The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

108 год от З.Э., Красный Замок ПОВ Отто Хайтауэра Отто наблюдал за тем, как человек в иноземном платье ждет у подножия лестницы вместе с людьми, несущими небольшой ящик, в ожидании, когда их пропустят в Красный Замок. Его взгляд скользнул по ним, пристально изучая; он видел, что это люди низкого происхождения, однако одеты они были в добротные одежды, какие обычно носят купцы. Один из сопровождавших их стражников подошел к нему. — Милорд Десница, — страж склонил голову. — Это люди, утверждающие, что они посланы от имени принца Эйгона Старшего. — Стражник достал два письма. Отто взял их и осмотрел печати. На обоих стоял знак Таргариенов — та же печать, которую он видел четыре года назад в последней переписке между Железным Троном и третьим сыном Бейлона. Отто перевернул письма и увидел, что одно адресовано королю Визерису, а другое — лорду Деснице. Он начал вскрывать послание, предназначенное ему самому. Это было стандартной процедурой: когда письма приходили от иностранных сановников или купцов, просящих аудиенции у короля, они адресовались кому-то из высокопоставленных лиц столицы. «Почерк принца», — узнал Отто, пробежав глазами текст. Прочитав малозначащее содержание, которое лишь подтверждало, что письмо действительно от самого принца, и перечисляло дары, Отто закрыл его и пренебрежительно махнул людям, приглашая их подняться. — Подготовьте комнаты рядом с покоями слуг, — распорядился Отто с холодным блеском в глазах, еще раз окинув людей принца взглядом, прежде чем повернуться к стражнику. — И тщательно обыщите ящик. Позже, во время вечерней трапезы, когда он был со своей дочерью-королевой, Визерисом и Рейнирой, он велел внести дары, хранившиеся в ящике. — Твой брат прислал подарки для своего тезки-племянника, а также для Рейниры и Алисенты, — сообщил Отто, прежде чем слуги внесли подношения. — О! — воскликнул Визерис, воодушевленно вскакивая со своего места и направляясь к подаркам. Его примеру последовала и Рейнира. Алисента же бросила на отца вопросительный взгляд; тот лишь слегка кивнул, после чего и она поднялась, чтобы осмотреть приношения. Дары были… достойными, вынужден был признать Отто. Среди подарков королевской семье были двухфутовые статуэтки драконов и маяков, вырезанные из слоновой кости. Его дочь получила ожерелье из нефрита, Рейнира — золотую диадему с фиолетовыми самоцветами, а его внук — кинжал с искусно украшенной рукоятью, отдающей дань обоим его наследиям. Расточительные дары; Отто был уверен, что за них можно выручить целое состояние — такое, с которым лишь немногие Дома решились бы расстаться даже в лучшие времена. И Визерис тоже это поймет, с неудовольствием подумал Отто, что лишь придаст ему решимости вернуть «блудного» принца к себе. Отто подошел к Визерису, который обсуждал с Рейнирой одну из статуэток — гадая, больше она похожа на Балериона или на Вермитора, — и жестом велел Алисенте вмешаться, когда возникнет нужда. Когда она поняла знак, он заговорил: — Ваше Величество, — произнес Отто почтительно, привлекая внимание короля. Рейнира отвернулась к Алисенте, которая позвала её, и Отто решил слегка наклониться к королю: — Ваш брат прислал ответ. Он достал из внутреннего кармана письмо с неповрежденной печатью — печатью, которую он не тронул, несмотря на всё свое любопытство узнать, что написал блудный третий принц. Визерис посмотрел на письмо с ярким интересом, когда Десница протянул его ему. — Могу ли я предложить вам прочесть его позже? — осторожно добавил Отто, многозначительно кивнув в сторону девушек. Визерис заметно боролся с собой, но в итоге уступил с натянутой улыбкой. — Что ж, хорошо, — сказал Визерис, пряча письмо и возвращаясь к девушкам, которые весело обсуждали подарки и то, где их выставить при дворе. Позже, когда они остались наедине, Визерис вскрыл печать. Отто пристально наблюдал за королем. По мере чтения радостный блеск в глазах Визериса медленно угасал, и Отто почувствовал облегчение, видя растущее разочарование на его лице. Он не был в восторге от перспективы возвращения фактически самоизгнанного принца, которого считал… «проблемным». Не в том смысле, в каком был проблемен Деймон. Нет, хвала Семерым, Эйгон Старший не был такой угрозой. Годы при дворе и служба Десницей при Старом Короле ясно дали Отто понять: Эйгон Старший презирал двор… и людей, его населяющих. Третий сын Бейлона дорожил своими обидами больше, чем новым положением, которое он обрел, хотя имел все возможности укрепить свое влияние при дворе и в королевстве. Будучи мужем последней дочери Старого Короля, явно пользовавшейся расположением отца в его последние годы, и братом будущего короля, Эйгон мог бы стать мощной политической силой, не говоря уже о том, что он был рыцарем и драконьим всадником. Но он отказался от всего, и Отто был этому только рад. В свое время Отто удивило, как часто Старый Король приближал к себе Эйгона Старшего в последние годы своего правления. И быстро стало ясно, что дело было не в браке с дочерью. Простая истина заключалась в том, что Эйгон Старший был более компетентен, чем оба его старших брата, почти во всём — те ранние доклады мейстеров о необычайном интеллекте мальчика расцвели в полную силу. И Визерис, хотя он был, к счастью, более сентиментален, чем проницателен в оценке навыков брата, на каком-то уровне понимал, что Эйгон стал бы опорой для его правления. Но Отто не хотел видеть этого человека рядом с Визерисом. Он знал: его собственное влияние на короля померкнет так, как Деймону и не снилось. Деймон, думал Отто с презрительной гримасой, был жестоким, самовлюбленным, склонным к насилию извращенцем, который не думал ни о чем, кроме своих желаний и пороков. Визерис, несмотря на незаслуженную любовь к брату, понимал это (по крайней мере, в глубине души), и Отто обычно было нетрудно склонить его к своей точке зрения. Но Эйгон Старший? Этот был умен, когда хотел, и убедителен. Отто видел достаточно примеров его убедительности во времена правления Старого Короля и при жизни принца Бейлона. Эйгон убедил мужчин Таргариенов отдать Драконий Камень под его начало, что позволило ему развивать порты и города острова, хотя управление этой резиденцией должно было достаться Визерису как наследнику Бейлона. В итоге это стоило Железному Трону огромных налогов, когда Эйгон при отъезде забрал с собой половину населения и почти всех корабелов. Мало того, он убедил их радикально изменить систему застройки Королевской Гавани и заставил Старого Короля вложиться в систему канализации. Эйгон Старший успешно доказал, что нынешние методы борьбы с отходами простолюдинов дорогостоящи и неэффективны. И всё это при том, что он нашел способ производить стекло почти идеального качества — качества, которого не могли достичь даже мирийские мастера, — и заключил контракт с Железным Банком, когда едва вышел из юношеского возраста. И хотя Отто считал, что такое соглашение никогда не следовало вывозить в Браавос, когда подобная промышленность могла преобразить Королевскую Гавань, он вынужден был признать: контракт был как минимум адекватным. Особенно учитывая постоянный поток золота, который только возрастет, когда закончится неразбериха на Ступенях. Некоторые из его родичей в Староместе и мейстеры считали, что эти достижения принадлежат тому недоучке-мейстеру Эдмину, но Отто не недооценивал третьего принца. Мейстеры, обучавшие Эйгона в ранние годы, много говорили о его интеллекте и близких отношениях с покойным великим мейстером Элисаром, который, по слухам, высоко ценил мальчика. И по тому, что Отто видел сам, он признавал: под этой копной серебряных волос скрывается острый ум. Визерис тоже это знал, хотя Отто считал, что король слеп в отношении младшего брата, приписывая достижения Эйгона его отцу, когда было ясно, что заслуга полностью принадлежит самому принцу. Что, разумеется, по мнению Отто, и подтолкнуло Эйгона к решению покинуть королевства. Отношения между Визерисом и Эйгоном так и не восстановились после скандала с принцессой Гейль, когда третьего принца обвинили в гнусных слухах, которые в то время никто из королевской семьи не опроверг. Отто скептически относился к тем слухам с самого начала. Он не верил, что королева Алисанна оставила бы Эйгона Старшего на свободе, учитывая, как сильно старуха любила ту девочку. Последующее объявление Старого Короля подтвердило его скепсис, хотя он был уверен, что и оно не являлось полной правдой. Тем не менее, разрушенные отношения между братьями, а также главные пороки Эйгона Старшего — своенравие, упрямство и гнев — давали Отто уверенность, что предложение Визериса будет отвергнуто. — Он отказался. Отто посмотрел на Визериса, который поник в кресле. Десница подавил улыбку, пока король глядел на него с усталой, печальной миной. — Я надеялся… — голос Визериса затих. — Ваш брат наладил жизнь на Летних островах. Успешную жизнь, если судить по качеству даров, — осторожно произнес Отто. Хотя он и сам не ожидал, что жизнь принца окажется настолько успешной. У них не было там активной шпионской сети, как бы ему того ни хотелось, но в Порту Лотос было достаточно людей, которые докладывали информаторам на купеческих судах Староместа о делах на острове. По правде говоря, он не знал, как относиться к этим докладам. Поселение, построенное Эйгоном и названное странным именем Коринф — ни валирийским, ни андальским, — по слухам, было целиком возведено из «мокрого камня», который при высыхании становился тверже любого камня Летних островов. Говорили, что городские стены там достигали десяти футов в высоту, а дома были построены из того же материала. Некоторые из шпионов видели этот камень сами, так как вокруг Порта Лотос были проложены дороги из него. К сожалению, они не знали ни как он производится, ни кто его придумал — знали лишь, что Коринф прислал людей для его укладки. О самом поселении больше ничего разузнать не удавалось, так как туда редко пускали чужаков, кроме соседних летнийцев и торговцев из Порта Лотос, согласно договору между принцем Валано и Эйгоном. Однако одно было ясно наверняка. Промышленность на Драконьем Камне явно процветала, поскольку, судя по всему, большая часть золота, которое зарабатывал Эйгон, тратилась на выкуп рабов в Лисе и Спорных Землях. Это было дорогостоящее предприятие, которое, по подсчетам Отто, должно было поглощать больше средств, чем приносил доход от браавосской стекольной индустрии. Несколько лун назад он отправил ворона своему брату по этому поводу. Принц оказался куда более успешным в торговле, чем представлялось вначале, и, возможно, там происходило нечто большее, о чем им следовало знать — особенно учитывая, что на этих островах теперь было пять драконьих всадников, больше, чем у всех остальных Таргариенов вместе взятых. Вполне могло оказаться, что те нелепые корабли были вовсе не такой уж причудой, как он думал. — Он так и сказал, — произнес Визерис с горьким смешком, протягивая Отто письмо. Отто сохранил бесстрастное выражение лица, пока читал, хотя некоторые вещи его удивили… особенно тон, которым писал Эйгон. Письмо было… холодным. Формальным — куда более официальным, чем можно было ожидать в переписке между братьями. Эйгон поблагодарил Визериса за предложенную должность и земли, но вежливо отказался, заявив, что не предвидит возвращения себя и своей семьи в ближайшие несколько лет и не желает, чтобы Визерис оставлял столь важный пост пустующим слишком долго. Единственные теплые слова в письме касались Рейниры и юного Эйгона: им он желал всяческих благ, надеясь, что однажды сможет встретиться со своим тезкой и снова увидеть Рейниру. По иронии судьбы, о собственных детях Эйгон не упомянул вовсе. Отто отвел взгляд от письма и посмотрел на Визериса. Тот уставился на макет Валирии с отсутствующим видом. — Жизнь? — тихо пробормотал Визерис, словно обращаясь к самому себе. — Какая жизнь? — Он покачал головой. — Какая жизнь может быть лучше той, что рядом со своим народом? Своей семьей? — Визерис задал этот вопрос, и Отто был уверен, что он адресован не ему, по крайней мере, не полностью. — Ты ведь знаешь, что о нем говорят, Отто, — снова заговорил Визерис через мгновение, возвращаясь взглядом к Деснице. — Что он такой же торговец плотью, как и остальные проклятые семерыми эссосцы. — Челюсть короля была плотно сжата. Поскольку Эйгона не было рядом, чтобы защитить себя, лорды, чьи заигрывания были им отвергнуты, воспользовались возможностью распустить слухи, будто его скупка рабов вовсе не так благочестива, как некоторые полагают. Отто сам принес эти слухи Визерису, и тот пришел в ярость от нападок на характер брата. Визерис рано или поздно узнал бы об этом от мастера над шептунами, но Отто увидел в этом… возможность склонить часть знати на свою сторону. Он предложил Визерису способ пресечь слухи, что и было сделано во время последних придворных празднеств: Визерис поднял тост за благочестивые деяния брата в присутствии влиятельных септонов, тем самым фактически лишив сплетни жала — никто не посмел бы сомневаться в словах короля и вердикте Веры. — Ничего этого не случилось бы, будь он здесь, где люди могли бы видеть его благие труды против рабства, — вздохнул Визерис. — Мне следовало предложить ему помощь в этом его деле. Возможно, это бы всё изменило. — Я не могу отвечать за желания вашего брата, Ваше Величество, — сказал Отто, выждав паузу. — Я не знал его так хорошо, как вы. — Последнее было полуправдой. На самом деле Отто тоже не понимал, зачем Эйгон всё бросил. Ведь он мог получить то, о чем мечтают почти все вторые сыновья: лордство, земли и старшего брата на троне, к которому всегда можно обратиться. Визерис пренебрежительно фыркнул. — Я не думаю, что кто-то вообще его знает, кроме Гейль. И кроме Эйммы, — добавил он с печалью в голосе. Отто искусно поджал губы — это было единственным признаком его недовольства при упоминании этой женщины. Она, казалось, никогда не перестанет преследовать это место, хотя её прах давно был развеян по ветру. — Люди принца Эйгона всё еще в Королевской Гавани, Ваше Величество, — произнес Отто, переводя тему и кладя письмо на стол. — Я могу велеть позвать их, если желаете передать ответное письмо брату? Визерис медленно повернулся к нему. На его лице всё еще читалось разочарование. — Нет, — сказал он спустя некоторое время. — Нам с Эйгоном нечем поделиться. Он не хочет возвращаться, и, похоже, нет слов или поступков, способных его переубедить. — Визерис покачал головой. — Один брат жаждет больше, чем ему положено иметь, а другой не желает ничего, кроме как отвергнуть всё то, что ему подносят на серебряном блюде, — Визерис хрипло усмехнулся, тяжело вздохнул и посмотрел на Десницу. — Ох, если бы мои братья были похожи на тебя. «Хвала Семерым, что это не так», — подумал Отто. Иначе он бы никогда не подобрался к власти так близко. — Я живу, чтобы служить, Ваше Величество. Визерис благодарно улыбнулся и кивнул: — Иди. Я и так тебя задержал. — Ваше Величество, — Отто поклонился и вышел. Он прошел через замок к своей башне, где его уже ждал информатор у поста стражи. Как только они остались наедине в кабинете, Десница без промедления спросил: — Ты разузнал, куда они направляются? — Да. Хотя они заявили, что держат путь в Долину, чтобы доставить дары принцу Бейлону и леди Ройс. Отто подавил гримасу раздражения при мысли об этой неприятной проблеме. Ему до сих пор не удалось убедить Визериса расторгнуть помолвку между Бейлоном и Рейнирой. Впрочем, переписка с леди Ройс была обнадеживающей: она жаждала сохранить свою линию и не дать родичам узурпировать власть в Доме из-под её ног. В нынешних обстоятельствах леди Ройс была не прочь женить Бейлона на дочери Долины вместо принцессы, что было куда более приемлемым исходом. Почти для всех участников. Брак Рейниры с порождением Деймона был кошмаром, который превосходил лишь один сценарий — если бы сам этот извращенец женился на девочке. Он видел это с предельной ясностью: опасность объединения притязаний Деймона (через Бейлона) и Визериса (через Рейниру). Законные права его внука оказались бы под неприемлемой угрозой, даже если бы ему удалось склонить на сторону внука Западные и Штормовые земли. Правящая королева была бы неприемлема для лордов королевства, но король-консорт из Таргариенов мог стать тем компромиссом, на который многие бы пошли. Он не позволит этому случиться. Ни он, ни дом Хайтауэров, ни их союзники. К счастью, Деймон был угрозой для самого себя в той же мере, что и для внука Отто. Ненависть леди Ройс к мужу и её забота о сыне были той лазейкой, через которую Отто намеревался убедить её позволить помолвке… просто развалиться. Она получит полноправного наследника своего Дома (Десница позаботится об этом), что заставит недовольную родню отступить, а её сын всё равно сохранит кровные узы с королевской семьей, которые, возможно, когда-нибудь приведут к появлению королевы из дома Ройсов. Это было более изящное решение, чем убийство мальчика. Пока что. Рейнира выйдет замуж за кого-то другого, если Визерис воспротивится её браку с внуком Отто — за кого-то более… управляемого. К сожалению, он понимал, что для принцессы, к тому же наездницы дракона, достойных партий в Вестеросе было всего несколько Домов. И два Дома, имевших лучшие шансы убедить Визериса, были именно теми, чьему успеху Отто будет препятствовать всеми силами. — Значит, они наняли корабль? — спросил Отто, возвращаясь к делу. — Да, мой лорд. Хотя я не знаю, куда они отправятся после. Отто отмахнулся. Скорее всего, они вернутся в Королевскую Гавань, а затем поскачут в Тамблтон, чтобы спуститься по Мандеру… так же, как они добирались сюда. Этим путем теперь пользовались многие купцы, предпочитая его опасным Ступеням. Отто мельком подумал, не стоит ли предпринять нечто большее, чем простое наблюдение, но решил, что в этом нет смысла. Он отпустил человека, велев держать его в курсе перемещений гостей, и вскоре остался в кабинете один. ***** 108 год от З.Э. — Старомест, таверна «Клевер» ПОВ Селизы Она стояла на балконе таверны «Клевер», оглядывая крыши зданий и реку, впадающую в город. Старомест был красив: лабиринт мощеных улиц извивался, заводя в рынки и лавки в самых неожиданных местах. В нем было свое очарование, полагала она, но набожность горожан находила… неприятной. В ней сквозила поверхностность, которая казалась хуже того, к чему она привыкла в Лисе, где люди могли менять веру по нескольку раз за жизнь. Она и сама когда-то следовала одной религии, чтобы потом переключиться на другую, когда та ей приглянулась, пока в итоге не решила, что ни одна из них ей не подходит. Но те, кто верил по-настоящему, редко бывали столь противоречивы, как жители этого города. Здесь септоны могли предаваться плотским утехам и чревоугодию, а на утро с честным лицом читать проповедь о зле похоти и греховном разврате — хотя еще вчера вечером язык этого септона бывал в местах, описание которых заставило бы даже самого искушенного вестеросца заткнуть уши, прежде чем бежать вешать грешника. Конечно, двуличными были не только септоны. В этом «святом» городе такими были почти все. Впрочем, Селиза считала, что люди везде одинаковы, будь они знатными или простолюдинами. Те же купцы будут лгать вам в лицо, обвешивая, хотя их вера порицает подобное; те же стражники берут взятки одной рукой, а другой отдают эти «тяжелым трудом добытые» монеты Церкви, которая, в свою очередь, тратит на нужды народа лишь жалкие крохи. А еще здесь были жулики и головорезы, бродившие по улицам так же свободно, как и в Королевской Гавани. Пока они не создавали слишком много проблем городской страже и Хайтауэрам, им позволяли делать всё, что заблагорассудится. Когда они только открывали свои «дома подушек» здесь, в Староместе, им пришлось столкнуться с этими людьми куда жестче, чем в столице. Потребовалось больше года и дополнительные люди, присланные Принцем, чтобы проблема «исчезла», окончательно вытеснив конкурентов и бандитов, чья поддержка в городской страже и среди нескольких знатных покровителей была вырвана с корнем. Теперь, три года спустя, им удалось — как выразился бы Принц — монополизировать рынок удовольствий в городе. Они обслуживали почти любые пороки, даже открывая мужчинам желания, о которых те и не подозревали. Их заведения вросли в ткань города так же прочно, как ювелирные лавки, парфюмерные мастерские, винные погреба и фруктовые лавки, хотя их присутствие было скрыто в щелях и трещинах, в тавернах по соседству с магазинами, куда матери, жены и слуги ходили за покупками. Селиза считала, что это идеально подходит этому городу противоречий. И теперь, размышляла она, глядя на корабль Хайтауэров, проходящий вглубь города к частным причалам лордов, все эти многолетние усилия скоро подойдут к концу. Ей было даже немного жаль: контроль над городом, завоеванный с таким трудом, исчезнет за считанные недели, если всё пойдет по плану. Собственно, поэтому она и была здесь. Она получила сообщение от Миниши, своей помощницы, надзиравшей за делами в Староместе (пока сама Селиза занималась Королевской Гаванью). Одна из девочек заманила в сети цель, имеющую нужный доступ, и планировала осуществить замысел в ближайшие месяц-два. Селиза велела девочкам медлить до её приезда, так как подобную попытку можно было предпринять лишь однажды, не вызывая подозрений. И вот теперь, проведя здесь месяц и скрупулезно проработав план, они были готовы. Нужен был только случай. Её раздражало, что пришлось сорваться из Королевской Гавани ради этого, несмотря на всю красоту местных зданий. Столица с её хаотичной натурой была ей милее, чем этот лицемерный город. Но учитывая важность, которую Принц придавал этому делу — даже большую, чем информации о его семье в Красном Замке, — Селизе было любопытно узнать, почему он так ценит эти предметы. Она знала легенды о них. Сказки гласили, что с их помощью можно видеть сквозь горы, моря и пустыни, что они даруют видения и сны — всё это было частью преданий о древней Валирии и её чародействе. Но Селиза всегда считала это лишь россказнями, призванными прославить прошлое Лиса. «Мы перебили Повелителей драконов и их зверей, несмотря на их магию и мощь». Однако то, что Принц жаждал получить эти вещи больше всего на свете, заставляло её задуматься… а вдруг в этих сказках есть доля правды? В конце концов, Таргариены — как раз та семья, которая должна об этом знать. Она тряхнула головой. Жаль, что ей не удастся расспросить Принца о его планах, ведь ей предстояло оставаться в Вестеросе в обозримом будущем даже после завершения дел в Староместе. Впрочем, она предоставит возможность задавать вопросы Минише, когда та и остальные отправятся в Коринф, навстречу обещанным богатствам и спокойной жизни. Селиза еще какое-то время смотрела на город, пока, наконец, не заметила знакомые фигуры, приближающиеся к таверне. «Наконец-то, — подумала она. — Он здесь». Через несколько дней после её прибытия в Старомест из столицы пришла весть: возникла ситуация, которая могла заинтересовать Принца… и Принцессу. Селизу взбесило это донельзя неудачное время. Почему девчонку не нашли, когда она сама еще была в том проклятом городе? Она отогнала эти мысли и вернулась внутрь. Девочку доставили к ней окольными путями — она знала, что на гордость низкородных рыцарей и оруженосцев Принца можно положиться: те будут держать язык за зубами, чтобы не навлечь позор на свои семьи. Девочка прибыла две недели назад. Она была именно такой, какой и должна быть. Если бы Селиза не была уверена в докладах своих людей, подтвердивших происхождение и сроки, она могла бы принять её за одну из немногих оставшихся «драконьих семян» с Драконьего Камня. Селиза отправила весточку Утрику в Королевскую Гавань после его возвращения из Рунного Камня. Он был в составе группы, доставлявшей подарки семье Принца, и Селиза подозревала, что это и была истинная причина его пребывания в Вестеросе. Она велела ему не садиться на корабль, возвращающийся в Коринф по Мандеру — риск через Ступени был всё еще слишком велик. И вот, наконец, он прибыл. Хотя она доверяла Минише и стражникам, она не хотела, чтобы о происхождении девочки сейчас знало много людей, пусть та и была бастардом, казавшимся незначительным. Селиза знала лучше. Королевские бастарды — это всегда проблема, а бастарды Таргариенов, в чьих жилах течет кровь, способная обуздать дракона?.. Хотя правление Визериса не было под угрозой в прямом смысле слова, Селиза видела его слабость. Даже те, кто жил «внизу», вдали от высот Красного Замка, замечали: власть Визериса не была такой крепкой, какой должна быть власть Короля-Дракона. Слишком многие захотели бы использовать девчонку против Деймона — а возможно, и против Таргариенов в целом. Учитывая, сколько врагов нажил себе Порочный Принц в Эссосе и Вестеросе, удар по его репутации и и без того натянутым отношениям с женой и наследницей был бы самым безобидным способом использования этого ребенка. Селиза сочувствовала девочке и решила вмешаться. Она знала, что Принц и Принцесса тоже не останутся равнодушными, к тому же, за доставку такого «подарка» её ждала щедрая награда. Селиза думала отправить её с Утриком на корабле через Мандер, но решила, что безопаснее будет покинуть город на четырех судах в сопровождении своих людей и такого рыцаря, как Утрик. Он позаботится о её защите. Селиза спустилась вниз, проходя по коридорам третьего и четвертого этажей, мимо занятых комнат, и улыбнулась, увидев за столом рослого рыцаря в окружении стражников и нескольких девушек, наслаждавшихся прохладным медом. Его любили. Он был настолько же добр, насколько силен, и всегда казался искренним в словах и поступках — особенно с девушками, которые привыкли носить маски перед мужчинами. — Утрик, — Селиза тепло улыбнулась, и ей было приятно видеть ответную улыбку. Она не раз думала о том, чтобы затащить его в постель, но каждый раз решала, что не стоит. Не ценой необратимых перемен в их отношениях. Она хорошо знала признаки того, что мужчина готов видеть в ней не просто знакомую… а нечто большее, дай она шанс. Она не была против, но это была лишь мимолетная мысль, которая исчезала, стоило задуматься о делах. Её роль требовала полного внимания, а иногда и тела, и хотя мужчина ей симпатизировал, своё положение она ценила выше. — Селиза, — с легкой улыбкой произнес Утрик, собираясь встать, но она жестом остановила его. Её улыбка погасла, и лицо рыцаря на мгновение отразило удивление, которое сменилось пониманием, а затем немым вопросом. — Это подождет. Наслаждайся напитком, обсудим дела позже, — сказала Селиза, поворачиваясь и жестом веля служанкам принести за стол Утрика побольше выпивки. Хотя их таверны на самом деле были домами удовольствий, они всё же оставались обычными тавернами, где люди могли выпить, а усталые путники — снять простую комнату на втором этаже на ночь-другую. Она покинула Утрика и небольшое празднество вскоре после того, как принесли обильную выпивку. Переговорив с одной из девушек, которая позже должна была проводить рыцаря к ней, Селиза направилась к комнатам в задней части здания, где спали те, кто не был на смене. Пройдя мимо казарм стражи, она вошла в уединенную комнату в самом конце коридора. Иллера, уроженка Лиса и её доверенная подруга, подняла на неё взгляд. При входе Селизы она отложила шитье — привычка, которой она странным образом обзавелась еще в Королевской Гавани. Иллера говорила, что это помогает ей справляться со «скукой», и Селиза порой задавалась вопросом, не слишком ли мало работы она дает подруге. Впрочем, стоило признать, что вязаные шерстяные шапки, которыми Иллера её задабривала, были ей по душе. Взгляд Селизы переместился на вторую обитательницу комнаты, и она увидела, что та спит. — Она уснула совсем недавно, — сообщила Иллера, подходя к ребенку. Девочка выглядела умиротворенной. Её крошечные губки приоткрывались с каждым вдохом и выдохом, а серебристо-золотые волосы разметались по личику во сне. — Сейчас она выглядит спокойнее, — заметила Селиза, вспоминая, какой беспокойной была малышка, когда её только привезли, — как она без конца звала мать. — Она ко мне привыкает, — в голосе Иллеры послышалась улыбка. Селиза посмотрела на старую подругу и увидела, с какой нежностью та смотрит на дитя. Иллера всегда была самой заботливой из куртизанок, настоящей «наседкой». Она опекала новеньких девочек больше всех, даже если тем было трудно привыкнуть к их… новой жизни. Впрочем, это не было совсем уж бескорыстно. Из них всех только Иллера когда-то рожала, и это тоже была девочка. Иллера даже не успела дать дочери имя — её отобрали сразу после рождения. Это было наказанием за то, что она забеременела, и напоминанием остальным, что их ждет за подобные «ошибки». Этой угрозы боялись больше, чем сотни ударов плетью. Селиза верила, что доброта Иллеры и её добровольная роль матери проистекали из тоски по тому потерянному ребенку. Это выросло из чувства вины и потребности опекать любую молодую девушку, попавшую в их «дом подушек», — словно она надеялась, что кто-то так же присмотрит за её собственной дочерью. — Подозреваю, не успею я оглянуться, как она уже будет вязать маленькие шапочки, — с кривой усмешкой сказала Селиза. Иллера тихо рассмеялась, глядя на девочку. — Думаю, эта малышка слишком дикая для такого занятия, — промурлыкала она. Селиза язвительно подумала: «Совсем как её отец». Спустя несколько часов прибыл Утрик. Он был весел, но не пьян — он никогда не любил терять рассудок от вина. На его лице читались немые вопросы. К тому времени девочка уже проснулась, и Селиза с Иллерой развлекали её. — Что за срочность заставила меня гнать коня во весь опор, чтобы оказаться здесь? — наконец спросил Утрик, озадаченно глядя на открывшуюся ему сцену. — Ты смотришь прямо на эту «срочность», дорогой Утрик, — с игривой улыбкой ответила Селиза, отстраняясь от ребенка. Малышка разглядывала Утрика с любопытством, но и с долей опасения. — Кто это? — спросила девочка, указывая на рыцаря и ища ответа у Иллеры. — Это добрый Утрик, наш друг, — любезно подсказала Селиза. — Дв-уг? — переспросила малышка, старательно пробуя слово на вкус, словно пытаясь расшифровать его смысл. — Друг, — поправила Иллера, отвлекая ребенка и вызывая у той поток неразборчивого лепета. Селиза перевела взгляд на Утрика. Увидев его сбитое с толку лицо, она вздохнула и поднялась с места. — Кто она? — спросил Утрик, переводя взгляд с девочки на Селизу почти обвиняющим тоном. — Не наша, — ответила Селиза с легкой улыбкой. — Впрочем, я думаю, ты и сам видишь… не так ли? — добавила она с намеком, возвращая внимание к ребенку. Утрик последовал её примеру, на этот раз прищурившись. Девочке было не больше трех именин — точно сказать было трудно, когда ребенок рожден в бедноте, можно было лишь гадать о возрасте по срокам. Но её венчала копна светло-золотистых и серебряных волос, а глаза были того самого, очень знакомого и специфического аметистового оттенка. Оттенок более глубокий, чем у самых валирийских на вид лисенийцев или волантийцев. Тот самый цвет, что они видели у Принца и Принцессы. — Король? — тихо, низким голосом спросил Утрик. Тело его напряглось и одеревенело. Селиза игриво ухмыльнулась, отчего Утрик напрягся еще сильнее. Затем её веселость поутихла — она решила его успокоить. Ну… самую малую заплатку. — Деймона. Она сомневалась, что служанке позволили бы прожить достаточно долго, чтобы родить, будь это ребенок Короля. Не при королеве-Хайтауэр и Деснице-Хайтауэре. Утрик немного расслабился, не сводя глаз с дитя. — Ты уверена, что она… — он замялся, когда девочка посмотрела на них широкими, пытливыми и до боли знакомыми глазами. Селиза лишь вопросительно вскинула бровь. Узнавать секреты, где бы они ни были припрятаны, было её хлебом насущном. Утрик вздохнул. — А мать? — Отдала её за пятьдесят золотых драконов, — пожав плечами, ответила Селиза. Этого золота хватит её родителям, братьям и сестрам на долгие годы. Когда выяснилось, что служанка забеременела от кого-то в Красном Замке (кто-то наверняка донес об этом Деснице), её выставили вон без гроша. Семья девочки жила на то, что она зарабатывала в замке, и к тому моменту деньги совсем кончились. Они едва сводили концы с концами, когда до ушей людей Селизы дошли слухи о бывшей служанке, у которой растет дочь с валирийской внешностью. Сказать по правде, Селизу удивляло, как это так долго оставалось в тайне — по возвращении ей придется серьезно заняться этим вопросом. Такое не должно было проходить мимо неё. Похоже, семья прятала девочку, но всё же… у Селизы были свои уши в Красном Замке. Почему до неё ничего не дошло? Кто-то очень умело подавлял информацию. Она подозревала, что в самом городе был еще какой-то игрок, который хранил тишину. Если так — а это была главная причина, по которой Селиза верила, что девочку приберегали для будущего использования, — то это многое объясняло. Утрик тяжело вздохнул, покачал головой и бросил на неё сердитый взгляд. — Когда ты сказала, что у тебя есть для меня кое-что, я думал о чем-то другом. Селиза заливисто рассмеялась, прежде чем кокетливо улыбнуться: — «Кое-что другое» тоже скоро будет, мой дорогой рыцарь, — уверенно заявила она. Утрик посмотрел на неё с любопытством и удивлением. — Правда? Селиза кивнула, добавив, что ожидает завершения дел в течение луны. Утрик на мгновение задумался. — Я мог бы отплыть сейчас, но если всё закончится через месяц или раньше, не вижу причин, почему бы мне не подождать, — наконец сказал он, а затем обратился к ребенку. — Как её зовут? — Мать назвала её Брианни, — ответила Селиза. — Штормовое имя, — критически заметил Утрик, а затем слегка улыбнулся. — Оно ей очень подходит. Штормовые лорды были известны своим дерзким и ярым нравом. И учитывая, каким маленьким «штормом» была эта девочка — и по имени, и по обстоятельствам своего появления, — Селиза согласилась, что имя ей идеально подходит. Пятнадцать дней спустя… Селиза прислонилась к стене в коридоре, перпендикулярном главному, и напрягла слух. Там, в самом конце коридора, разыгрывалась кульминация многолетних интриг. Пока она ждала и прислушивалась под аккомпанемент приглушенных стонов страсти, доносящихся из соседних комнат, до неё наконец донесся глухой, отдаленный звук бьющихся предметов — так звучит разбитый фарфор в доме через улицу. Она взглянула на своих стражников и слегка кивнула. Мужчины выпрямились, приняв подобающе устрашающий вид, а Селиза снова прильнула ухом к краю стены. Она услышала отчетливое, стонущее «нет», сорвавшееся с губ старика, и по её красивому лицу скользнула едва заметная улыбка. Удовлетворение почти захлестнуло её, но она держала себя в руках, продолжая внимательно слушать. Раздался взволнованный, повышенный голос Эллии, хотя слова были слишком приглушены, чтобы их разобрать. Если бы девочке не полагалось столько золота, сколько хватило бы на безбедную жизнь, Селиза доплатила бы ей сверху за то, как искренне она звучала. Её игра была не хуже, чем у самой Селизы, хотя та сомневалась, что смогла бы так же безупречно изобразить невинного ягненка. Маленькая фигурка Эллии, её круглое, как луна, личико и ясные карие глаза могли вызвать доверие даже у самого прожженного наемника. Несмотря на это, Селиза могла бы всерьез опасаться за безопасность Эллии, ведь то, что «разбил» старик, неминуемо сулило ему позор. А Селиза прекрасно знала, на что способны мужчины в порыве ярости… и страха. Но она наблюдала за их общением последнюю неделю и знала, что старик был по-настоящему влюблен в девчонку. Эта мысль вызвала у неё кривую усмешку, которая тут же исчезла, когда она услышала щелчок открываемой двери. Селиза осторожно выглянула из-за угла. Она прищурилась, глядя на старика. Бледный, с красными пятнами на щеках — такими яркими на фоне его нездоровой бледности, словно его отхлестали по лицу, — он выскочил из дверей со скоростью, казавшейся сверхъестественной для его возраста. — Простите меня, архимейстер! — раздался жалобный всхлип Эллии. Даже с такого расстояния было видно, как дрожат её губы. Лицо девочки было воплощением горя и раскаяния, пока она ковыляла за стариком, наспех прикрывшись простыней. — Мне следовало быть осторожнее! Это всё я виновата! Если б я не так сильно хотела вас отблагодарить, мы б не скатились с кровати! Селиза вышла вперед, сложив руки перед собой. Её шаги были бесшумны; она готовилась вступить в этот спектакль. Стражники позади вели себя менее грациозно, но благодаря тому, как Эллия развернула архимейстера, они смогли незаметно подобраться к нему, пока тот пребывал в полном… смятении. — Тише, тише, моя дорогая Эллия, — произнес архимейстер. Лицо его было напряжено, глаза дико блуждали, хотя он еще пытался сохранять самообладание, которое явно трещало по швам. — Это был несчастный случай, ты не виновата. — Он крепче прижал к себе сумку, в которой отчетливо звякнули осколки. Лицо старика исказилось от боли, когда он бросил взгляд на свою ношу. Эллия зашлась в новом приступе отчаяния, закрыв лицо руками, но это не мешало её приглушенным словам литься рекой: — Но виновата! Они же бесценные! Вы говорили, им сотни лет! И как вы теперь объясните друзьям, что случилось?! — запричитала она. Эти слова заставили архимейстера запаниковать. Он шагнул к ней: — Нет-нет, никаких объяснений не потребуется, Эллия, — выдавил он натянутую улыбку. — Просто забудь об этом, умоляю. — Что-то случилось? — стальной голос Селизы прорезал тишину. И Эллия, и архимейстер подскочили от её «внезапного» появления. Лицо Эллии исказилось от ужаса, она пролепетала: — Моя… моя г-госпожа, — её глаза метнулись к внушительным стражникам за спиной Селизы. — Молчи, девчонка, — властно оборвала её Селиза. Её взгляд, испепеляющий Эллию, сменился мягким, участливым, но обеспокоенным выражением, когда она повернулась к старику. — Девочка чем-то обидела вас? Если так… — Селиза снова ледяным взором смерила Эллию, — я уверена, мы сможем компенсировать любые неудобства и оскорбления, добрый сир. — Нет-нет! — быстро вскинулся архимейстер. Его глаза бегали от задрожавшей Эллии к стражникам, и Селиза видела, как в его голове созревают нужные ей выводы. И как влюбленный дурак… — Проблем нет, правда, — сказал архимейстер. — Вам не нужно ничего предпринимать. — Он еще раз взглянул на людей за спиной Селизы, и его и без того бледное лицо побелело еще сильнее. Он немного отступил, бросив на Эллию прощальный взгляд, в котором читалась оценка её «стоимости» для него и окончательное возвращение к рассудку. Селиза видела это сотни раз: старики, ищущие ускользнувшую молодость в объятиях тех, кто годится им во внучки, пытаясь унять тоску по лучшим временам. Она внимательно изучала этого человека, который за последний час, казалось, постарел еще сильнее и теперь выглядел ближе к чертогам Безликого бога, чем к жизни. Весь ужас произошедшего наконец начал до него доходить. — Вы уверены, добрый сир? — продолжала Селиза, презрительно поглядывая на Эллию. — Мы дорожим нашими гостями. Мы бы не хотели вас терять. — Уверен, — отрезал архимейстер с вымученной улыбкой. Слово «гость» заставило его вздрогнуть — Селиза умело вонзала нож напоминания о том, в каком месте он находится, всё глубже. — Моего слова достаточно, чтобы закрыть вопрос, не так ли? Лицо Селизы выразило неохотное согласие: — Разумеется, добрый сир. Архимейстер быстро кивнул и направился к выходу, поспешно переставляя старческие ноги. — Артос! — его окликнули, и он медленно обернулся. Лицо Эллии выглядело таким беззащитным. — Я увижу вас завтра? — её голос был робким и тонким, как писк умирающего котенка. — Ко-конечно! — фальшиво улыбнулся старик. — До завтра! — бросил он и поспешил прочь. Селиза слушала, как затихают его шаги на лестнице. Она повернулась к стражникам. — Дайрон, — обратилась она к младшему. — Ты знаешь, что делать. — Разумеется, — твердо кивнул тот и ушел. Он передаст остальным приказ начинать погрузку людей и имущества на корабли в порту. Архимейстер не сможет долго скрывать эту катастрофу. Цитадель тесно связана с делами Староместа и Хайтауэров, и вопрос времени, когда за ним придут. К тому моменту её и её людей здесь уже не будет. Она повернулась к другому стражнику: — Проследи за уважаемым архимейстером. Сделай так, чтобы он тебя не заметил. Когда он доберется до Цитадели — возвращайся. У них было мало своих глаз в Цитадели — большинство их клиентов оттуда были лишь послушниками или молодыми мейстерами, которые, к сожалению, не питали такой склонности к магии, на какую надеялся Принц. Поэтому действовать нужно было осторожно. Судя по тому, что им удалось выведать у архимейстера, Конклав, скорее всего, попытается сохранить пропажу в тайне, стараясь вернуть ценности тихо и без огласки. Правда стала бы для них позором, а Цитадель не могла допустить сомнений в своем авторитете — они были такой же моральной силой, как и интеллектуальной. Признать, что один из их лидеров фактически «прогулял» в борделе священные сокровища, которыми инициируют новых мейстеров… ну уж нет. Образ беззащитной овечки на лице Эллии сменился выражением триумфа. — Я была великолепна, правда? — сияя, спросила она. — Да, — тепло улыбнулась Селиза, а затем кивнула на открытую дверь: — Вещи не пострадали? Селиза вошла в комнату. Там стоял густой запах духов и мускуса. Она бегло окинула взглядом лисенийскую семихвостую плетку и кожаные ремни, свисающие с потолка. — Конечно нет! — счастливо ответила Эллия. И почему бы ей не радоваться? Хотя все девушки должны были заработать целое состояние за свою работу здесь, как только Принц получит желаемое (это было сделано, чтобы они не вредили друг другу в ущерб общему делу), та, кому удастся заполучить артефакты, должна была получить втрое больше. Большинство из них проработали в домах подушек Староместа почти всю жизнь. Когда Селиза со своими людьми прибрала эти заведения к рукам, они завоевали доверие девушек обещаниями, делом и гораздо более человечным обращением, постепенно выработав своего рода кодекс чести. Многие девушки — цинично, но, к прискорбию, справедливо — полагали, что умрут на улице, как только их красота увянет, а грудь обвиснет; они наглядно видели это не раз за годы работы. Вера не приняла бы их, считая грешными созданиями, зашедшими слишком далеко, а мужчины не взяли бы в жены, считая «порченым товаром». Возможность отправиться в Коринф и начать всё заново была заманчивым предложением, которое к тому же пробуждало жажду приключений: большинство этих женщин никогда не видели мира за пределами городских стен. Денежная награда обеспечила бы им жизнь, а для некоторых стала бы достойным приданым, если бы они решили найти мужа и остепениться. Селиза подошла к кровати, нагнулась и потянула за скрытую петлю. Половица открылась, обнажив тайник. Эллия вытащила сумку, которая отозвалась глухим звяканьем. Внутри обнаружились четыре длинные спиралевидные свечи из драконьего стекла: одна зеленая и три черные. Селиза пристально их осмотрела. Архимейстер оказался весьма… затейлив в своих желаниях, особенно когда познакомился с особыми лисенийскими техниками получения удовольствия. Весь этот спектакль, к которому его приучали недели и луны, был спланирован и срежиссирован от начала и до конца, чтобы «несчастный случай» выглядел правдоподобно. Возможно, план был чересчур детальным, но Селиза всегда считала: обман, спрятанный так искусно, что он ничем не отличается от правды — это самый приятный финал. Она осторожно достала одну из стеклянных свечей, невольно восхищаясь ими. Не их странной и пугающей формой, а тем, насколько они были похожи на копии. Осколки драконьего стекла, которые архимейстер унес с собой, были подделками, изготовленными несколько лет назад в Коринфе. И судя по тому, как выглядел оригинал в её руках, копии были… очень хороши. «Должно быть, у Принца было их подробное описание», — подумала она. — Отличная работа, Эллия, — наконец сказала Селиза, взглянув на девушку. — Иди, собирай вещи. Мы уйдем до рассвета. К этому моменту их золото, большая часть припасов и товаров уже должны были находиться на кораблях в порту — судах, которые в последнее время совершали регулярные рейсы в Арбор и другие близлежащие поселения, чтобы не вызывать подозрений. Скрытно вывести всех людей было самой трудной задачей. — Слушаюсь, — улыбнулась Эллия и поспешила прочь, оставив Селизу наедине со свечами. Спустя несколько часов она была в компании Утрика, Иллеры и ребенка. Комната выглядела пустой — почти все пожитки уже перенесли на корабли. Она передала стеклянные свечи Утрику (решив, что раз уж он отвечает за жизнь ребенка, пусть отвечает и за это). Утрик внимательно осмотрел одну из свечей, и на его лице отразилось разочарование. — И что, они хоть что-то делают? — спросил он. — Насколько мы можем судить — ничего, — изящно пожала плечами Селиза. — Ни у одной из девушек они не сработали. Эллия рассказывала, будто архимейстер говорил ей, что когда-то давно стеклянные свечи испускали неприятный яркий свет и показывали цвета, не похожие ни на что земное. Но последние двести лет свечи «погасли», как гаснет пламя, когда прогорает масло. Архимейстер утверждал, что виной всему Рок Валирии. Селиза язвительно подумала: а что еще могло быть виновато? Магия Повелителей драконов угасла, и всё, что от неё осталось — это кровь в жилах Таргариенов… ну, и, возможно, лисенийцев. Именно поэтому она пробовала зажечь их сама, а затем давала Иллере и паре других девчонок. — Значит, пустышки, — разочарованно резюмировал Утрик. Девочка на руках у Иллеры потянулась к стеклянным свечам. — Возможно, — согласилась Селиза. — Но архимейстер считал иначе, как и многие другие архимейстеры до него. Утрик покачал головой: — Ну, пусть Принц сам с этим разбирается. Малышка издала требовательный звук, и Утрик, взглянув на неё, осторожно протянул ей свечу. То, что произошло дальше, было почти комично — настолько резко изменились выражения их лиц. Брови Селизы взлетели к самой кромке волос, а рот приоткрылся: черная свеча из драконьего стекла вспыхнула сверхъестественным блеском. Неземной свет внутри неё закручивался и переливался всеми мыслимыми цветами, словно волны, набегающие на берег. Брианни пришла в восторг, лепеча обрывки слов о том, какая «красота». От возбуждения она едва не выронила артефакт, и Утрик тут же забрал свечу из её рук. В ту же секунду свет погас, хотя Селизе показалось, что вокруг стекла еще дрожит какое-то остаточное марево. Трое взрослых переглянулись, а затем почти одновременно уставились на трехлетку, которая жадно тянулась к свече. Иллере с трудом удавалось удерживать девочку на руках. Тишину нарушил лишь Утрик, натянуто прочистив горло. — Пожалуй, они не такие уж и пустышки, — произнес он, глядя на девочку совершенно иными глазами, а затем перевел взгляд на свечу — теперь уже с большой опаской. Губы Селизы дрогнули в улыбке; она расчетливо разглядывала малышку. Реакция стеклянной свечи должна была окончательно развеять все сомнения в её происхождении. — Да, я тоже так не думаю, — пробормотала она с живейшим интересом. ***** 108 год от З.Э., Летнее море Когда он проснулся, была уже глубокая ночь. Лишь свет серпа луны спасал от кромешной тьмы — впрочем, Эйгон иного и не ожидал, так как пробуждение за несколько часов до рассвета давно стало для него нормой. Эйгон поднялся с постели, звякнув кольчугой, взял стоявший рядом бочонок и жадно напился воды, почти не замечая мерной качки корабля в вечно движущемся океане. Утолив жажду, он подошел к стойке и обнажил свой полуторный меч. Несколько раз крутанул кистью, разминая сустав, а затем замер в боевой стойке; его дыхание стало размеренным, глубоким — вдох, выдох. Он не знал точно, сколько времени провел, отрабатывая движения и связки. Часто, впадая в подобный транс, он терял чувство времени, но в конце концов из этого состояния его вывело вкрадчивое прикосновение Мисарагорна в сознании. Перед глазами мелькнул образ проплывающих внизу облаков, и Эйгон тут же укрепил ментальную связь. Он замер на полуслове, вложил меч в ножны и направился к выходу из капитанской каюты. Ему всегда лучше удавалось сосредоточиться на открытом воздухе, вдыхая соленый морской бриз. Эйгон прошел мимо стражников, жестом приказав им оставаться на местах, и быстрыми шагами вышел на главную палубу к ночной смене. Первые лучи зари еще не скоро коснутся горизонта; на небе не было ни намека на красные или оранжевые оттенки, лишь ярко сиял полумесяц. Проходя к баку и минуя матросов, Эйгон чувствовал, как напор Мисарагорна в его мыслях усиливается. Заняв место на носу корабля, он полностью впустил своего дракона в сознание. В голове вспыхнули образы — короткие, как снимки: бескрайняя темно-синяя гладь океана, изгибающаяся за горизонт, а посреди этой синевы — остров далеко внизу. Мисарагорн направил свой змеиный взор на сушу, стремительно снижаясь, пока Эйгон не разглядел точки желтых огней на восточном побережье. Дракон спикировал ниже, но Эйгон послал через узы чувство осторожности, чтобы тот не выдал своего присутствия. Несмотря на ощутимое недовольство Мисарагорна, ящер повиновался: он пролетел мимо и описал круг над островом, держась подальше от лунного света и оставаясь невидимым. Эйгон продолжал смотреть глазами Мисарагорна, с пристальным вниманием изучая пиратское логово. Наконец он убедился, что сведения, которые они месяцами выпытывали у пленных пиратов, полностью совпадают с реальностью — перед ними было гнездо разбойников под названием Черный Стык. Когда на горизонте забрезжил рассвет, Эйгон направил Мисарагорна к северной части острова, где находился крупный выступ крутых и зазубренных скал. Там дракон мог затаиться и ждать нужного момента. К тому времени, как связь с Мисарагорном была прервана, первые лучи солнца уже коснулись поверхности моря. Эйгон тяжело выдохнул и присел; в его жилах начал разгораться жар грядущей битвы. Когда солнце поднялось выше и команда начала просыпаться, Эйгон развернул на столе карту, охватывающую Базиликовые острова, Наат и Летние острова. Он провел пальцем по маршруту, которым они шли из Порта Коринф. С момента отплытия они провели в море три четверти луны, обогнув южное побережье Наата. На то было две причины. Во-первых, этот морской путь почти не использовался торговыми судами. Любой купец, желающий попасть с востока на Летние острова, брал гораздо севернее Наата, ближе к руинам Валирийского полуострова, чтобы максимально дистанцироваться от пиратов Базиликовых островов. Таким образом, флот Эйгона мог дольше оставаться незамеченным, что сводило к минимуму риск встречи с разведчиками. А во-вторых… Что ж, любые корабли, которые им могли встретиться здесь, почти наверняка были пиратскими. Наатийцы не вели торговлю, у них не было прибрежных городов — поселения находились только в глубине острова, в долинах. Одно из них было достаточно большим, чтобы называться городом, — Эйгон вспомнил кадры, которые показал ему Мисарагорн во время полета над лесами Наата. Так что кораблям там делать было нечего… если только они не искали живой товар. Предположение подтвердилось: по пути к самым западным Базиликовым островам они наткнулись на восемь боевых галер, затаившихся у юго-восточного берега Острова Бабочек. Пираты ждали сумерек, чтобы отправить лодки к берегу под покровом ночи, когда смертоносные бабочки — разносчики болезней — становятся неактивны. Люди Эйгона обрушились на пиратов подобно чуме. Мисарагорн сжег один корабль в назидание, а второй — когда те попытались бежать. Пираты сдались, поняв, что надежды на спасение или успешный бой нет. Большинство захватчиков казнили в первый же день, остальных — на следующий, предварительно вытянув из них информацию под пытками. Двести наатийцев, томившихся на галерах (в основном женщины и дети), получили шлюпки работорговцев и отправились обратно к родному берегу. Чуть севернее они встретили еще один работорговый флот, но на этот раз Эйгон не стал использовать дракона — на борту наверняка были рабы, и он не хотел сжигать их заживо, как случалось раньше. В том бою они потеряли шестерых воинов, но спасли еще сотню наатийцев от рабства. Цена была высокой, по его мнению, но его люди были готовы её платить, хотя горечь утраты не покидала Эйгона. Разумеется, пираты снова были замучены и убиты, как только их полезность исчерпалась. Всё, что они знали, дополнило общую картину. Эйгона должно было тревожить то, как легко он распоряжается жизнями и как просто ему дается приказ пытать тех, кого он считал отребьем… грязью. И тот факт, что его это не беспокоило, вызывал у него подспудную тревогу. Эйгон тряхнул головой и снова сосредоточился на карте, хотя с его губ сорвался вздох старого раздражения. Карты этой эпохи были… скажем прямо, неудовлетворительными в плане масштабов и точности. Переход из точки А в точку Б зависел в основном от навигационного чутья моряков, набиравшихся опыта годами. С помощью компасов он частично снизил потребность в десятилетиях практики, но они всё еще были далеки от инструментов, способных измерять долготу и создавать по-настоящему точные карты. Посох Якова (прямоугольный деревянный жезл со шкалой и поперечными перекладинами разной длины), который они использовали для измерения высоты солнца над горизонтом, позволял достаточно точно определять широту. Но ключом ко всему был прибор для измерения долготы. Конечно, это требовало создания точных хронометров — часов, чтобы сравнивать местное время по солнцу с временем в точке отсчета. А он и его люди не были близки даже к созданию надежных механических часов, не говоря уже о карманных брегетах, которые он помнил по фильмам. К счастью, наличие Мисарагорна и странная связь с ним смягчали многие ограничения, которые в ином случае превратили бы эту кампанию в сущий ад. Сейчас, глядя на карту, он прикинул, что при попутном ветре до Черного Стыка осталось около восьми часов хода. Это логово должно было стать первым в его «прыжках по островам». Время он рассчитывал, основываясь на полетах Мисарагорна за последние несколько дней, примерно зная скорость дракона в «крейсерском режиме». Большинство пиратов Базиликовых островов объединились под началом человека по имени Саатос Саан — лисенийца по рождению, который несколько лет назад провозгласил себя Королем Базиликовых островов. Взгляд Эйгона стал холодным и темным. С тех пор как Ксандарро Ксор, квартійский пират, вновь заселил эти земли около тридцати лет назад — после столетия запустения, вызванного Красной Смертью, выкосившей почти всё живое на этих проклятых островах, — зараза пиратства разрослась до невероятных масштабов. Особенно это коснулось торговых путей у разрушенного Валирийского полуострова: нападения на купеческие суда и порабощение их экипажей стали настолько обыденным делом, что никто не отваживался торговать с Востоком без военного сопровождения. Меньше чем за тридцать лет с того момента, как Ксандарро Ксор проложил путь к Базиликовым островам, гнезда пиратских логовищ и загоны для рабов расплодились здесь, словно ядовитые сорняки. Острова превратились в такую серьезную проблему, что Вольные Города неоднократно посылали карательные экспедиции, стремясь разгромить разбойников, ставших угрозой даже для них. Но ни одна попытка не увенчалась успехом — они лишь заставляли пиратов становиться более жестокими и организованными. И нынешний «Пиратский Король» был прямым следствием одной из таких экспедиций. Саатос Саан был перебежчиком. Впрочем, назвать его просто перебежчиком означало бы недооценить человека, который сумел выторговать себе особые условия с Триархией, а конкретно — с Миром. В свое время Лис отправил флот из пятидесяти кораблей, чтобы зачистить Базиликовые острова после того, как судно с лисенийскими дворянами было захвачено Саатосом Сааном. Но вместо битвы Саан и его флот сменили знамена и сами стали пиратами, завоевав Талос, Остров Слез и еще несколько поселений, пока в итоге Саатос не добыл себе корону в этом вертепе работорговцев и убийц. И под его началом… под началом Саатоса Саана пираты грозили превратиться в нечто большее, чем просто досадную помеху. Эйгон вспоминал слухи, которые его купцы привозили с рынков Эссоса: поговаривали, будто работорговцы заключают с пиратами тайные союзы. Теперь он понимал, что стоило уделить этому больше внимания еще тогда. Пиратство под властью Саатоса Саана приобретало политический окрас, и его люди страдали от этого. Послышались шаги по деревянной лестнице. Эйгон обернулся и увидел Даррета, своего первого помощника на корабле. Даррету было около тридцати, родом он был из Королевской Гавани, с Сапожной площади. Он рос и работал в столичном порту, пока не стал одним из первых, кто решил перебраться на Драконий Камень, услышав о новых возможностях. — Мой Принц, — Даррет поклонился, и Эйгон жестом велел ему вольно. — Даррет, — кивнул Эйгон, сворачивая карту. Он перевел взгляд направо, где шла основная часть флота. Их силы насчитывали тридцать девять кораблей. Шесть из них, включая флагман, были галеонами с гладкой обшивкой и портами для скорпионов — такими же, что возвращались с Дальнего Востока, и такими же, какие он отправил на Запад. Большую часть остального флота составляли каракки коринфской постройки — настоящие плавучие крепости. Три четверти из них несли турели со скорпионами на главной палубе, а последняя четверть была оснащена модифицированными орудиями, стреляющими снарядами «Ярболт». Коринфские каракки были на двадцать-тридцать процентов больше браавосских и на пять процентов крупнее оригинальных чертежей. Местная древесина позволяла увеличивать габариты, будучи более легкой и плавучей, а в конструкцию были вложены все уроки, извлеченные за годы кораблестроения. Каждое утро в течение последних трех недель они собирались на баке и с помощью сигналов передавали команды капитанам других судов. Для этого использовалась упрощенная версия азбуки Морзе и ручное устройство с тонким отражающим листом из полированного серебра. Эйгон не знал настоящую морзянку, но понимал принцип, которого хватило, чтобы создать эквивалентный код. Сигналы не должны были быть сложными; он упростил инструкции и связь до предела. Например, «Земля впереди» — это четыре вспышки с десятисекундными паузами, а серия быстрых вспышек следом означала количество часов до цели. — При нынешней скорости мы достигнем Черного Стыка вскоре после полудня, если не замедлим ход, — произнес Эйгон, глядя на галеон, где, как он знал, находилась Галеанис. С другого борта, на ближайшем галеоне, был Луцион. Каждый из командиров вел треть флота, на борту которого находилось три с половиной тысячи воинов и рыцарей, а также три тысячи моряков, способных сражаться как лучники и расчеты скорпионов. Позже, когда основные острова будут зачищены, их задачей станет охота на уцелевших. — Придется сбавить ход наполовину, мой Принц, если мы хотим использовать заходящее солнце как прикрытие, — заметил Даррет, сверившись с положением светила и скоростью хода. Эйгон слегка кивнул. — Да, так и сделаем. Передай капитанам: сбросить скорость. Сегодня тот день, когда мы ударим по ним со всей силы. Закат поможет им остаться незамеченными до последнего момента. К тому времени, как пираты увидят паруса, будет уже слишком поздно. — Слушаюсь, мой Принц, — Даррет выпрямился. Эйгон похлопал его по плечу, вызвав благодарную улыбку. Вскоре полетели сигналы, передавая приказ по цепочке. Им везло: за всё путешествие они не встретили ни одного шторма, и строй кораблей оставался безупречным. Вполне ожидаемо для весеннего сезона, когда моря обычно спокойны. Получив весть о скором прибытии к первому острову и приказе замедлиться, люди по всему флоту начали готовиться к битве. Корабль «Вестник», на котором находился Эйгон, не был исключением. Как и сам Принц. Все эти годы он не прекращал тренировок, тратя по несколько часов в день на упражнения с рыцарями, в одиночку или с воинами Омбору, когда те посещали Коринф. Это было нужно, чтобы поддерживать силу и скорость, а также служить примером для своего народа — особенно для освобожденных рабов. Многие из них в жизни не держали в руках ничего острее мотыги, и Эйгон прививал им мысль: каждый должен уметь владеть оружием. Игры, тренировочные площадки — всё было направлено на то, чтобы превратить его людей в воинственный народ. Чтобы они осознали: их судьба и жизнь их близких зависят от их умения сражаться. И это работало. Но была и другая причина: его собственный страх за безопасность семьи. Это заставляло его становиться лучшим воином, каким он только мог быть. Мысль о том, что он увез детей из относительно безопасного Вестероса, постоянно грызла его. Вестерос тоже не был райским местом для принцев Таргариенов, но там опасность была пассивной, подковерной и холодной. В Эссосе же она была раскаленной и вездесущей. Валлано был мирным местом с людьми, которых он уважал, но его окружение не было ни мирным, ни достойным уважения. Именно поэтому он сделал Коринф неприступным и изолированным. Выбор торговать с соседями — рабовладельческими городами и Вольными Городами — был частью стратегии: наладить хоть какие-то связи, пока он массово скупал рабов для освобождения. Игра в «доверие», которую он когда-то вел через Мопанара, давно рассыпалась, и теперь он опирался на принцип: враждовать труднее, когда вы торгуете друг с другом. Торговля с ними оставляла горький привкус, но, учитывая прибыль и ресурсы, необходимые для развития его народа, необходимость стояла превыше всего. Он и его люди были еще не в том положении, чтобы позволить себе большее. Не сейчас. Однако когда пираты впервые напали на его корабли, он понял: рабовладельческие города всё равно затаили обиду и, несмотря на его политику «умиротворения», начали действовать чужими руками. Он ошибался. На самом деле всё произошло потому, что он нарушил статус-кво, создав стекло более высокого качества. Это навлекло на него вражду политически могущественной гильдии, а следом — и гнев влиятельного члена мощного альянса. У каждого действия есть последствия, и в этом проклятом мире они могли быть катастрофическими и смертоносными в почти сатирической манере. Оставшись один после того, как его облачили в доспехи, Эйгон задумчиво оглядел свои ножны, изучая каждую вмятину и царапину на коже. Нападения пиратов стали своего рода тревожным звонком. То, что он предпримет дальше, станет одним из важнейших решений в его жизни. Он знал, что не может позволить себе слабость. Не может не быть жестоким. Не может не быть абсолютно беспощадным. Конструкция его галеонов, воссозданный им бетон и мириады других изобретений, которые он выдавал по частям, неизбежно сделают его народ мишенью для остального мира. Они не были Семью Королевствами — спящим бегемотом, который, к счастью для соседей, слишком разобщен, чтобы представлять угрозу мировому порядку, пока его не прижмут к стене. Рано или поздно — а возможно, и очень скоро, если его опасения о том, что компасы захваченных людей попали в опасные руки, подтвердятся, — взоры сильных мира сего обратятся на него, чтобы забрать то, чем он владеет. В этом мире сильный пожирал слабого, а милосердие не было языком, который понимали… или хотели понимать. Оно воспринималось как слабость и приглашение к эксплуатации. «Брутальное уничтожение Базиликовых островов в назидание другим прибавит мне веса в их глазах», — подумал он с горечью, но понимал, что и этого будет мало. Их народ всё еще был незначителен, как и их боевой потенциал, даже при наличии драконов. Война против Мира или всей Триархии была невозможна с теми силами, что у него были, и все это понимали. Эйгон сжал челюсти. Его глаза стали твердыми, как кремень, когда он закрепил ножны на поясе. На мгновение он замер, гадая… «Если бы только подтвердилось, что на Западе есть земли…» Слишком многое было поставлено на паузу в ожидании хоть какого-то подтверждения — добрые ли это будут вести или ужасные, уже не имело значения. Наконец он вышел к своим людям. Прошли часы; Эйгон тренировался с воинами и в последний раз разбирал план захвата Черного Стыка, основываясь на данных, вытянутых из пиратов. Вскоре наступил полдень. Ожидание казалось невыносимым. Океан бился о корпус, корабль рассекал воду, словно валирийская сталь — плоть, а крики матросов и скрип дерева доносились до него словно издалека. Он ждал, пока не покажется суша. — Земля по курсу! — разнеслось над палубой. Зазвонили колокола, призывая флот к построению, и суета на кораблях достигла своего пика. Эйгон приказал убрать паруса, остальные суда последовали примеру. Он замер, глядя на вырастающий впереди остров нечитаемым взглядом. Пираты утверждали, что на Черном Стыке было лишь одно поселение — то самое, к которому они направлялись. Только там хватало равнинной земли для постройки базы и выпаса скота; остальная часть острова представляла собой нагромождение скал, продуваемое всеми ветрами. Позиция была удобной для обороны: отвесные утесы за спиной и лишь один реальный путь внутрь. Эйгон был уверен, что подобная картина повторится на всех Базиликовых островах. Он сжал рукоять меча и спустился на главную палубу. — ЛЮДИ! — выкрикнул Эйгон, приковывая к себе взгляды более чем двухсот пар глаз. Он прошел в самый центр. Он буквально физически ощущал их нервозность, их тревогу и страх. Страх погибнуть так же, как уже погибли полдюжины их товарищей. — На этом острове, — начал Эйгон, указывая рукой на сушу, — стоят те, кто желал уничтожить всё, что вам дорого. Те же выродки, что забирали наших братьев с наших кораблей и рыскали вдоль наших берегов, стремясь похитить еще больше наших людей! — Его голос гремел, достигая самых дальних уголков судна. Он видел, как его слова находят отклик. Хорошо. — Они думали, что могут делать это безнаказанно. Люди, заставим ли мы их страдать за это?! — взревел Эйгон, обнажая меч. — ДА! — ОНИ ПОПЛАТЯТСЯ! — Покажем ли мы им нашу ярость? — ДА! ДА, МОЙ ПРИНЦ! — Покажем ли мы им, что пираты и головорезы — не чета воинам Коринфа?! Эйгон прорычал это, и люди взревели в ответ. Он направил меч в сторону острова. Среди шквала криков, доносящихся со всех кораблей, он увидел, как пиратские суда начали движение: кто-то шел навстречу, кто-то пытался уйти. Через узы Эйгон передал свои чувства Мисарагорну. В ту же секунду раздался оглушительный рев дракона. В нем смешались ярость и неистовство, и нетрудно было представить тот первобытный ужас, который сковал сердца врагов. В лучах заходящего солнца исполинская фигура Мисарагорна казалась ожившим кошмаром. Его тени накрывали целые корабли, когда он пикировал вниз; его крылья были больше и длиннее парусов огромных галеонов. А затем… Ярко-синее пламя вырвалось из пасти Мисарагорна. Оно освещало один корабль за другим прямо у причалов. Это было апокалиптическое зрелище: суда превращались в гигантские фитили, питая пожар, разожженный магическим существом. Мисарагорн переключился на тех, кто пытался бежать, уничтожая их с пугающей легкостью. Эйгон мог поклясться, что некоторые пираты в этот момент отчаянно молили лишь об одном — проснуться от этого кровавого кошмара. Гул одобрения с кораблей летел над водой так же легко, как и запах горелого дерева. С огнем в сердцах, под прикрытием пламени Мисарагорна, воины пересели в шлюпки, когда флот подошел достаточно близко к берегу. К тому времени, как они смогли различить отдельные фигуры на суше, стало ясно: дракон посеял среди пиратов полную панику. Он продолжал заходить на берег и базу каждый раз, когда разбойники пытались собраться в мало-мальски крупный отряд. Вскоре Эйгон уже прыгал из шлюпки на берег, освещенный призрачным синим светом пожаров. — За Коринф и его народ! — выкрикнул один из его людей, бросаясь в атаку. Среди боевых кличей отчетливо слышались четыре: «За Коринф!» «За Принца!» «Дом Таргариенов!» «Пламя и Кровь!» Меч Эйгона вкусил плоти не первым, но Принцу было всё равно. С пылающим огнем в груди он обрушился на тех немногих пиратов, что еще пытались сопротивляться. Один. Два. Три. Четыре. Эйгон нырнул под удар топора, и его стальной клинок уже пел в воздухе, отсекая руку противника по локоть. Брызги крови ударили в шлем. На лице пирата застыл шок, и следующим ударом Эйгон снес ему голову, не задерживаясь, двигаясь к следующему. Он потерял себя в битве. Ярость и страх подгоняли его, как воздух, который он заглатывал с каждым взмахом меча. Адреналин боя на грани смерти питал уставшие мышцы и усмирял жжение в легких. Он срубил одного, троих, еще шестерых, пока не обнаружил, что перед ним больше никого нет. Он оглядел поле боя, залитое синим светом догорающих на берегу остовов. Теперь он видел: пираты сдавались, моля о пощаде, даже когда тех, кто стоял впереди, дорубали прямо на полуслове. — Прикажите людям принимать сдачу, — бросил Эйгон двум ближайшим гвардейцам. Те коротко кивнули и бросились исполнять. Когда пыль улеглась, а пожары поутихли под натиском холодного ночного воздуха, в их руках оказалось около ста двадцати живых пиратов. Четыре сотни остались лежать мертвыми на берегу, не считая тех (вероятно, вдвое больше), кто сгорел в пламени Мисарагорна. Треть выживших выловили из воды — часть флота патрулировала акваторию, перехватывая беглецов. Остальные заперлись в крепости, пока их товарищи гибли снаружи. Эйгон с презрением смотрел на связанных пиратов, проходя мимо них к базе, ворота которой уже выломали. Стены укрепления были оплавлены, камень подтеками застыл у входа. Он вошел внутрь, и его взору предстало зрелище, вызвавшее лишь тяжелый вздох усталости. Рабы. Сотни, если не больше тысячи душ. Им уже раздавали воду и еду из захваченных запасов базы. Когда один из них поднялся у костра, Эйгон отчетливо увидел ребра на его исхудавшей груди. Большинство выглядели как наатийцы или жители Летних островов, хотя было ясно: аппетиты пиратов не ограничивались лишь теми, кто мирно жил в своих домах. Сталь его латной рукавицы лязгнула, когда он крепко сжал кулак, не в силах оторвать взгляд от того зла, что смотрело ему прямо в лицо. Потребовалось немалое усилие, чтобы переключить мысли с возмездия на тех… людей, что ждали своей участи снаружи базы. Когда разум немного прояснился, он начал размышлять, почему пираты держали здесь так много рабов. Он предположил, что, возможно, они ждали тех самых пиратов, которых он только что убил. Он узнает это, когда их допросят. Тщательно. — Мой Принц, — массивная фигура Тритаса двинулась к нему, пока остальные воины рассредотачивались вокруг. Эйгон видел мрачное выражение на лице гиганта. Принц слегка кивнул, когда тот подошел ближе — жест, который Тритас понял без слов. У этого человека было свое чувство справедливости, то самое, что имело смысл в этом мире: черно-белое правосудие, где не существовало запретных мер по отношению к тем, кто сам не признавал никаких границ. — Сколько? — спросил Эйгон. Тритас взглянул на жертв. — Мы насчитали более двенадцати сотен, мой Принц, но, полагаю, мы еще не закончили с последними загонами, которые только что вскрыли. — Тритас повернулся к нему, его лицо было в тени. — Многие из них умрут, мой Принц. Эйгон и сам так думал. Он начал склоняться к мысли, что они ждали работорговые суда, которые должны были забрать пленников, так как уничтоженных ими кораблей явно не хватило бы для перевозки такой оравы. Очевидно, те, кого они ждали, не слишком торопились, и жертв заставляли голодать, чтобы растянуть запасы еды. — Идем, — сказал Эйгон спустя мгновение, заметив человека, который мог предложить решение. Тритас проследил за его взглядом и проворчал что-то, следуя за Принцем. — Роди, — спокойно позвал Эйгон. Мужчина выпрямился. Было видно, как он устал. — Мой Принц. Эйгон мрачно улыбнулся и кивнул, но улыбка исчезла, стоило ему заговорить: — Если мы набьем пять или шесть наших кораблей этими людьми, сможем ли мы доставить их назад? — В Коринф, мой Принц? — на лице Роди отразилось удивление, которое тут же сменилось гримасой, когда он обернулся к рабам. — Я… я не знаю, мой Принц. Эйгон почувствовал неуверенность, рожденную нежеланием говорить горькую правду. — Говори честно, Роди. Ты знаешь, я предпочитаю это всему остальному. Роди вздохнул: — Разумеется, мой Принц… Сомневаюсь, что хотя бы половина из них выживет, даже если ветер будет попутным. Им нужно время, чтобы оправиться, поесть и попить. Большинство крайне слабы, а те, кто еще держится — на грани истощения! — Роди покачал головой. — Им лучше оставаться здесь, пока они не перестанут напоминать живых мертвецов. — А до Наата? — тихо спросил Эйгон, глядя на несчастных. Он сомневался, что припасов на острове хватит надолго. Пленникам нужно было есть, чтобы восстановить силы, и единственная причина, по которой еда еще не закончилась — жесткое нормирование… в то время как пираты ели от пуза. Те, несомненно, думали, что просто уплывут, когда запасы подойдут к концу. Роди вздохнул: — Думаю, такой путь выдержало бы больше людей. — Ему не нужно было добавлять, что многие всё равно умрут в дороге. Эйгон незаметно стиснул зубы, обдумывая выбор, перед которым его поставили… ужасный выбор. Он не мог выделить слишком много своих припасов: хотя он обеспечил армию провизией на год кампании, еда была распределена по всем кораблям. Потеряв даже несколько судов, они могли лишиться запасов на месяцы вперед. К тому же не было гарантии, что оставленная здесь еда не попадет в руки пиратов — вероятность прибытия работорговых судов была слишком велика. Но и оставить людей для защиты острова он тоже не мог. Заставив себя успокоиться, он повернулся к Тритасу с холодным блеском в глазах. Ему нужны были ответы, чтобы принять решение. — Тритас… сделай всё необходимое, чтобы выбить из них правду. У тебя моё полное разрешение. Эйгон проигнорировал хищный блеск в глазах Тритаса. Несколько дней спустя Тритас и его люди добыли нужные сведения. Работорговый флот действительно ожидался, но он опаздывал уже на луну; после отправки судна на разведку выяснилось, что корабли работорговцев прибудут не раньше, чем через пол-луны. Именно поэтому пираты совершили еще один набег на Наат. — Фабиар, — Эйгон обратился к сорокачетырехлетнему капитану-бастарду («драконьему семени»), склонившись над разложенной картой вместе с командирами и рыцарями. — Ты поведешь три корабля с наатийцами обратно на Наат. — Эйгон провел пальцем по карте и остановился на острове. — Нам потребуется три-четыре дня, чтобы добраться до Красного Разлома, — сказал Принц, указывая на следующее пиратское логово в этой проклятой цепи островов. Это была небольшая база, скорее перевалочный пункт перед Талоном — главным невольничьим рынком Базиликовых островов. — Путь до Наата и обратно при полных парусах займет у тебя одиннадцать дней. Этого времени хватит, чтобы догнать нас, когда мы двинемся на Талон. Эйгон поднял взгляд, изучая лица своих людей. Они не ожидали, что рабы будут в столь плачевном состоянии. Они надеялись — пусть и со слабой надеждой, — что среди них найдутся сотни воинов. Вместо этого они получили лишь сотню тех, кто мог худо-бедно сражаться, и еще сотню тех, кому можно было доверить лук — и то лишь к моменту подхода к Талону. Теперь им придется быть осторожнее, даже с их превосходными доспехами и оружием. Они уже потеряли почти три десятка человек при штурме пляжа, и еще пять десятков были ранены — большинство из них не смогут сражаться еще много месяцев. — Слушаюсь, — со вздохом произнес Фабиар, но тут же добавил решительнее: — Слушаюсь, мой Принц. Я всё исполню. — Хорошо, — кивнул Эйгон. На этих трех кораблях по пути к Наату останутся практически одни матросы, и отсутствие этих судов будет ощутимым. Самые слабые женщины и дети наатийского происхождения отправятся домой первыми как наиболее уязвимые. К счастью, оставшиеся наатийцы отнеслись к этому с пониманием. По правде говоря, они были просто счастливы, что Эйгон и его люди не оказались новыми работорговцами. Вооружившись трофейным оружием и имея в распоряжении несколько сотен мужчин, не столь ослабленных голодом, они верили, что смогут защитить себя, если придут корабли работорговцев. Впрочем, несколько наатийцев решили примкнуть к флоту — в основном молодые люди, охваченные тем самым порывом, что знаком каждому юноше. Эйгон решил использовать эту возможность, чтобы узнать больше об их народе и культуре. — Если мы встретим еще такие… лагеря, мой Принц? — пристально спросил сир Галеанис, добавив: — Мы не можем продолжать в том же духе. — Мы также не можем ничего не делать, сир, — нахмурившись, заметил сир Доррик, недавно посвященный в рыцари юноша, впечатливший Эйгона своим интуитивным чутьем в тактике. — Я не говорю «ничего не делать», — прищурился Галеанис. — Я лишь говорю, что мы не можем бесконечно отсылать корабли и людей. Только на этом острове была тысяча пиратов — больше, чем говорили наши доносчики. Кто знает, может, на других островах их будет вдвое или впятеро больше? Чем больше у нас кораблей, тем больше у нас шансов. — Довольно, — строго пресек Эйгон, не давая разговору перерасти в спор. — Вы оба правы. Мы не можем повторять это снова. Не в том случае, если мы хотим полностью уничтожить пиратов и покончить с их угрозой раз и навсегда. Эйгон мрачно встретился взглядом с каждым. — А это значит, что мы должны выполнить поставленную задачу как можно быстрее и эффективнее. — Его палец прочертил путь от острова к острову, пока кулак не припечатал центр Базиликовых островов. — Только так мы сможем гарантировать, что эти люди останутся свободными и живыми. Эйгон увидел согласие на их лицах: кто-то кивал мрачно, кто-то решительно, но общая клятва, связывавшая их, подтвердилась. Принц повернулся к сиру Тритасу. — Яма вырыта? — спросил он обманчиво спокойным голосом. — Да, мой Принц, — подтвердил Тритас. Эйгон кивнул, и его глаза стали холодными: — Значит, на рассвете приговор будет приведен в исполнение. На этой ноте он закончил собрание. Наступил рассвет. Кусачий ночной холод еще не отступил, когда пиратов погнали в яму. Они были напуганы и прекрасно понимали, что скоро умрут. Кто-то молил о пощаде. Кто-то смотрел с ненавистью. Кто-то выглядел совершенно сломленным. Низкое рычание Мисарагорна, когда тот склонил голову рядом с Эйгоном, заставило песок под ногами дрожать, но Принц не обратил на это внимания, не отрывая взгляда от переполненной ямы. Не все шли на этот марш смерти смиренно. Части тех, кто сопротивлялся, теперь переваривались в желудке Мисарагорна. Похоже, пираты решили, что смерть в драконьем пламени предпочтительнее перспективы быть перекушенным пополам и наблюдать, как твою нижнюю часть зажаривают и съедают у тебя на глазах. Собралась толпа. Толпа несостоявшихся рабов и толпа его людей. Все молчали. Все ждали. Эйгон заставил их подождать еще немного. Его взгляд скользил от одного пиратского лица к другому — все они были раздеты почти донага. Его пугало спокойствие, которое он чувствовал… та уверенность, что поселилась внутри него, несмотря на массовое убийство, до которого оставалось всего одно слово. Разве он не должен дрожать? Разве не должен неистовствовать и кричать на самого себя, на весь мир за то, что он собирается сделать? Они были мразью. Мерзкими, садистскими и ничтожными существами. Но всё же — людьми. Людьми в самом ужасном смысле, но всё же. Где был его внутренний голос, кричащий, что это неправильно? Почему он молчал? Мисарагорн снова зарычал, и из его пасти вырвались языки синего пламени. Эйгон взглянул на своего дракона, встретившись взглядом с огромным глазом второй половины своей души. Бессловесный диалог между ними длился, казалось, целую вечность, пока наконец Эйгон не отвел взгляд и не повернулся к пиратам — к тем, кто скулил и молил, и к тем, кто просто смотрел в пустоту. — Дракарис. Вырвался поток синего пламени. Звук его был столь же величественным, сколь и ужасающим. Воздух вокруг замерцал и исказился от жара. Эйгон почувствовал, как его доспехи нагреваются от одной лишь близости к огню, но жар никогда не касался его самого, никогда не причинял вреда. Крики были воплощением самой агонии: сначала человеческие голоса, затем искаженные звуки плавящихся гортаней. Но почти так же быстро, как крики начались, они и смолкли. Мучения кончились. Одним-единственным потоком пламени за несколько мгновений было оборвано более сотни жизней. По команде… Из-за Одного-единственного слова.