаются этого убеждения и сегодня, и оно лишь укрепляется всякий раз, когда кто-то ступает на Соториос — континент, который с одинаковой легкостью губил летнийцев, гискарцев и даже валирийцев со всей их магией. Что, по словам историков, не случалось уже на протяжении многих жизней. У летнийцев даже были поэмы об этом континенте. Одна, особенно жуткая, повествовала об экипаже, который когда-то шел вдоль кромки Соториоса; их заманили в темные леса сладкие песни, сыгравшие на природном любопытстве моряков, — только для того, чтобы те оказались навсегда заперты великим злом. Судя по всем историям, которые он смог собрать — эссосским и вестеросским, — Эйгон не думал, что летнийцы сильно преувеличивали. Его мысли невольно обратились к тайнам Йина. И какой же загадкой был этот Йин. Само название «Йин» было тайной, происхождение которой он не мог проследить. В нем не было этимологических связей ни с гискарским, ни с валирийским, ни с летним языком. Это могло быть слово древних йинийцев или его производное, но он сомневался, учитывая, насколько древним был этот город. Никто не знал, кто воздвиг эти руины. Некоторые утверждали, что он старше самого времени, и в каком-то смысле это, вероятно, было правдой. Ходили слухи, что руинам тысячи лет, и вполне возможно, что это был один из первых городов в истории Планетоса, особенно учитывая континент, на котором он находился. И он тоже был выстроен из черного маслянистого камня — того самого, что находили в И-Ти и Асшае. Неодолимая связь с древней цивилизацией Империи Зари. Был ли Йин первым городом, где его создали, и стал ли он первой цивилизацией, обратившейся в прах из-за использования скверной магии — скверны, что тлеет там и по сей день? Вздохнув, он тряхнул головой, отгоняя мысли о загадках и магии, и снова сосредоточился на карте. Несмотря на все предания и поэмы о гибели и ужасах Соториоса, в его голове было нечто иное, когда он впервые увидел те древние карты. Он увидел в них нечто знакомое. Он почувствовал это где-то глубоко внутри. Он подался вперед в седле, его пальцы впились в края карты, прежде чем он расслабился и проследил указательным пальцем вдоль западного побережья Соториоса за внутренним выступом — береговая линия уходила на юг под углом примерно в сорок градусов. Очертания, которые были ему слишком хорошо знакомы. Это было безумно. Построено на одних надеждах. Но… Это не было абсолютно, тотально и бесповоротно невозможно. Это было чувство, которое он не мог стряхнуть. Даже сейчас, когда корабли всё еще не вернулись. Чувство уверенности, которого он никогда не ощущал так сильно, как в тот момент. И когда его люди подтвердили форму Западного Соториоса спустя несколько лет после поселения на Валано… он укрепился в своей вере в Запад больше, чем когда-либо. Если отбросить то, что Соториос был апокалиптической версией Африки, накачанной наркотиками и болезнями, именно его форма дала ему надежду. Именно она породила идею и веру в то, что к западу от Соториоса… к западу от Летних островов действительно что-то есть. Его взгляд переместился на Вестерос и западный Эссос, следуя за контурами восточного побережья Вестероса — его «зубцами» — и западным берегом Эссоса. Он никогда не задумывался о форме континентов или тектонических плитах, пока не увидел летнийские карты Соториоса. Это стало триггером, заставившим всё в его голове встать на свои места. Было совершенно очевидно, что когда-то, миллионы и миллионы лет назад, Эссос и Вестерос были соединены полностью, а не просто перешейком, как это было несколько тысяч лет назад. Когда-то давным-давно Вестерос и Эссос были единым массивом суши. Совсем как это было на Земле. Когда он вернулся в Вестерос, он запросил из Староместа книги о землетрясениях и получил их… то есть, судя по ним, случаи землетрясений были крайне редки. И несмотря на его огромное недоверие к Староместу, он не думал, что они станут лгать о чем-то столь обыденном, будь то факт или легенда. А значит, было весьма вероятно, что тектоническая плита, на которой покоился Вестерос, когда-то оторвалась от эссосской плиты. Он вглядывался в изрезанную береговую линию восточного Вестероса. Вполне возможно, что западные части Долины и большая часть её юга слились с северными частями континента — подобно тому, как Индия когда-то столкнулась с Азиатской плитой. Он перевел взгляд на Костяные горы. «Примерно как эти горы», — размышлял Эйгон. Вполне возможно, что на дальнем конце Эссоса существовала — или до сих пор существует — еще одна тектоническая плита, Асшайская, которая давит на западную эссосскую плиту, создавая Костяные горы. Хотя он не был уверен, что могло вызвать появление так называемого Великого Песчаного моря — пропасти, столь же глубокой, сколь высоки были Костяные горы. Он отвлекся от этой загадки и провел рукой по другому горному региону. Расписные горы. Они тоже могли быть результатом движения плит, хотя их высота была значительно меньше, чем у Костяных гор, и скорее сопоставима с горами Долины. Они напоминали ему Альпы или, что было бы точнее, Шотландское нагорье… только на несколько сотен миллионов лет моложе с точки зрения эрозии. Тонкая улыбка тронула его губы. Еще одно зеркало в комнате зеркал. Хотя главными географическими исключениями были Вестерос и Ультос, у которых не было прямых аналогов, у народов Вестероса они имелись. Дорнийцы явно были неким гибридом Северной Африки и Испании; Простор, Западные земли и другие королевства — вариантами европейских народов как по культуре, так и по внешности. Северяне, или, скорее, Первые Люди, представляли собой некий кельтско-англосаксонский гибрид с традициями, похожими на обычаи древней Англии и Шотландии. «Игра престолов» могла быть своего рода «накачанной» версией Войны Роз плюс куча других исторических войн, но народы Вестероса совершенно очевидно создавались по образу Западной Европы. А Эссос… с его народами к западу от Костяных гор, вдохновленными римлянами, ассирийцами, монголами и даже финикийцами, наряду с дальневосточными цивилизациями к востоку от них — было ясно, что Вестерос и Эссос являются эквивалентом Евразии. Летние острова и Наат были цивилизациями Западной Африки с влиянием карибской культуры… и, вполне возможно, представителями всей Африки к югу от Сахары, учитывая магическую токсичную пустошь, которой являлся Соториос. И, рассуждал Эйгон, если взглянуть на северное побережье Соториоса и Залив Работорговцев, можно увидеть, как детали мозаики сходятся — точно так же, как Морак мог бы вписаться в восточные части Соториоса. «Версия Пангеи в Планетосе», — подумал он, глядя на карту критическим взглядом. А это значило, — его глаза остро впились в пергамент… Что местная версия Америки вполне могла существовать. Раз уж так много мест, народов и даже тектонических плит казались знакомыми… почему Запад должен отличаться? Пусть не по географическим очертаниям, но наверняка по климату, ресурсам… расположению. Он тяжело вздохнул и повернулся к восходящему солнцу. Главной проблемой его теорий, проблемой, которую он до сих пор не решил, был Ультос. Ультос беспокоил его так же сильно, как и пропавшие экипажи его кораблей на Западе. Он проделывал дыры в его схемах. Даже сейчас, годы спустя, у него не было аналога для этого таинственного континента. Был ли он похож на Юго-Восточную Азию? На Австралию? Или… на Америку? Может, он в корне ошибался насчет Запада? Вдруг Закатное море — это просто гигантская водная пустыня, рядом с которой померкнет Тихий океан? Его рука поднялась к бороде; он бессознательно теребил её, пока его глаза буравили карту на коленях, задерживаясь на Ультосе. И-тийцы никогда по-настоящему не исследовали его, насколько он мог судить по книгам и отчетам своих моряков, общавшихся с и-тийскими торговцами и учеными, хотя континент находился прямо у них под боком… относительно говоря. И не зная, как далеко на восток тянется Ультос… он не знал, сколько суши на самом деле может быть в этом мире, который по размеру был идентичен Земле. Он снова перевел взгляд на Семь Королевств и провел пальцем вдоль своих измерений континента, основанных на известной длине Стены — сто лиг, или около трехсот миль. Это означало, что Семь Королевств составляли примерно от двух третей до пяти шестых размера Австралии. А если включить Земли за Стеной, то площадь Вестероса вполне могла быть в 1,25–1,5 раза больше Австралии. Эссос к западу от Костяных гор был в 1,5–2 раза больше Семи Королевств. То же самое можно было сказать и о землях к востоку от Костяных гор, чьи окраины еще не были полностью нанесены на карту. Итого, общая площадь Семи Королевств и Эссоса составляла примерно 4 или 5 площадей Семи Королевств — от 10 до 15 миллионов квадратных миль. Земля, для сравнения, имела около 60 миллионов квадратных миль суши, а значит, от 45 до 50 миллионов квадратных миль оставались не нанесенными на карту. Планетос не был Землей, это очевидно, но сходств в народах и климатических зонах было слишком много, чтобы игнорировать высокую вероятность существования подобных земель в неисследованных регионах. И если предположить, ради спора, что Соториос был в 3–6 раз больше Вестероса, а Ультос примерно равен ему по площади, всё равно оставалось от 9 до 14 миллионов квадратных миль неучтенной суши (даже если считать Соториос и Ультос в 6 раз больше Семи Королевств). Его взгляд переместился к Студеному морю. Ибб и регион Вечной Зимы, который, как он подозревал, соединял Вестерос с Эссосом, вероятно, составляли значительную часть этой суши. И Южный полюс тоже, учитывая доказательства того, что океанические течения и вращение Планетоса схожи с земными. Но даже при этом оставались огромные территории, не имеющие объяснения. Это при условии, что Планетос по площади суши был схож с Землей. Что, конечно, не гарантировалось. «И всё же, — подумал он о «Леди Рассвет» и «Открытии», бороздящих Запад, — меня утешают свидетельства того, что мои предположения о неизведанных землях не беспочвенны». Отчеты о сильных ветрах, бивших в борта кораблей в первые луны плавания, ясно указывали на то, что ветра и океанские течения были примерно такими же, как на Земле. Еще одна галочка в пользу его веры в новый материк где-то на Западе. Эйгон свернул карту, но еще несколько мгновений держал её в руках, глядя на восходящее солнце. Он не игнорировал и то, что может означать его правота… и какой выбор ему придется сделать, если худшие из его опасений подтвердятся. Шансы… шансы найти цивилизацию на этом материке были высоки. Особенно если он хоть чем-то напоминал Америку. Лицо Эйгона стало мрачным. Он не был уверен, надеется ли он на то, что земель необитаема, или на то, что там есть люди. Вероятность того, что материк окажется похожим на Соториос, была высока, учитывая, что он, скорее всего, располагался на экваторе или чуть выше него — там, где «Леди Рассвет» и «Открытие» проводили картографирование, когда он в последний раз получал вести. Если там были люди, значит, место было пригодным для жизни. И, если говорить жестоко… если это место хоть чем-то похоже на Америку, то, скорее всего, не его люди погибнут от болезней, заразы… и войны. Мрачность сменилась выражением мучительного раздумья. Он думал об этом… о том, что он сделает, если на этой земле окажется цивилизация… более слабая цивилизация. Повторит ли он то, что было сделано в его собственном мире? Уничтожит ли цивилизации намеренно, оружием и болезнями, какими бы чуждыми или дикими, или, наоборот, развитыми они ни казались? Сможет ли он это сделать? Обречь целый народ? Он знал: ни одна цивилизация не основывалась без кровопролития… и не развивалась без него. Было наивно думать иначе. Если его люди высадятся на их берегах, война более чем вероятна, особенно если те цивилизации похожи на индейцев или ацтеков. Конечно, была вероятность, что эти люди окажутся более продвинутыми… в технологиях или магии. Насколько он знал, они могли оказаться каким-нибудь жутким союзом Древней Валирии и Детей Леса. Эйгон тряхнул головой, наклонился вперед и похлопал Мисарагорна по чешуе. — К форту, друг мой. Вскоре они снова были в воздухе. Когда впереди показался форт, Эйгон вытеснил мысли о Западе и вероятностях из головы. Нет смысла думать об этом сейчас. В ближайшем будущем предстояло сделать гораздо больше. Пока что. ***** 108 от З.Э. — Порт-Коринф ПОВ сира Галаэниса Галаэнис стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, как лейтенанты муштруют людей. Звенела сталь, свистели стрелы и сталкивались щиты — и всё это под аккомпанемент выкрикиваемых приказов и бранных поучений со стороны командиров. Последнюю неделю такая картина наблюдалась от рассвета до заката: они готовились к скорой войне на Базиликовых островах. «Красота», — подумал Галаэнис с усмешкой. Поистине прекрасно будет наконец вкусить битвы после стольких лет мира. Три с половиной тысячи человек — и один дракон — вскоре отправятся к тем проклятым островам, и ему не терпелось увидеть, как всё там будет предано огню и стерто в порошок. Смех рядом вырвал его из раздумий. Маэрро смотрел на него с такой же ухмылкой: — Поди, о смерти грезишь, кровище и разрушениях, а? — Вроде того, — ответил Галаэнис. — Не скажу, что сам этого не жду, — проговорил Маэрро спустя мгновение. — Хотя много ли нам достанется той битвы — бог весть. Галаэнис бросил на него недоуменный взгляд. Маэрро пояснил: — Дракон Принца может сжечь там всё дотла еще до того, как мы вообще ступим на эти треклятые острова. — Дракон не может завоевывать, — возразил Галаэнис. — Верно, но он может уничтожать, — многозначительно парировал Маэрро. Он разговаривал с Принцем и знал: целью было не только низвергнуть этого самозваного Короля Базиликовых островов, но и уничтожить как можно больше корсарских цитаделей. А многие из этих укреплений находились в таких защищенных местах, куда драконье пламя не могло добраться. — Ты же знаешь, есть места, куда дойдут только люди, — указал Галаэнис. — И в некоторых из них будут загоны для рабов. Принц не захочет их сжигать. — Твоя правда, — нехотя согласился Маэрро, и Галаэнис внимательно посмотрел на своего старого друга. Он чувствовал, когда того что-то беспокоит. — Хочешь что-то сказать, старый друг? — спросил Галаэнис. Маэрро взглянул на него, и на миг показалось, что он признается, в чем дело. Но тот лишь покачал головой: — Нет, ничего. Галаэнис подождал еще пару мгновений, прежде чем кивнуть. Если тот не хочет говорить — даже если видно, что это его гложет, — пусть будет так. Он вернулся к наблюдению за учениями, время от времени вмешиваясь, чтобы поправить людей. Кому-то нужно было поправить постановку ног, кому-то — манеру смыкать щиты, но в целом ни ему, ни лейтенантам вмешиваться приходилось редко. Все мужчины были обязаны тренироваться, даже выполняя свою основную работу. Рыбаки, фермеры, ремесленники и корабелы — все оттачивали мастерство и поддерживали навыки. В мирное время упор на физическую подготовку был меньше, но её всё равно не забрасывали. Точно так же раз в три луны проводились занятия по тактике и стратегии. Это касалось даже резервистов — тех, кого могли призвать в случае крайней необходимости; им давали больше свободы от службы в обмен на меньшее жалованье. Принц делал упор на военное дело, и Галаэнис подозревал: это потому, что в ближайшем будущем армия может им очень пригодиться. Принц верил, что на Западе есть земли — с той же уверенностью, что была у Дейнис Сновидицы, — и Галаэнис подозревал, что эти земли могут оказаться не такими уж безлюдными, как надеялся Принц. Не осталось незамеченным и то, что Эдмин, один из лучших лейтенантов, которого Галаэнис прочил в командиры в будущем, отплыл на западных кораблях вместе с полусотней латников. Не укрылось от глаз и то, что многие освобожденные рабы были юнцами — либо в том возрасте, когда начинают воинское обучение, либо на пороге возмужания. Купить и обучить их было дешевле, чем нанимать наемников, и, как цинично полагал Галаэнис, они были куда более мотивированы учиться сражаться, хотя бы ради сохранения собственной свободы. К тому же так было легче гарантировать, что их преданность не пошатнется. Спустя несколько часов учения подошли к концу, и он вместе с Маэрро направился к гавани, где корабли загружали провизией. Ждать осталось недолго — всего пять дней до отплытия. Их флот представлял собой смесь судов старой и новой конструкции. К карракам, которые и так были крупнее средних эссосских посудин, добавились галеоны — так Принц называл огромные корабли, ставшие флагманами их флота. Всего у них было восемь таких судов. Два находились на Западе, еще два должны были отправиться на Восток, в И-Ти, с полудюжиной каррак вскоре после их отплытия на Базиликовые острова. Один галеон останется в порту, а оставшиеся три пойдут в атаку на пиратов. Каждый галеон поведет за собой десять каррак, вооруженных скорпионами и снарядами с «кувшинным огнем» (разновидность горючей смеси). Три с половиной тысячи человек были распределены по этим судам. — Похоже, поймали еще одного, — заметил Маэрро, и Галаэнис проследил за его взглядом. И действительно: пара коринтских каррак конвоировала эссосскую карраку в гавань. Послышался рев. Галаэнис обернулся и увидел дракона принца Эйгона, пролетающего над гаванью. — И как у него это получается? — спросил Маэрро. — О чем ты? — Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — с легким раздражением бросил Маэрро. Галаэнис посмотрел на него недоуменно, и Маэрро, не впечатленный этим взглядом, наконец добавил: — Вся эта разведка. Галаэнис вскинул брови и пожал плечами: — Не знаю. — И, честно говоря, ему было всё равно. Таргариены не были обычными людьми. Не зря говорили, что они ближе к богам, чем к смертным. С чего бы удивляться тому, что Принц командует драконом так, как он это делает? Владыки драконов древности, согласно легендам, могли и не такое. — Так вот что тебя беспокоит? — спросил Галаэнис, взглянув на друга. — Думаешь, Принц провернет нечто подобное и отнимет у нас всю славу? Увидев лицо друга, Галаэнис расхохотался. Да помогут Семеро этому дурню. Он хлопнул Маэрро по спине: — Ты же знаешь Принца. Он не лишит нас славы. — Меня больше беспокоит, что этот дракон обкрадет нас, — проворчал Маэрро, хотя было видно, что это шутка. Галаэнис снова рассмеялся. — Мне доложить Принцу, что ты затеял соперничество с его драконом? Вид охватившей Маэрро паники заставил Галаэниса хохотать еще громче. — Нет никакого соперничества! — Разумеется, нет, — сказал Галаэнис, успокоившись, и вскинул бровь. — Ни один человек на такое не способен. — Он тряхнул головой. — Хватит. Пойдем посмотрим, остались ли на этот раз выжившие. Пару дней назад они перехватили другое судно, и всех пиратов казнили сразу же, как только разоружили и взяли в плен. Для пиратов пощады не будет. Ни для тех, кто возомнил себя хищником у берегов Валано, ни для тех, к кому они скоро нагрянут на Базиликовые острова. Их ждут только смерть и огонь. ***** 108 от З.Э. — Порт-Коринф ПОВ Валарра Валарр с трепетом наблюдал за тем, как на корабли грузят припасы. Тяжесть ситуации давила на него так, словно весь вес Шрикоса переместился ему на грудь. Он знал, что есть плохие люди, пираты, которые обидели их народ, и отец собирается их наказать. «Это хорошо», — думал Валарр, когда отец рассказал им об этом две недели назад, но теперь… в день отплытия… теперь он не хотел, чтобы отец уезжал. Он хотел, чтобы отец остался с ними. Мальчик посмотрел на своих старших братьев, стоявших рядом, пока мама говорила с одним из гвардейцев. Братья, казалось, не беспокоились. Они говорили, что гордятся отцом, который вернет их людей домой; что отец покажет, что он — настоящий дракон, и враги скоро узнают, каково это — тянуть дракона за хвост. По крайней мере, так они выглядели со стороны, но Валарр не очень-то им верил. Они просто старались казаться храбрыми ради отца. Так же, как и он сам пытался казаться храбрым. Спустя некоторое время он увидел отца, идущего к ним. Тот был одет в сине-красные одежды, которые Валарр видел на нем лишь тогда, когда отец встречался с принцем Джаллой. У отца было очень серьезное лицо, заметил Валарр, когда тот подошел ближе. Отец подал знак гвардейцам, взглянул на сыновей, и эта серьезность смягчилась. Отец присел перед ними на корточки. Кольчуга под его одеждой отозвалась негромким, глухим звоном, который затих, когда бородатое лицо отца оказалось на одном уровне с их лицами. — Мальчики мои, — сказал отец с тихим вздохом, в котором, однако, слышалась гордость. Он положил одну руку на плечо и шею Полаэриса, а другую — на плечо Валарра. Касторис стоял посередине между ними. Отец мягко улыбался, подолгу задерживая взгляд на каждом из них, словно пытался навечно запечатлеть их лица в своей памяти. После долгого молчания, которое не решался нарушить ни он, ни братья, отец заговорил своим гулким голосом: — Каковы слова нашего Дома? — Под нашими крыльями — мы защищаем, — хором ответили они, повинуясь привычке. Отец улыбнулся, и вокруг его глаз собрались довольные морщинки. Он медленно и весомо кивнул. Эти слова отличались от слов Таргариенов «Пламя и Кровь», но отец говорил, что их девиз — это часть понятия «Защищать». Что их долг как хранителей своего народа — оберегать, помогать и следить за тем, чтобы каждый, кто последовал за их семьей, был под защитой. Пламенем и кровью, если того потребует нужда. — Под нашими крыльями — мы защищаем, — тихо повторил отец, и морщины в уголках его глаз стали глубже, тяжелее, суровее. — Это тяжелые слова, сыновья мои. — Отец тепло улыбнулся им сквозь бороду, и Валарр почувствовал, как рука отца на его плече чуть сжалась. — Эти слова несут ответственность, которая больше нас самих. Ответственность, которую мы клянемся соблюдать каждый раз, когда произносим девиз. Знаете ли вы, мальчики, в чем она заключается? — спросил отец. Полаэрис заговорил первым: — В том, что мы — щит для нашего народа и семьи от всех, кто хочет причинить нам вред. Отец улыбнулся Полаэрису и кивнул. Следующим высказался Касторис: — В том, что мы стоим в полный рост и сражаемся, когда это необходимо. Отец снова кивнул. Валарр тоже подал голос, хотя и звучал не так уверенно, как старшие братья: — В том, что мы всегда должны быть храбрыми? Полаэрис и Касторис посмотрели на него взглядом типа «ты серьезно?», и Валарр немного покраснел. — Не смотрите так на брата, — мягко пожурил старших отец, и те виновато уставились в землю. Никто из них не любил огорчать отца. — Вы разобрали все самые звучные ответы, но Валарр тоже ответил верно. — В голосе отца послышались одобрительные нотки, и Валарр так и просиял от похвалы. Отец улыбнулся ему и кивнул, а затем снова стал серьезным и немного выпрямился. Мальчики тоже подобрались. — Всё, что вы сказали — правда, — произнес отец тоном, серьезность которого невозможно было не заметить. — И именно поэтому я должен идти и сокрушить пиратов, которые причинили зло нашим людям и замышляют причинить его снова. Валарр понимающе кивнул, но не мог подавить растущую тревогу. — Мы ведь ничего им не сделали, — мрачно пробормотал Полаэрис, его лицо исказилось от негодования. — И это не имеет значения, — ответил отец Полаэрису с пониманием в голосе, переводя взгляд с него на Касториса, а затем на Валарра. — Иногда плохие люди хотят причинить тебе боль просто потому, что им это выгодно. Даже если ты ничего им не сделал, даже если ты был дружелюбен. Отец продолжил с тяжелой, почти грустной улыбкой: — Это несправедливо, я знаю. Я бы с куда большим удовольствием остался здесь и смотрел, как растете вы, маленькая Солонис и Рейна. Но это мой долг. — Мой долг перед нашим народом, перед вами, вашими младшими братьями и сестрами и вашей матерью нельзя игнорировать или избежать. И это не тот долг, от которого я стану уклоняться, сыновья мои, — сказал отец. Его разномастные глаза скользили по лицам детей. Серьезность чуть отступила, когда Валарр почувствовал, что рука отца сжалась на его плече еще крепче. — И этот долг я исполню в меру всех своих способностей, чтобы каждый здесь, в Коринте — и наш народ, и наша семья — был в безопасности от врагов. Валарру было всего семь, но он знал, что долг — это важно. Он не до конца понимал, что именно это слово означает, но знал: это про то, чтобы поступать правильно. И пока отец говорил о своем долге, Валарр не мог не злиться на врагов за то, что они заставляют отца уезжать. — Я знаю, ты победишь, папа! — выпалил Валарр. А когда заговорил снова, его голос звучал уже увереннее и взрослее: — Я знаю, что ты победишь. Старшие братья эхом повторили его слова. Отец улыбнулся им с глубокой нежностью и взъерошил им волосы своими огромными ладонями. Улыбка вскоре сошла с его лица, но нежность во взгляде задержалась еще на миг, прежде чем он снова заговорил серьезно: — Раз уж вы верите в меня, сыновья, то и я верю в вас. Я верю, что вы справитесь с очень важной задачей, которую я возлагаю на вас троих. Глаза Валарра расширились от удивления. Касторис и Полаэрис тоже были поражены, но Касторис пришел в себя первым, и его лицо выразило решимость: — О чем ты просишь нас, отец? — Я прошу вас оставаться верными словам нашей семьи, мальчики, — сказал отец с глубокой улыбкой. — Ваши крылья пока малы, но вы все — драконы. И я прошу вас: под этими крыльями присматривайте за своими братьями и сестрами, помогайте матери и делайте всё, о чем она просит. Усердно тренируйтесь и учитесь всему, что дают вам учителя. Будьте хранителями нашего народа. — Он строго посмотрел на братьев. — Вы сможете сделать это для меня, сыновья? — Да! — «Да, отец, мы сделаем!» — «Клянемся!» — все трое братьев присягнули отцу, и тот притянул их к себе, практически раздавив в объятиях у своей груди. Валарр услышал звук, вырвавшийся из горла отца. На мгновение ему показалось, что отец звучит совсем как Шрикос, когда тот сыт и доволен. Валарр почувствовал, как отец поцеловал его в макушку, и услышал его тяжелый вздох. Когда отец отстранился, Валарр увидел, как тот горд ими, и сам преисполнился решимости сделать так, чтобы отец гордился им еще больше, когда вернется. — Хорошо, — гордо сказал отец. Он поднялся и посмотрел в сторону кораблей, где сир Галаэнис ждал его вместе с другими гвардейцами. Было ясно, что они ждут только его. Отец обернулся и бросил последний взгляд на детей. — Пора, сыновья. Вскоре Валарр вместе с братьями, матерью и гвардией стоял на пристани среди множества горожан, наблюдая, как уходят корабли. Некоторые женщины и девочки выглядели расстроенными. Валарр обернулся и посмотрел на маму. Она не выглядела расстроенной — напротив, она казалась очень уверенной. Мама заметила его взгляд, посмотрела вниз и мягко улыбнулась. Валарр почувствовал, как его страхи улетучиваются. Он улыбнулся ей в ответ и снова повернулся к морю. «Отец вернется», — яростно подумал Валарр про себя, задрав голову к небу, когда услышал мощный рев Мисарагорна. И он вернется победителем, принеся врагам пламя и кровь! ***** Новые Земли, два месяца спустя… ПОВ капитана Брайса Прошло четыре дня с тех пор, как экспедиция начала углубляться вглубь материка с восточной стороны, и наконец им удалось выбраться из опасных и жарких лесов восточного побережья. Звери, обитавшие в этих лесах, отличались от тех гигантов, что встретились им на северо-западе. «Оно и к лучшему», — подумал Брайс с угрюмой миной, вспоминая проклятых «демон-птиц», которые были выше человека и агрессивнее львиноподобных кошек! Он был рад, что к походу на Запад подготовились основательно: он не был уверен, что многие из них смогли бы отбиться и убить этих тварей, не будь у них копий и добрых мечей. Даже при полном вооружении они потеряли одного человека: птица вонзила свои похожие на кинжалы когти ему в пах и вспорола живот до самого пупка. К счастью, больше таких смертей не случалось — особенно после того, как они перебили всех «демон-птиц» в округе, каких смогли найти. Брайс удовлетворенно хмыкнул. К тому же, мясо этих птиц оказалось чертовски вкусным. Немного жестковато на его вкус, но вполне годилось, учитывая, что многие луны они питались скудным сушеным и вяленым мясом трижды в неделю. Как бы то ни было, на северо-западе тоже хватало крупных зверей: огромные крысы в драконьей чешуе, способные сворачиваться в шар и укатываться прочь; некое волосатое существо размером больше медведя, но кроткое, как мышь; крупные кошки, поменьше льва, охотящиеся стаями; ящерольвы, на вид чуть меньше тех, что водились в Перешейке, и другие более привычные животные, вроде оленей с простыми рогами вместо ветвистых. Здесь же, в восточном лесу, животные казались мельче, хотя были не менее диковинными. Яркие певчие птицы, явно родичи тех, что на Валано; злобного вида черно-белые обезьяны с зубами размером с нож и множество других тварей. Эти животные больше походили на фауну островов на севере. «К счастью, — подумал Брайс, тяжело дыша и поднимаясь на крутой холм, опираясь на трость, — мы не встретили того, чего я боялся больше всего». Он опасался, что им попадутся виверны, василиски или обезьяны размером с человека, но их не было. Да, звери странные, некоторые — опасные, но с ними можно будет легко разобраться, когда земли начнут расчищать. Особенно в северных частях края, где, по его мнению, Принц захочет обосноваться — особенно выше по течению реки, где местность удобнее для обороны. Поднимаясь, он оглядывался по сторонам. Местность в десяти-двенадцати лигах от берега и восточного леса была более ветреной и холмистой. Ветер, впрочем, был мягким — без сомнения, из-за теплого воздуха с океана. Брайс смотрел под ноги, продолжая подъем. Земля здесь была холмистой и поросшей травой, а ближе к горам — более сухой, с деревьями и кустарниками, которые он не узнавал; они разительно отличались от влажного леса внизу. Для земледелия почва здесь не годилась, это точно, но и совсем бесплодной её назвать было нельзя. И всё же хорошо, что на северных землях к западу от гор почва была куда лучше, иначе им пришлось бы селиться на малых островах на севере, а не на этом материке. «А может, на юге найдется земля и получше», — размышлял он. Им еще не удалось обогнуть весь материк, несмотря на то что они провели здесь добрых два месяца, но они уже поняли, что эта земля гораздо длиннее, чем шире. Картографы подсчитали, что исследованная часть от западного до восточного берега составляет около девяноста пяти лиг в ширину, но отметили, что на юге материк, скорее всего, станет значительно шире. Брайс поморщился, с трудом преодолевая особенно каверзный участок склона. Он поймал обеспокоенный взгляд Тобина, но лишь отмахнулся с ворчливым видом. Он хоть и стар, но не настолько, чтобы нуждаться в помощи при ходьбе. К тому же за месяцы в море он окреп и скоро даст фору этой назойливой молодежи. — Как далеко вы еще хотите подняться? — раздался знакомый голос Эдмина. Брайс обернулся. Эдмин был высоким парнем — мужчиной, которому еще не исполнилось и двадцати двух именин. Он был рыцарем, командовавшим полусотней латников в этом походе. Он сыграл решающую роль в поддержании порядка. Брайс был благодарен ему: будь Эдмин человеком послабее и послушай он тех мятежных дураков, они бы никогда не нашли то, что искали. — Не слишком далеко, — выдохнул Брайс и указал на высокие холмы в паре-тройке лиг от них. — Вон туда. Хочу посмотреть, есть ли долины на той стороне или там всё то же самое. — Думаете, там можно заложить деревню? — спросил Эдмин. Был ряд мест, которые Брайс и Элрик (бывший рудокоп, ставший картографом) пометили как «точки интереса», как называл их Принц. Места, подходящие либо для рудников, либо для поселений. Большинство будущих колоний, конечно, намечались на северо-западной стороне, где местность была ровнее, но Брайс хотел найти пару мест и по эту сторону гор. Элрик по секрету сказал ему, что в этих холмах могут скрываться золотые и серебряные жилы — мол, они напоминают ему холмы Золотого Зуба. Брайс не был в этом уверен, но на случай, если это правда, хотел присмотреть места для будущих городов. — Возможно. Узнаем, когда доберемся, верно? — Брайс бросил на рыцаря раздраженный взгляд. Эдмина его тон лишь позабавил — он уже привык к резкости старика. — Полагаю, что так, — ответил Эдмин, но в его голосе прозвучало нечто странное. — Похоже, ты хочешь что-то сказать, — буркнул Брайс, по сути, вынуждая его высказаться. Веселье исчезло с лица Эдмина. — Может, мы встретим там людей. Брайс крепче сжал трость, хотя лицо его осталось бесстрастным. — До сих пор мы никого не встречали. Сомневаюсь, что встретим сейчас. На севере было полно земель, которые так и просились, чтобы их заняли. Если бы здесь жили люди, разве они бы этого не сделали? — Верно, — согласился Эдмин и посмотрел в сторону гор. — Но «Леди Рассвет» может что-нибудь обнаружить к тому времени, как мы вернемся на берег. Брайс тоже посмотрел на запад, туда, где возвышались горы. Он никогда не видел таких исполинов, хотя бывал во многих портах Долины, над которыми нависали горные хребты. Насколько они могли судить, этот горный массив тянулся с севера на юг. И казалось, он уходит очень далеко. Возможно, до самого края земли. — Может и обнаружит. Если так — значит так, — отрезал Брайс. — Нет смысла гадать сейчас. Хотя, если честно, он сам думал об этом все последние месяцы, едва завидев сушу. Трудно было не думать. Особенно учитывая, как хорошо они были вооружены. Команда не знала, но Принц предупредил его, Эдмина и Локка (капитана «Леди Рассвет»), что на этих землях вполне могут быть люди. И судя по тому, что Принц снабдил их доспехами, копьями из замковой стали, мечами и отличными луками, было ясно: он всерьез опасался встречи с варварами. Они шли еще несколько часов, пока наконец не преодолели гряду холмов. К разочарованию Брайса, речных долин на той стороне не оказалось — только новые леса, хотя они казались иными, чем те, что у восточного берега. И всё же, потенциал был и здесь. Пусть не для большого города, но для лесозаготовительного поселка — точно. В целом, всё увиденное до сих пор было весьма неплохо. Земли для ферм, пастбища для скота и овец, горы, сулящие золото и серебро, и погода — теплая, но не изнуряюще жаркая, особенно на возвышенностях севера, где располагались плодородные почвы. Брайс с удовлетворением подумал, что из этого места действительно выйдет славный дом. Они заночевали там же, где их застали сумерки. Отряд из двадцати пяти человек разбил палатки и принялся за похлебку, приготовленную юнгой. Это было рагу из «демон-птицы» с какой-то свеклой, которую они подсмотрели у местных животных, и парой трав, очень похожих на те, что были им знакомы. Обратный путь прошел по большей части без происшествий, и три дня спустя они вернулись к берегу, где вдали стояла на якоре «Открытие». И она была не одна — «Леди Рассвет» тоже была там. Брайс поднялся на борт «Открытия», где его ждали Харрин Локк и его правая рука, Роди Фишерман. — Локк. Вижу, всё еще жив, — поприветствовал его Брайс грубым тоном, пожимая мужчине руку. Локк ответил легкой усмешкой. — Ты сдохнешь раньше меня, старик. — Ты всего на четыре года младше, — буркнул Брайс, сверкнув глазами, хотя в этом взгляде не было злобы. Локк хмыкнул, но вскоре его лицо утратило ту веселость, которая была ему так свойственна. Брайс внимательно присмотрелся к нему и понял, что тот что-то недоговаривает. Он повернулся к Тобину: — Принеси-ка мне тот бочонок летнего вина. Тобин козырнул и поспешно удалился. Вскоре они уже сидели в капитанской каюте — Локк, Фишерман и Эдмин расположились по другую сторону стола, потягивая вино из бокалов. — Вы что-то нашли, — констатировал Брайс, переводя взгляд с одного на другого. Фишерман выглядел не в своей тарелке, в то время как Локк держался более собранно. — Да, — наконец произнес Локк, наклонив голову. Он слегка улыбнулся и продолжил: — Спешу заверить, я не нашел ни деревень, ни городов. — Это меня ничуть не успокаивает, — проворчал Брайс с раздражением и тревогой. — Значит, вы нашли людей? Или доказательства их присутствия? — Потрепанная лодка в нескольких сотнях футов от берега, — ответил Локк. Брайс и Эдмин одновременно выдохнули, оба в шоке. — Только лодку? — остро спросил Эдмин. — Только лодку, — вздохнул Локк. — Мы с людьми осмотрели её. Она выглядит старой. Очень старой. И костей там не было. — Локк запнулся на мгновение, а затем добавил: — Ну, не совсем… мы нашли несколько костей, обточенных под наконечники копий. Брайс откинулся на спинку стула. — …Человеческие кости? — тихо спросил он. Локк и Фишерман переглянулись, прежде чем капитан ответил: — Мы… мы так не думаем. Сомневаюсь, что у людей бывают такие толстые кости. — Хоть какое-то утешение, — пробормотал Брайс, после чего откашлялся. — Какого размера была эта посудина? — Не больше рыбацкой лодки, — констатировал Локк, а затем, слегка нахмурившись, добавил: — Но она была узкой, уже обычной рыбацкой лодки, почти как маленькая версия драккара, хотя и выдолбленная из цельного ствола дерева. Толщина бортов — не больше трети ширины пальца. — Он поднял палец для наглядности. — Похоже, в ней могло поместиться от силы полдюжины человек. — Такая не могла уйти далеко, — критически заметил Брайс, обдумывая услышанное. Воды вокруг этих земель были опасны: порой наступал полный штиль, а порой море вздымалось горами. Даже на их огромных кораблях это было непростым испытанием. Он не мог представить, чтобы эти люди пришли издалека — и это понимали все присутствующие. Значит, эти люди были на этой земле. Где-то. — Как далеко на юг по восточному побережью это было? — спросил Эдмин. — Лиг пятьдесят-шестьдесят вниз по берегу, — ответил Фишерман. — Обнаружив лодку, мы повернули назад. — Верное решение, — кивнул Эдмин и повернулся к Брайсу. — Я считаю, нам пора возвращаться. Мы и так задержались. — В его голосе звучала настойчивость. Брайс посмотрел на Эдмина, затем на Локка и Фишермана. Оба были согласны. Несомненно, они были напуганы, и Брайс ожидал того же от остальной команды… когда те узнают. Костяной наконечник копья явно указывал на то, что местные жители — скорее всего, дикари, и их народ почти наверняка, нет, определенно, будет в меньшинстве. По правде говоря, даже если бы они не нашли следов людей, он бы всё равно отправил один из кораблей назад. По его подсчетам, они отсутствовали уже более шести лун. Путь до Коринта может занять еще четыре месяца. — Хорошо, — решил Брайс. — Принц ожидал от нас большего, но я согласен. Мы возвращаемся, чтобы сообщить ему о найденных землях и о том, что мы там, возможно, будем не одни. Как предводитель похода, он принимал решение, и хотя он не думал, что ему позволят предложить что-то иное, кроме возвращения, без риска быть отстраненным от командования. Это решение явно принесло облегчение всем присутствующим в каюте. Да, подумал Брайс, он и сам не мог не согласиться. — Отправимся назад после того, как пополним запасы провизии и воды на севере. Не стоит бежать домой сломя голову, как напуганные дети. К тому же корабли нужно подготовить к долгому переходу. И всё же Брайсу хотелось прояснить еще пару деталей. Он подался вперед: — И вы уверены, что не видели ничего другого? Это могла быть просто старая лодка, прибитая течением. — Ничего, сэр, — ответил Фишерман, взглянув на Локка. Тот жестом велел продолжать. — У кромки леса не было поваленных деревьев, и ничего не указывало на присутствие людей. — Фишерман нахмурился. — Если они там и были когда-то, то много лет назад. Лодка выглядела очень старой и гнилой. Брайс кивнул, принимая объяснение. — Хорошо. Возвращайтесь на «Леди Рассвет». На рассвете берем курс к устью реки. — Он жестом велел Эдмину остаться. Когда они остались наедине, Брайс сказал: — Расскажи команде о лодке, если они еще не знают, но скажи, что это просто старые обломки кораблекрушения. — Они в это не поверят, — с сомнением заметил Эдмин. Брайс сверкнул глазами: — Лучше так, чем позволить им выдумывать дурацкие легенды. Он уже видел, как в Коринте плодятся байки о гигантских человекозверях с зубами размером с наконечник копья. Ему совсем не хотелось навлечь на себя гнев Принца и оказаться лицом к лицу с драконом. Последнее, что им было нужно — это пугать людей новыми землями. — Я сообщу им, — сказал Эдмин спустя паузу. — Вы обеспокоены. — Разумеется, я обеспокоен! — огрызнулся Брайс. — За этими горами могут быть дикари! Дикари, которые могут находиться всего в паре лиг к югу от тех мест, которые я буду рекомендовать Принцу для осмотра! С чего бы мне не беспокоиться? Эдмин поморщился, но кивнул. — Я понимаю, — тяжело произнес он, сжав кулак. — Но нас мало, а их, скорее всего, много. Лучше им не знать о нас, пока мы не вернемся с подкреплением. Брайс глубоко вздохнул. — Знаю. Я с этим не спорю. Просто хотелось бы знать больше. Были ли эти люди дикарями? Были ли они зверьми в человечьем обличье? Или же дружелюбным и цивилизованным народом? Есть ли у них города? Использование костяных наконечников говорило в пользу дикарей, но он не мог быть уверен. Насколько он знал, они могли владеть каким-нибудь темным колдовством, делающим кость тверже стали. «Тьфу. Забыл попросить Локка показать этот костяной наконечник». — Я не спорю, — криво усмехнулся Эдмин, покачав главой. — И всё же, я не думаю, что Принц будет разочарован нашим походом. В этом Брайс был согласен целиком и полностью. Он слегка улыбнулся. — Да. Мы нашли земли на Западе. Земли, обещающие быть плодородными, земли, в которых наверняка есть золото и серебро. К северу отсюда четыре острова, диких и зеленых, и самый крупный из них — больше любого острова, что я видел, за исключением трех главных островов летнийцев. И всё это никем не занято. — Принц будет доволен тем, что мы нашли, — согласился Брайс. Эдмин улыбнулся и отпил вина. Его улыбка стала хищной, когда он заговорил снова: — Как думаете, он позволит мне взять тот западный остров? Брайс фыркнул, а затем одарил рыцаря суровым взглядом. — Можешь попросить его об этом. Я не буду скучать, если его дракон сожрет тебя живьем, вместе с рубахой. — Принц Эйгон обещал всем нам земли, которые мы сможем выбрать сами, — сказал Эдмин с дерзким блеском в глазах. — Почему бы не целый остров? — И как ты собираешься им управлять, лорд Эдмин Западного Острова? — скептически спросил Брайс с издевкой. — У нашего народа меньше пятидесяти тысяч душ. Большинство будет жить в столице или рядом с ней, когда её воздвигнут. — Это будет уже моя забота, — со смехом в голосе ответил Эдмин, но тут же посерьезнел. — Лорд Эдмин Западного Острова. Мне нравится, как это звучит. Брайс покачал головой. — А мне — нет. Ступай и надоедай своим бредом кому-нибудь другому. Эдмин усмехнулся, поднимаясь, но перед уходом обернулся: — Подумай об этом, Брайс. Это шанс, который выпадает раз в жизни. Подняться выше своего положения. Брайс встретил его взгляд. Он видел в глазах двадцатидвухлетнего мужчины жажду. Он не мог его винить. Дома, в Вестеросе, такие люди, как Эдмин и он сам, никогда бы не выбрались из своих деревень и гнули бы спину на лорда до конца дней, если бы не встретили Принца. И вот теперь… теперь у них был шанс самим стать лордами. — Мы оба уже поднялись выше своего положения, сир Эдмин, — сказал Брайс, подавшись вперед. — Ты умеешь читать, потому что Принц позаботился об этом — а ведь даже не все лорды это умеют. Ты был сквайром у рыцаря, который в иных обстоятельствах на тебя бы и не взглянул. Брайс немного выпрямился. — Ты заслужил право называться рыцарем, ты заслужил доверие Принца, став командиром, и тебе вверили охрану душ на этих двух кораблях. Ты уже выше своего положения, сир Эдмин. Не дешеви себя и то доверие, что оказал тебе Принц, алчными желаниями, подобающими лишь бастардам и безбожникам. Эдмин ощетинился, и на мгновение Брайсу показалось, что тот набросится на него. Лишь когда плечи рыцаря расслабились, Брайс смог выдохнуть. — Вы правы, капитан, — сказал Эдмин с виноватым видом. — Пожалуйста, примите мои извинения за эти слова. — Принимаю, — кивнул Брайс. Хотя он не был уверен, значило ли это извинение что-то большее, чем просто вежливость. Расспрашивать он не стал — им предстоял долгий путь домой. Эдмин ушел, оставив Брайса одного. Капитан долго смотрел на дверь. Он гадал, сколько еще их людей думают так же, как Эдмин. Он тряхнул головой. Это не его забота. Это будет проблемой Принца.